Знай, о господин мой и владыка всякой благотворительности, что я всю жизнь занимался изготовлением канатов и веревок, работая с коноплей, как трудились до меня мои предки. И того, что я зарабатывал этим ремеслом, едва хватало, чтобы прокормиться вместе с женой и детьми. Но из-за отсутствия способностей к другой профессии я довольствовался, не слишком ропща на судьбу, тем немногим, что даровал нам Воздаятель, и приписывал свое несчастье только моему недостатку знаний и тугости ума. И в этом я не ошибался, должен признаться со смирением перед Повелителем умов. Но, о господин мой, острый ум никогда и не был первым достоинством канатчиков, работающих с коноплей, и его избранное место не могло находиться под тюрбаном канатчика, работающего с коноплей. И потому в любом случае мне оставалось только есть хлеб Аллаха, не высказывая невыполнимых желаний вроде попытки взобраться одним прыжком на вершину горы Каф[57].

Так вот в один из дней, когда я сидел в своей лавке с пеньковой веревкой, привязанной к пальцу ноги моей, и уже заканчивал ее плести, я увидел двух богатых жителей моего квартала, которые обычно приходили и сидели на скамейке перед моей лавкой, чтобы поговорить о том о сем, вдыхая вечерний воздух. И эти два знатных человека из моего района были дружны и любили поболтать между собой, перебирая свои янтарные четки. Но никогда еще им не случалось во время своих оживленных бесед перебивать друг друга или отказываться от тех любезностей, которые один друг обязан оказывать другому, вовсе нет. Когда один говорил, другой слушал, и наоборот. Из-за этого их речи всегда звучали разумно, а сам я, несмотря на свою малую сообразительность, мог извлекать пользу из таких красивых речей.

И в тот день, как только они отдали мне свой «салам» и я вернул его им как подобает, они заняли свое обычное место перед моей лавкой и продолжили беседу, которую они уже начали во время прогулки. И один из них, которого звали Си Саад, сказал другому, которого звали Си Саади:

— О друг мой Саади! Человек может быть счастлив в этом мире только до тех пор, пока у него есть имущество и большие богатства, чтобы жить вне зависимости от кого бы то ни было. А бедные бедны только потому, что родились в нищете, передаваемой от отца к сыну, или, родившись с богатством, они потеряли его из-за блуда, разврата, из-за каких-то дурных дел или просто благодаря одной из тех смертей, против которых бессильно любое существо. В любом случае, о Саади, по-моему, бедные люди бедны только потому, что они не могут собрать достаточно большую сумму денег, которая позволила бы им посредством какого-либо коммерческого дела, начатого в нужный момент, окончательно обогатиться. И я полагаю, что, если, став богатыми, они достойно воспользуются своим богатством, они не только останутся богатыми, но со временем и значительно приумножат его.

На что Саади ответил:

— О друг мой Саад! Скажу не для того, чтобы просто противоречить тебе, но, клянусь Аллахом, я не согласен с тобой. И прежде всего я не уверен, что вообще лучше жить в достатке, чем в бедности. Ведь богатство само по себе не имеет ничего, чем оно могло бы искушать душу без особых претензий. Оно лишь полезно для того, чтобы облегчать окружающую жизнь. Но какие у него недостатки! Разве мы сами не знаем об этом, мы, у которых ежедневно набирается столько хлопот и столько неприятностей?! И жизнь нашего друга Хасана-канатчика, что сидит здесь перед нами, не длиннее и не лучше ли в целом нашей? И потом, о Саад, ты предполагаешь, что бедняк может стать богатым, но я не уверен, что это так легко может произойти. Я полагаю, это редкий случай, ибо дело это зависит от множества обстоятельств и редко выпадающих шансов, и мы могли бы долго спорить на эту тему. Со своей стороны, я считаю, что бедняк, лишенный каких-либо начальных денег, имеет такие же шансы разбогатеть, как если бы у него их было совсем немного. Я хочу сказать, что он может без начальных средств стать безмерно богатым в одночасье, не прилагая к этому ни малейшего труда, просто потому что это записано в судьбе его. Вот почему я считаю, что экономить в ожидании плохих дней совершенно бесполезно, потому что плохие дни, как и хорошие, нам ниспосланы Аллахом, и это неправильно — скупиться и экономить добро, которое дает нам Воздаятель изо дня в день, стараясь отложить излишки на черный день. Избыток, о Саад, если он существует, должен переходить к беднякам по воле Аллаха, а держать его при себе — значит не верить в великодушие Всевышнего. Что же касается меня, о друг мой, то не проходит и дня, чтобы я не проснулся и не сказал себе: «Радуйся, о Си Саади, ибо кто знает, чем окажется сегодня благодеяние Господа твоего!» И никогда не обманывала меня моя вера в воздаяние. И потому за всю свою жизнь я ни разу не работал и не беспокоился о завтрашнем дне. Таково мое мнение.

Услыхав эти слова своего друга, благородный Си Саад ответил:

— О Саади, я вижу, что в текущий момент было бы действительно бесполезно продолжать оспаривать мое мнение. Вот почему, вместо того чтобы бессмысленно спорить, я предпочитаю поставить опыт, который сможет убедить тебя в превосходстве моего взгляда на жизнь. Я хочу без промедления отправиться на поиски по-настоящему бедного человека, рожденного таким же бесшабашным отцом, как и он сам, которому я дам крупную сумму денег, которая послужит ему исходным капиталом. И поскольку человек, которого я выберу, должен быть честным, опыт докажет, кто из нас двоих прав: ты, который все ждет милости от судьбы, или я, который считает, что нужно самому строить жизнь свою.

И Саади на это ответил:

— Хорошо придумано, о друг мой! Но чтобы найти бедного и честного человека, о котором ты говоришь, нам не нужно далеко ходить. Это наш друг Хасан-канатчик, который действительно находится в трудных жизненных обстоятельствах. И твоя щедрость не может упасть на более достойную голову.

Но, дойдя до этого места в своем рассказе, Шахерезада увидела приближение утра и скромно умолкла, не желая продолжать его в эту ночь.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она продолжила:

Разве нам нужно долго искать его? Ведь это наш друг Хасан-канатчик, который действительно находится в трудных жизненных обстоятельствах. И твоя щедрость не может упасть на более достойную голову. И Саад ответил:

— Клянусь Аллахом! Ты говоришь правду. И это простая забывчивость с моей стороны, что я хотел искать в другом месте то, что у нас под рукою.

И он повернулся ко мне и сказал:

— Йа Хасан, я знаю, что у тебя большая семья, у которой много ртов и зубов, и что ни один из пятерых детей, которых дал тебе Даритель, еще не в том возрасте, чтобы помогать тебе в чем-то. С другой стороны, я знаю, что, хотя сырая конопля и не слишком дорога, в настоящее время на базаре все же нужно иметь хоть какие-то деньги, чтобы купить ее. А чтобы иметь деньги, надо экономить. И экономия вряд ли возможна в таком домашнем хозяйстве, как твое, где вклад меньше, чем расходы. Итак, йа Хасан, чтобы помочь тебе выбраться из нищеты, я хочу пожертвовать тебе сумму в двести золотых динаров, которая послужит вкладом для расширения твоей торговли веревками и канатами. Так скажи мне, что ты действительно сможешь с этой суммой в двести динаров избавиться от неприятностей и начать зарабатывать деньги ловко и с мастерством!

И я, о эмир правоверных, ответил:

— О господин мой, да продлит Аллах жизнь твою и вернет тебе в сотню раз больше того, что предлагает мне твое милосердие! И поскольку ты снизошел до меня, я осмелюсь сказать тебе, что зерно в моей земле падает на плодородный слой и что, даже если в моих руках окажется гораздо меньшая сумма, ее будет достаточно не только для того, чтобы я стал таким же богатым, как главные канатчики моего ремесла, но даже для того, чтобы я стал более богатым, чем все канатчики, собравшиеся в этом многонаселенном и великом городе Багдаде. Если, однако, Аллах будет благоволить мне. Иншаллах!

И тогда Саад, очень довольный моим ответом, сказал мне:

— Ты внушаешь мне большое доверие, йа Хасан! — И он достал с груди своей кошелек, который он вложил мне в руки, сказав: — Возьми этот кошелек. В нем двести динаров, о которых я говорил. Воспользуйся им счастливо и разумно и найди в них зародыш богатства. И знай, что я и мой друг Си Саади будем чрезвычайно рады узнать однажды, что ты стал счастливее в достатке, чем был в лишениях.

Тогда я, о мой повелитель, взяв кошелек, дошел до пределов радости. И мое волнение было таково, что я не мог заставить язык свой произнести слова благодарности, которые было бы весьма уместно произнести в подобном случае, но мне хватило присутствия духа, чтобы склониться до земли и взяться за край одеяния моего благодетеля, который я поднес к губам своим и ко лбу. Однако он поспешил скромно отнять его от меня и отошел в сторону. И в сопровождении своего друга Си Саади он встал, чтобы продолжить прерванную прогулку.

Что же касается меня, то, когда они удалились, первой мыслью, которая, естественно, пришла мне в голову, было поискать, где бы я мог спрятать кошелек с двумястами динарами, чтобы они были в полной безопасности. И поскольку в моем бедном домике, состоящем из одной комнаты, у меня не было ни шкафа, ни даже запаха шкафа, ни ящика, ни сундучка, ни чего-либо подобного, где можно было бы спрятать вещь, я был крайне озадачен и подумал о том, что можно зарыть эти деньги в каком-нибудь пустынном месте за городом, пока я не найду способ, как пустить их в оборот. Однако я передумал, представив, что мой тайник по неосторожности может быть обнаруженным и что меня самого может заметить какой-нибудь пахарь. И тут же мне пришла в голову мысль, что лучше всего спрятать кошелек в складках моего тюрбана. И я встал, закрыл за собой дверь лавки и развернул свой тюрбан во всю длину. И я начал с того, что вытащил из кошелька десять золотых монет, которые отложил на расходы, а остальные вместе с кошельком завернул в складки полотна, начав складывать его с конца. И я свернул таким образом свой тюрбан в четыре идеально сочетающихся оборота и снова надел его на голову, и тогда мне стало легче дышать.

Так вот, завершив эту работу, я снова открыл дверь своей лавки и поспешил на базар, чтобы запастись всем необходимым. Сначала я купил себе изрядное количество конопли, которую привез в свою лавку. После чего, поскольку мы давно не видели мяса в доме, я пошел в мясную лавку и купил плечо ягненка. И я пошел в дом, чтобы отдать жене своей это плечо ягненка, чтобы она подала нам его с помидорами. И я заранее радовался радости детей моих при виде этого вкусного блюда.

Но, о мой повелитель, мои мечты были слишком хороши, чтобы остаться без наказания. Потому что это плечо я положил себе на голову и, несся его таким образом, размахивал руками, потеряв всякий ум в мечтах о богатстве. И вот голодный ястреб вдруг бросился на плечо ягненка и, прежде чем я успел поднять руку или сделать хоть малейшее движение, схватил его вместе с моим тюрбаном и со всем тем, что в нем было. И он улетел, держа плечо в клюве, а тюрбан в когтях.

А я при виде этого принялся издавать такие ужасные вопли, что живущие по соседству мужчины, женщины и дети вошли в мое положение и присоединились к моим крикам, чтобы напугать вора и заставить его отпустить свою добычу. Однако наши крики, вместо того чтобы заставить его сделать это, только побудили ястреба участить взмахи крыльями. И вскоре он исчез в воздухе вместе с моим добром и шансом разбогатеть.

И я, сильно разочарованный и опечаленный, вынужден был купить себе еще один тюрбан, что еще уменьшило количество тех десяти золотых динаров, которые я позаботился вытащить из кошелька и которые стали всем моим имуществом. Однако, поскольку я уже потратил значительную часть своих запасов конопли, того, что у меня оставалось, было далеко не достаточно, чтобы теперь я мог рассчитывать на свое богатство в будущем. И конечно, больше всего меня огорчила мысль, что мой благодетель Си Саад будет весьма расстроен оттого, что он так неудачно выбрал человека, которому можно было доверить размещение своих денег, надеясь на успех задуманного опыта. Кроме того, я подумал, что, узнав об этом несчастном происшествии, он, может быть, посмотрит на него как на выдумку с моей стороны и изольет на меня свое презрение.

В любом случае, о мой повелитель, покуда у меня были те немногие динары, что остались после похищения ястреба, мы не слишком жаловались на жизнь. Однако, когда они закончились, мы вскоре снова впали в то же ничтожество, что и раньше, и я был совершенно бессилен, чтобы вытащить себя из этого состояния. И все же я удержался от ропота против повелений Всевышнего и подумал: «О бедняга, Воздаятель послал тебе добро в то время, когда ты меньше всего этого ожидал, и он отнял его у тебя почти в то же самое время, потому что на то Его воля и это право принадлежит Ему! Смирись же перед Его указами и подчинись Его воле!» И пока я пребывал в таких чувствах, жена моя, которой я не мог не рассказать о своей утрате, когда она подошла ко мне, была совершенно безутешна. И к несчастью, оказавшись в постигшей меня беде, я также не мог не рассказать своим соседям, что, потеряв свой тюрбан, я потерял сто девяносто золотых динаров, и мои соседи, которым давно была известна моя бедность, смеялись над моими словами вместе со своими детьми, пребывая в убеждении, что потеря моего тюрбана свела меня с ума. А женщины, проходя мимо меня, говорили, смеясь:

— Это тот, кто позволил улететь своему разуму вместе с тюрбаном!

Вот и все, что случилось тогда со мною.

Так вот, о эмир правоверных, прошло около десяти месяцев, с тех пор как ястреб вверг меня в это несчастье, когда два закадычных друга, Саад и Саади, вздумали прийти ко мне и спросить, как я воспользовался кошельком с двумястами динарами.

И Саад сказал тогда Саади:

— Я уже несколько дней думаю о нашем друге Хасане, радуясь тому удовлетворению, которое я получу от того, что стану свидетелем успеха нашего опыта. И ты увидишь в нем такую большую перемену, что нам будет трудно его узнать.

И поскольку они были уже совсем близко от лавки, Саади ответил, улыбаясь:

— Клянусь Аллахом! Мне кажется, о мой друг Саад, ты хочешь съесть огурец до того, как он созреет. Что касается меня, то я думаю, что собственными глазами уже вижу Хасана, сидящего, как обычно, с веревкой, привязанной к ноге его, и никаких заметных изменений в моем взгляде на него я не замечаю. Ибо он так же бедно одет, как и раньше, и единственное отличие, которое я вижу, что тюрбан его менее отвратителен и грязен, чем полгода назад. Впрочем, посмотри сам — и ты увидишь, что я говорю правду.

Вслед за этим Саад, уже стоявший перед моей лавкой, осмотрел меня и увидел, что мое состояние не изменилось, а мой внешний вид не улучшился. И оба друга вошли ко мне, и после обычных приветствий Саади сказал мне:

— Эй, Хасан, почему у тебя такое грустное выражение лица? Без сомнения, твои дела доставляют тебе много хлопот, и перемена в твоей жизни печалит тебя.

Я же, опустив глаза, уныло отвечал:

— О мои хозяева, да продлит Аллах жизнь вашу, но судьба моя всегда является моим врагом, и мои скорби настоящего еще хуже, чем скорби прошедшего. Что же касается того доверия, которое мой господин Си Саад оказал рабу своему, то оно не оправдано, но не в силу поступков твоего раба, а в силу коварства судьбы.

И я рассказал им историю своего приключения во всех ее подробностях, как я рассказал ее тебе, о эмир правоверных. Но повторять ее бесполезно.

И когда я закончил свое повествование, то увидел, что Саади лукаво улыбается, глядя на разочарованного Саада. Затем наступило мгновение молчания, после которого Саад сказал мне:

— Конечно, результат не такой, как я ожидал, но я не стану тебя упрекать, хотя эта история с ястребом довольно странная, и я могу с полным правом оспорить ее и заподозрить тебя в том, что ты развлекался, пировал и беспечно поступал с деньгами, которые я дал тебе для совершенно иного использования. В любом случае я хочу еще раз попытать счастья с тобой и вручить тебе вторую сумму, равную первой, потому что я не хочу, чтобы мой друг Саади выиграл лишь после одной попытки с моей стороны.

И, сказав так, он отсчитал мне двести динаров и сказал:

— Мне хочется верить, что на этот раз ты не спрячешь эти деньги в свой тюрбан.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И мне хочется верить, что на этот раз ты не спрячешь эти деньги в свой тюрбан.

И когда я уже взял его руки, чтобы поднести их к своим губам, он оставил меня и ушел со своим другом. Однако я не стал возвращаться к работе после их ухода и поспешил закрыть лавку и вернуться домой, зная, что в этот час не рискну встретиться там с женой и детьми. И я отложил десять золотых динаров из двухсот, а остальные сто девяносто завернул в тряпку, которую завязал в узелок. И теперь оставалось только найти безопасное место, где можно было их спрятать. Поэтому после долгих раздумий я решил положить узелок на дно кувшина, полного отрубей, где, как я думал, его никто и не подумает искать. И, поставив кувшин обратно в угол, я вышел, в то время как жена моя вернулась готовить еду. И я сказал ей, уходя, что пройдусь по лавкам, торгующим коноплей, и вернусь к обеду.

Так вот, в то время, пока я был на базаре, чтобы сделать покупки, продавец щелока для мытья волос, который женщины используют в хаммаме, появился на нашей улице и огласил его криком, расхваливая свой товар. И жена моя, которая уже давно не ухаживала за своими волосами, подозвала этого продавца. Однако, поскольку денег у нее не было и она не знала, как ей расплатиться, она подумала про себя: «Этот кувшин, который стоит здесь уже давно, нам пока не нужен, поэтому я отдам его продавцу в обмен на его щелок для мытья волос». Так оно и случилось. И продавец, согласившись на этот обмен, заключил с ней сделку. И он унес кувшин со всем его содержимым.

Что же касается меня, то в час трапезы я вернулся домой нагруженный коноплей. И я притащил ее столько, сколько мог унести, и я закинул ее в кладовку, которую держал для этой цели в доме. Потом я поспешил бросить мимоходом взгляд в сторону кувшина, в котором находились мои надежды на будущее. И я увидел то, что увидел. И я поспешно спросил свою жену, почему она убрала кувшин с его обычного места. И она спокойно ответила мне, рассказав о заключенной сделке. И тут словно смерть вошла в душу мою. И я рухнул на пол, как человек, охваченный головокружением. И я воскликнул:

— Изыди от меня, о женщина! Ты только что променял мою судьбу, свою судьбу и судьбу наших детей на какой-то щелок, чтобы вымыть волосы! На этот раз мы пропали безвозвратно!

И в коротких словах я рассказал ей о случившемся. И в отчаянии она принялась рыдать, бить себя в грудь, рвать на себе волосы и одежду. И она восклицала:

— О несчастье! Оно случилось по моей вине! Я продала судьбу наших детей какому-то продавцу дрянного щелока, и я его совсем не знаю. Он впервые появился на нашей улице, и я никогда больше не смогу найти его, особенно теперь, когда он найдет спрятанное в кувшине.

Затем, поразмыслив, она принялась упрекать меня в моей неразумности в таком важном деле, и она говорила мне, что этого несчастья, несомненно, удалось бы избежать, если бы я поделился с ней своим секретом.

И к тому же было бы слишком долго рассказывать тебе, о мой повелитель, тебе, не знающему, сколь красноречивы бывают женщины в скорби, все то, что душевная боль вложила ей тогда в уста. И я не знал, как ее успокоить, и сказал ей:

— О дочь моего дяди, уймись, ради Аллаха! Ты же не видишь, что своими криками и плачем ты привлекаешь всех соседей, а им незачем знать об этом втором нашем позоре, когда им без того хватает насмешек, чтобы смеяться над нами и унижать нас из-за того ястреба. И на этот раз, насмехаясь над нашей простотой, они удвоят свое удовольствие. Поэтому нам, уже вкусившим горечь насмешек, лучше скрыть эту утрату и терпеливо переносить ее, подчиняясь воле Всевышнего. Впрочем, благословим Его за то, что Он любезно изъял из даров Своих всего сто девяносто динаров, оставив нам десять, использование которых не преминет принести нам некоторое облегчение.

Однако, какими бы разумными ни были мои доводы, они плохо действовали на мою жену. И лишь со временем мне удалось утешить ее, сказав:

— Мы бедняки, это правда. Но посмотри на богачей, чего у них в жизни больше, чем у нас? Разве мы не дышим тем же воздухом? Разве мы не наслаждаемся одним и тем же небом и светом? И в конце концов, не умирают ли они так же, как мы?

И, говоря так, о мой повелитель, я в конце концов убедил в этом не столько ее, сколько себя. И я продолжал свою работу с таким же легким сердцем, как будто с нами и не случились эти два ужасные приключения.

И все же оставалась одна вещь, которая продолжала меня огорчать: я волновался, когда спрашивал себя, как смогу выдержать появление Си Саада, моего благодетеля, когда он придет ко мне справиться о судьбе двухсот золотых динаров. И эта мысль омрачала жизнь мою.

Наконец настал тот страшный день, и я оказался перед лицом обоих друзей. И Саад, промедлив так долго и не навещая меня до этого дня, несомненно, говорил Си Саади: «Давай не будем спешить, чтобы найти Хасана-канатчика, ибо чем дольше мы будем откладывать наш визит, тем богаче он станет и тем более я буду этим удовлетворен». А Саади, я полагаю, отвечал ему с улыбкой: «Клянусь Аллахом! Я совершенно с тобой согласен. Только я твердо верю, что бедному Хасану предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем он доберется до того места, где его ждет богатство. Однако вот мы прибыли. Пусть теперь он сам расскажет нам, где его богатство».

А я, о эмир правоверных, был так растерян, что у меня было только одно желание — спрятаться от их взглядов; и я всеми силами хотел увидеть, как земля раскрывается и проглатывает меня. Поэтому, когда они оказались перед моей лавкой, я сделал вид, что не замечаю их, и продолжал делать вид, что целиком поглощен работой. И я поднял глаза, чтобы посмотреть на них, только когда они отдали мне свой «салам», и я был вынужден вернуть его им.

И чтобы мои мучения и моя досада не продлились долго, я даже не стал дожидаться, пока они начнут расспрашивать меня, а решительно повернулся к Сааду и рассказал ему со вздохом о втором несчастье, которое случилось со мной, а именно о кувшине, в котором я спрятал свой кошелек, и о сделке, заключенной моей женой, решившей приобрести небольшое количество щелока, чтобы вымыть и привести в порядок свои волосы. И, почувствовав от этого некоторое облегчение, я опустил глаза, вернулся на свое место и снова принялся за работу, привязав моток конопли к большому пальцу своей левой ноги. И я подумал при этом: «Я сказал то, что должен был сказать, и только Аллах знает, что теперь произойдет».

И вот Саад, который умел держать себя в руках, отнюдь не стал гневаться на меня или оскорблять меня, называя лжецом и недобросовестным человеком, и он не предавался ни малейшей досаде за то, что судьба с такой настойчивостью доказывает его неправоту. Нет, он просто сказал мне:

— В конце концов, Хасан, вполне возможно, что все, что ты мне там рассказываешь, — правда, и вторая денежная помощь ушла, как ушла и ее сестра. И все же, по правде говоря, немного удивительно, что ястреб и продавец щелока оказались в нужном месте как раз в тот момент, когда ты отвлекся или отсутствовал, чтобы утащить то, что было так хорошо спрятано. Во всяком случае, отныне я отказываюсь от попыток новых опытов. — Затем он повернулся к Си Саади и сказал ему: — О Саади, я тем не менее настаиваю на том, что без денег нет ничего невозможно и что бедняк останется бедняком до тех пор, пока он своим трудом не заставит судьбу быть к нему благосклонной.

Однако Саади ответил:

— Как ты ошибаешься, о великодушный Саад! Ты не колеблясь, чтобы возобладало твое мнение, отдал четыреста динаров: одну половину ястребу, а другую — продавцу щелока для мытья волос. Что ж, действуя со своей стороны, я не буду так щедр, как ты. Однако я хочу, в свою очередь, попытаться доказать тебе, что игра судьбы — единственный закон нашей жизни, и указки судьбы — единственные приметы удачи или несчастья, на которые мы можем полагаться.

Затем он повернулся ко мне и, показывая мне большой кусок свинца, который он только что подобрал с земли, сказал:

— О Хасан, до сих пор удача бежала тебя, но я хотел бы помочь тебе, как это сделал мой щедрый друг Си Саад. Но Аллах не соблаговолил наградить меня таким же богатством, и все, что я могу дать тебе, — это кусок свинца, который, без сомнения, потерял какой-нибудь рыбак, вытаскивая на берег свои сети.

При этих словах Си Саади его друг Си Саад рассмеялся, полагая, что он хочет со мной пошутить. Однако Саади не обратил на это никакого внимания и с серьезным видом протянул мне кусок свинца, сказав при этом:

— Возьми, и пусть Саад смеется, ибо настанет день, когда этот кусок свинца, если таково веление судьбы, будет тебе полезнее, чем все серебро из рудников.

И я, зная, каким хорошим человеком был Саади и как велика была его мудрость, не посмел обидеть его, высказав какие-либо возражения. И я взял кусок свинца, который он мне протягивал, и аккуратно завернул его в свой пустой пояс. И я не преминул горячо поблагодарить его и за добрые пожелания, и за добрые намерения. И тут оба друга покинули меня, чтобы продолжить прогулку, а я снова принялся за работу.

А когда вечером я вернулся домой и после трапезы разделся, чтобы лечь спать, я вдруг почувствовал, как что-то покатилось по полу. И, разыскав и подобрав это что-то, я обнаружил, что кусок свинца выпал из моего пояса. И, не придавая этому ни малейшего значения, я положил его на первое попавшееся место и растянулся на матрасе, где не замедлил заснуть.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Положил я кусок свинца на первое попавшееся место и растянулся на матрасе, где не замедлил заснуть.

Но в ту ночь, проснувшись по привычке своей рано, рыбак из моих соседей, осмотрев свои сети, прежде чем загрузить их на спину, обнаружил, что в них не хватает куска свинца как раз в том месте, где отсутствие свинца является серьезным недостатком для нормальной работы его приспособлений к добыванию хлеба насущного. И поскольку у него не было под рукой запасных грузил и вряд ли ему удалось купить их на базаре, учитывая, что все лавки были закрыты, он был в большом недоумении, думая, что, если он не отправится на рыбалку за два часа до рассвета, ему нечем будет накормить семью свою на следующий день. И тогда он решился сказать жене своей, чтобы она, несмотря на неподходящий час и неудобства, разбудила своих ближайших соседей и изложила им это дело, умоляя их найти ему кусок свинца, который заменил бы отсутствовавший в его сети.

И поскольку мы были ближайшими соседями рыбака, женщина постучала в нашу дверь, думая, наверное: «Я хочу попробовать попросить свинца у Хасана-канатчика, хотя по опыту знаю, что именно к нему надо идти, когда ничего не нужно». И она продолжала стучать в дверь, пока я не проснулся. И я крикнул:

— Кто там, у двери?

И она ответила:

— Это я, дочь дяди рыбака такого-то, соседа твоего! О Хасан, лицо мое почернело оттого, что я так беспокою тебя во сне, но речь идет об отце моих детей, и я вынудила душу свою к этому бесчинному поступку. Извини нас, милостивый сосед, и скажи мне, чтобы я не задерживала тебя дольше, заставив встать с постели, не найдется ли у тебя кусочка свинца одолжить моему мужу, чтобы он примотал его к своим сетям.

И тут я вспомнил про кусок свинца, который дал мне Саади, и подумал: «Клянусь Аллахом! Я не мог бы воспользовался им лучше, нежели оказав услугу соседу своему». И я ответил соседке, что у меня есть кусок свинца, который точно подойдет, и я пошел, нащупал этот кусок и передал его жене, чтобы та сама отдала его соседке.

И бедная женщина, обрадованная, что не напрасно пришла и небезрезультатно вернется домой, сказала жене моей:

— О соседка наша! Это большое одолжение, которое шейх Хасан делает нам этой ночью, и взамен вся рыба, которую мой супруг выловит с первого броска своих сетей, будет приписана вам на удачу, и мы завтра принесем ее вам.

И она поспешила передать кусок свинца нашему соседу-рыбаку, который тотчас же собрал сети свои и отправился на рыбалку по обычаю за два часа до рассвета.

Так вот, первый заброс сетей на нашу удачу принес только одну рыбу. Однако рыба эта была длинная, больше локтя, и довольно крупная. И рыбак, сосед наш, отложил ее в свою корзину и продолжил свой промысел. Но из всей рыбы, которую он добыл, ни одна не могла сравниться с первой по красоте и размерам. Поэтому, когда он закончил свой промысел, его первой заботой, перед тем как отправиться на базар, чтобы продать улов свой, было положить обещанную рыбу на слой пахучей листвы и принести ее нам со словами:

— Да сделает Аллах ее вкусной и радостной для вас! — И при этом он добавил: — Прошу вас принять этот дар, хотя он и недостаточно пристоен! Извините, о соседи! Но это ваша удача, мой первый улов!

А я же ответил:

— Это сделка, в которой ты сам себя обманываешь, о сосед! Потому что впервые мы получаем рыбу такой красоты и такой цены за кусок свинца, который едва ли стоит несколько медных монет. Но мы принимаем ее от тебя в подарок, чтобы не причинять тебе неприятностей и потому что ты делаешь это от дружеского и щедрого сердца.

И мы обменялись еще несколькими любезностями, и он ушел.

А я передал жене своей рыбу нашего соседа-рыбака, сказав ей:

— Видишь, о женщина, Саади не ошибся, когда сказал мне, что кусок свинца может быть мне полезнее, если пожелает Аллах, чем все золото Судана! Смотри, какая рыба! Такой никогда не было на столе у эмиров и царей!

И супруга моя, хотя и сильно обрадовалась при виде этой рыбы, тем не менее возразила мне:

— Да, клянусь Аллахом! Но что же мне с ней делать? У нас нет жаровни, у нас нет латки, достаточно большой, чтобы приготовить ее целиком.

А я отвечал:

— Это неважно. Не беспокойся, мы и так ее прекрасно съедим, будь она целой или разрезанной на кусочки. Так что не бойся пожертвовать внешним видом этой рыбы и не бойся разрезать ее на куски, чтобы сварить их потом с приправами.

И жена моя, разрезав рыбу посередине, вытащила ее внутренности и увидела посреди них что-то ярко сверкавшее. И она вытащила это что-то, обмыла в ведре — и мы увидели кусок стекла, большой, как голубиное яйцо, и прозрачный, как вода, стекающая со скалы. И после того как мы насмотрелись на него, мы отдали этот кусок стекла нашим детям, чтобы они сделали из него себе игрушку и не мешали матери своей, которая прекрасно приготовила нам рыбу.

Однако этим же вечером во время трапезы жена моя обнаружила, что, хотя она еще не зажгла масляную лампу, нашу комнату стал освещать какой-то странный свет. И она огляделась по сторонам, чтобы понять, откуда исходит этот свет, и увидела, что он исходит из стеклянного яйца, оставленного детьми на полу. И она взяла это яйцо и положила его на край полки, на обычное место для лампы. И мы были на пределе изумления, увидав живость исходящего от него света, и я воскликнул:

— Клянусь Аллахом! О дочь моего дяди, смотри, кусок свинца Си Саади не только кормит нас, но и освещает, и отныне он избавит нас от покупки масла для лампы!

И, освещенные дивным ясным светом этого стеклянного яйца, мы съели восхитительную рыбу, радуясь двойному благу в этот благословенный день и прославляя Воздаятеля за благодеяния Его. И мы легли спать в ту ночь, довольные своей участью и не желая ничего, кроме как продолжения такой жизни.

Однако на следующий день благодаря длинному языку дочери моего дяди слух об открытии нами этого светящегося стекла в брюхе рыбы не замедлил разнестись по окрестностям. И вскоре к моей жене пришла в гости соседка-еврейка, муж которой был ювелиром на базаре. И после саламов и приветствий с обеих сторон еврейка, долго рассматривавшая стеклянное яйцо, сказала супруге моей:

— О соседка моя, иншаллах! Благодари Аллаха, Который привел меня сегодня к тебе, потому что этот кусок стекла мне нравится и у меня есть примерно такой же, который я однажды купила и который хорошо бы сочетался с этим, поэтому я хотел бы купить его у тебя, и я предлагаю тебе, не торгуясь, огромную сумму в десять динаров из червонного золота.

Однако наши дети, услышав о продаже своей игрушки, стали плакать и умолять мать оставить ее им. И чтобы успокоить их, а также потому, что это яйцо стало для нас лампой, она уклонилась от столь заманчивого предложения, к великому огорчению еврейки, которая ушла весьма опечаленная.

Между тем я вернулся с работы, и жена сообщила мне, что только что произошло. И я ответил ей:

— Конечно, о дочь моего дяди, если бы это стеклянное яйцо не имело какой-либо ценности, эта дочь еврейского племени не предложила бы нам за него сумму в десять динаров. Поэтому я предвижу, что она вскорости к нам вернется, чтобы предложить нам больше. И в зависимости от того, что я увижу, я не буду торопиться, чтобы набить цену.

И тут мне вспомнились слова Си Саади, который предсказал, что кусок свинца может наверняка составить человеку целое состояние, если такова судьба его. И я в полной уверенности стал ждал, когда же наконец явится моя счастливая судьба, которая избегала меня так долго.

И в тот же вечер, как я и предполагал, к моей супруге пришла еврейка, жена ювелира, и после обычных саламов и приветствий сказала ей:

— О соседка моя Айша, как ты можешь презирать дары Воздаятеля? Разве надо презирать их и отвергать хлеб, который я предлагаю тебе за кусок стекла?! Но так как это для блага детей твоих, знай, что я рассказала мужу об этом яйце, и он согласился с моим желанием, потому что я беременна и желания беременных женщин не должны оставаться несбыточными, и он позволил мне предложить тебе двадцать динаров из червонного золота в обмен на твой кусок стекла.

Однако жена моя, получившая мои указания по этому поводу, ответила:

— Валлахи! О соседка, ты заставляешь меня призадуматься. Но в нашем доме у меня нет решающего слова, оно у сына моего дяди, который является хозяином дома и всего его содержимого, и именно к нему надо обращаться. Так что жди его возвращения и сделай ему свое предложение.

И вот когда я вернулся домой, еврейка повторила мне то, что она сказала супруге моей, и добавила:

— Я приношу тебе хлеб для детей твоих, о человек, за кусок стекла. И желание беременной женщины должно быть удовлетворено, и муж мой не хочет обременять свою совесть, отвергая желание беременной женщины, — вот почему он согласился позволить мне предложить тебе этот обмен с такой большой для него потерей.

А я, о мой повелитель, позволив этой еврейке обвинять меня во всем, в чем она хотела меня обвинить, не торопился отвечать ей и заканчивал всякий раз тем, что смотрел на нее, не говоря ни слова и просто кивая головой.

При виде этого иудейка пожелтела лицом, посмотрела на меня глазами, полными недоверия, и сказала:

— Молись своему пророку, о мусульманин!

Я же ответил:

— Да пребудет с ним мир и молитва, о неверующая, и избраннейшие благословения от Единого Бога.

И она возразила:

— Зачем ты смотришь так недобро, о отец детей своих, и зачем хочешь отринуть это благо Воздаятеля, данное дому твоему через нас?!

Я же ответил:

— Блага Аллаха над Его верующими, о дочь неверующих, неисчислимы! Да будет Он прославлен без посредства тех, кто блуждает в потемках!

А она мне сказала:

— Так ты отказываешься от двадцати золотых динаров?

А я снова отрицательно покачал головой.

Тогда она сказала:

— Тогда, о сосед, я предлагаю тебе за твой кусок стекла пятьдесят золотых динаров. Ты доволен?

А я снова с самым отстраненным видом отрицательно покачал головой и отвел глаза.

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я снова с самым отстраненным видом отрицательно покачал головой и отвел глаза.

Тогда жена ювелира подобрала свои юбки, словно собираясь уходить, подошла к двери, протянула руку, чтобы открыть ее и, словно внезапно передумав, повернулась ко мне и сказала:

— Последнее слово: сто золотых динаров! И я еще я не знаю, захочет ли мой муж дать мне такую огромную сумму.

И тогда я снизошел до ответа и сказал ей с деланым равнодушием:

— О соседка, я не хочу видеть, как ты уходишь недовольная, но ты все еще очень далека от своей цели, ибо это стеклянное яйцо, за которое ты предлагаешь мне ничтожную цену в сто динаров, — вещь замечательная, и история его столь же удивительна, как и оно само. И потому и только для того чтобы угодить тебе и нашему соседу и удовлетворить желание беременной женщины, я ограничусь тем, что потребую в качестве цены за это светоносное яйцо сумму в сто тысяч золотых динаров — ни больше ни меньше. Прими это или откажись, потому что другие ювелиры, которые больше знают, чем муж твой, об истинной ценности красивых уникальных вещей, предложат мне больше. Что же касается меня, то клянусь Всеведущим Аллахом, что я не вернусь к торгу и к оценке этой вещи ни для того, чтобы увеличить ее, ни для того, чтобы уменьшить ее. Уассалам!

Когда жена еврея услышала эти слова и поняла их значение, она не нашла, что возразить, и сказала мне, уходя:

— Я не продаю и не покупаю. Это дело моего мужа, и, если его это устраивает, он даст тебе об этом знать. Только пообещай мне набраться терпения и не вступать с другими в переговоры, пока он сам не увидит это стеклянное яйцо.

И я дал ей такое обещание. И она ушла. Так вот после этого спора, о эмир правоверных, я уже не сомневался, что яйцо, которое я считал стеклянным, было самоцветом из морских самоцветов, выпавшим из короны какого-нибудь морского царя. И к тому же я, как и все, знал, какие сокровища лежат в глубинах, о которых говорят дочери моря и морские царевны. И эта находка должна была утвердить меня в этом моем убеждении. И я прославил Воздаятеля, Который через рыбу рыбака вложил в мои руки этот чудесный образец украшений морских юниц. И я решил не отказываться от суммы в сто тысяч динаров, которую я установил для жены еврея, думая при этом, что, если бы я не спешил устанавливать цену, я мог бы, пожалуй, получить от ювелира-еврея и больше. Но поскольку я торжественно установил эту сумму, то не пожелал изменять себе и пообещал придерживаться того, что я озвучил.

И как я и ожидал, ювелир-еврей не замедлил явиться ко мне лично. И у него был хитрый вид, который не сулил мне ничего хорошего, а вместо этого предупреждал, что этот свинский сын собирается использовать все свои приемы, чтобы умыкнуть у меня самоцвет в любом случае. А я же, со своей стороны, насторожился, приняв при этом самый улыбчивый и приветливый вид, и я попросил его занять место на циновке.

И после обычных саламов и приветствий он сказал мне:

— Надеюсь, о сосед, что пенька в наши дни не слишком дорога и что дела твоей лавки благословенны!

И я в том же тоне ответил:

— Благословение Аллаха не оставляет верующих в него, о сосед! Но я надеюсь, что и дела на базаре ювелиров идут тебе на пользу.

И он сказал мне:

— Клянусь жизнью Авраама и Иакова, о сосед, они идут под гору! Они сокращаются! И нам едва хватает на хлеб и сыр.

И мы продолжали беседовать так довольно долго, не затрагивая главного вопроса, который только нас и интересовал, пока еврей, видя, что он ничего не добьется от меня таким образом, не начал первым, сказав мне:

— О сосед, дочь моего дяди рассказала мне о некоем стеклянном яйце, к тому же малоценном, которое служит игрушкой для твоих детей, а ты знаешь, что, когда женщина беременна, к ней приходят порой странные желания. Но к сожалению, мы должны удовлетворять эти желания, даже если они неосуществимы, иначе желаемый предмет может оказаться запечатленным на теле ребенка и тем исказить его. И в данном случае, поскольку желание моей жены остановилось на этом стеклянном яйце, я очень боюсь, что если не удовлетворю его, то увижу, как это яйцо начнет расти на носу нашего ребенка после его рождения или на какой-то другой, более деликатной части его тела, которую приличия не позволяют мне назвать. Поэтому я прошу тебя, о сосед, сначала показать мне это стеклянное яйцо и, в случае если я увижу, что такое яйцо невозможно приобрести на базаре, отдать мне его за разумную цену, которую ты мне укажешь, не слишком пользуясь сложившейся ситуацией.

А я на эти слова еврея ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И я встал и пошел к детям своим, которые играли во дворе с яйцом, о котором идет речь, и взял его из их рук, несмотря на крики и протесты. Затем я вернулся в спальню, где меня ждал еврей, сидя на циновке, и, извинившись, закрыл дверь и окна, чтобы там царила полная темнота. И, сделав это, я вытащил яйцо из-за пазухи и положил его на табурет перед евреем.

И тотчас комната озарилась, словно в ней горело сорок факелов. И еврей при этом взгляде не мог не воскликнуть:

— Это драгоценный камень Соломона, сына Давида, один из тех, что украшают его корону! — И, воскликнув так, он понял, что сказал слишком много, и, спохватившись, добавил: — Но подобные камни мне уже попадались в руки. И поскольку на них не было спроса, я поспешил их перепродать, и с убытком. Увы, почему теперь дочь моего дяди беременна и вынуждает меня обзавестись вещью, которую невозможно продать?! — Потом он спросил меня: — О сосед, сколько ты просишь за это морское яйцо?

И я ответил:

— Оно не продается, о сосед! Но я мог бы отдать его тебе, чтобы удовлетворить желание дочери твоего дяди. И я уже назначил цену этой уступки. Я не отступлю от нее, Аллах свидетель.

И он сказал мне:

— Будь благоразумным, о сын добрых людей, и не разрушай дом мой! Если бы я продал свою лавку и дом свой и продал бы себя на базаре невольников вместе с женой и детьми, я не смог бы собрать ту непомерную сумму, которую ты в шутку установил! Сто тысяч золотых динаров! Йа Аллах! Сто тысяч золотых динаров! О шейх, ни одним меньше, ни одним больше! Ты требуешь моей смерти!

А я, вновь открыв дверь и окна, тихо повторил:

— Сто тысяч динаров, и ни одним больше. Увеличение этой суммы было бы незаконным. Но и ни одним меньше. Только так и никак иначе. — И я добавил: — И еще, если бы я знал, что это чудесное яйцо — самоцвет из морских самоцветов короны Сулеймана ибн Дауда, — да пребудет над ним мир и молитва! — я попросил бы не сто тысяч динаров, а десять раз по сто тысяч и, кроме того, несколько ожерелий и драгоценностей из твоей лавки в качестве подарка моей жене, которая затеяла это дело, разгласив всем о нашей находке. Так что считай себя счастливым, что тебе оно достанется за эту ничтожную цену, о человек, и пойди принеси свое золото.

И ювелир-еврей, с вытянутым до земли носом, видя, что ничего уж не поделать, на мгновение задумался, потом решительно посмотрел на меня и, тяжело вздохнув, сказал:

— Золото у порога! Давай драгоценный камень!

И, сказав это, он высунул голову в окно и крикнул рабу-негру, стоявшему на улице и державшему за уздечку мула, нагруженного несколькими мешками:

— Хей, Мубарак, тащи сюда мешки и весы!

И негр притащил ко мне мешки, наполненные динарами, и еврей разложил их один за другим и взвесил мне сто тысяч динаров, как я и просил, не больше и не меньше. И дочь моего дяди освободила наш большой деревянный сундук, единственный, которым мы владели, от всех сокровищ, которые в нем находились, и мы наполнили его золотом еврея. И только тогда я вытащил самоцвет Сулеймана из-за пазухи, куда я положил его, и передал его иудею, говоря ему:

— Продай его в десять раз дороже!

А он рассмеялся от души и сказал мне:

— Клянусь Аллахом! О шейх, он не продается! Он предназначен для удовлетворения желания моей беременной жены!

И он ушел от меня, показав мне ширину плеч своих.

Вот и все, что случилось с евреем-ювелиром.

Что же касается Си Саада, Си Саади и судьбы моей, настигшей меня благодаря рыбе, то…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

А что касается Си Саада, Си Саади и судьбы моей, настигшей меня благодаря рыбе, то скажу вот что. Когда я увидел себя таким, в одночасье ставшим богатым, и в гораздо большей степени, чем хотелось бы душе моей, и погребенным под золотом и богатством, я не забыл, что я всего лишь бывший бедняга канатчик, сын канатчика, поблагодарил Воздаятеля за благодеяния Его и задумался о том, как мне теперь воспользоваться своим богатством. Но сначала я хотел пойти и поцеловать землю между рук Си Саади, чтобы выразить ему свою благодарность, и сделать то же самое в отношении Си Саада, которому в конечном счете (хотя он не преуспел, как Саади, в своих благих намерениях относительно меня) я был обязан тому, кем я стал. Однако робость мешала мне сделать это, и, кроме того, я точно не знал, где они оба остановились. Поэтому я предпочел подождать, пока они сами не придут и не спросят о бедном канатчике Хасане, — да помилует меня Аллах, ибо мой земной путь еще не завершен, а начало его было несчастным.

А пока я решил как можно лучше использовать выпавшее на мою долю состояние. И первым моим поступком было не купить себе богатую одежду или роскошные вещи, а найти всех бедняков Багдада, которые жили в такой же нищете, в которой так долго находился и я. И, собрав их, я сказал им:

— Вот, Раздаватель благ с легкостью излил их на меня, хотя я был последним, кто их заслуживал! И потому, о братья-мусульмане, я хочу, чтобы милости Всевышнего не оставались в одних руках и чтобы вы могли пользоваться ими по своему усмотрению! И кроме того, с сегодняшнего дня я беру вас всех к себе на службу, взяв на себя обязательство давать вам работу канатчиков и в конце каждого дня выплачивать вам вознаграждение в зависимости от вашего мастерства. Таким образом, у вас будет уверенность в том, что вы сможете зарабатывать хлеб для семей своих, не беспокоясь о завтрашнем дне. И именно поэтому я собрал вас в этом помещении. И это то, что я должен был вам сказать, но Аллах всех щедрее и великодушнее!

И бедные канатчики поблагодарили и похвалили меня за мои добрые намерения по отношению к ним и приняли то, что я им предлагал. И с тех пор они продолжали спокойно работать от моего имени, радуясь обеспечению жизни своей и детей своих. И я сам благодаря их объединению только увеличивал свои доходы и укреплял положение свое.

И вот когда я покинул свой старый бедный дом, чтобы поселиться в другом, который я построил в большом прохладном месте, среди садов, Саад и Саади наконец подумали о том, чтобы прийти и узнать о знакомом им бедном канатчике Хасане. И их удивило, когда они увидели, что моя лавка закрыта, как будто я умер, но наши бывшие соседи, которых они спросили обо мне, объявили им, что я не только жив, но и стал одним из самых богатых торговцев Багдада, и что я живу в прекрасном дворце среди садов, и что меня больше не называют Хасаном-канатчиком, а величают Хасаном Великолепным.

Так что, получив точные указания, где находится мой дворец, они направились туда и вскоре оказались перед большими воротами, открывавшими доступ в мои сады. И привратник провел их через рощу апельсиновых и лимонных деревьев, отягощенных плодами, чьи корни освежались свежей водою, которая имела свой исток у реки и постоянно текла в арыке[58]. И так они дошли до приемной залы, находившейся под сенью прохлады и тени, среди журчания воды и пения птиц.

И как только один из моих рабов объявил мне об их прибытии, я поспешно вышел им навстречу и схватил края одежд их, чтобы поцеловать. Но они остановили меня и обняли, словно я был их братом, и я пригласил их занять место в беседке, выходившей в сад, умоляя их сесть на почетное место, которое было им положено. Сам же сел немного поодаль, как это было необходимо.

^{И как только один из моих рабов объявил мне об их прибытии, я поспешно вышел им навстречу.}

И, угостив их шербетом и прохладительными напитками, я рассказал им обо всем, что со мною произошло, от начала и до конца, не забывая ни малейшей подробности. Но нет смысла повторять это. И Саади был от этого рассказа на пределе удовольствия, и, повернувшись к своему другу, он сказал ему:

— Вот видишь, о Си Саад!

И больше он не сказал ему ничего.

И еще не пришли они в себя от изумления, в которое привел их мой рассказ, как двое детей моих, веселясь в саду, вдруг вошли, держа в руках большое птичье гнездо, которое только что отыскал для них на вершине финиковой рощи раб, наблюдавший за их играми. И мы были очень удивлены, увидав, что это гнездо, в котором было несколько птенцов ястреба, было свито на тюрбане. А я, присмотревшись к этому тюрбану повнимательнее, узнал, без сомнения, что это тот самый тюрбан, который когда-то похитил у меня злосчастный ястреб. И я обратился к своим хозяевам и сказал им:

— О хозяева мои, помните ли вы еще тот тюрбан, который я носил, когда Саад пожертвовал мне первые двести динаров?

И они отвечали:

— Нет, клянемся Аллахом! Мы не помним его в точности.

А Саад добавил:

— Но я бы, конечно, узнал его, если бы там нашлись сто девяносто динаров.

И я ответил:

— О хозяева мои, не сомневайтесь!

И я вынул из гнезда маленьких птенцов, которых отдал детям своим, взял гнездо и размотал тюрбан во всю длину его. И в самом конце в нем оказался завязанным, как я завязал его, кошелек Си Саада с находившимися внутри динарами.

И не успели еще оба моих хозяина прийти в себя от изумления, как вошел один из моих конюших, и он держал в руках кувшин с отрубями, в котором я тотчас узнал тот, который моя жена когда-то уступила торговцу щелоком, чтобы вымыть свои волосы. И он сказал мне:

— О хозяин мой, этот кувшин я купил сегодня на базаре, потому что забыл взять с собой корм для лошади, на которой я ехал, и в нем я нашел мешочек, который я отдаю в твои руки.

И в нем мы нашли второе пожертвование Си Саада.

И с тех пор, о эмир правоверных, мы все трое жили как друзья, и мы убедились в силе судьбы, дивясь тем путям, которые она использует для исполнения повелений своих. А поскольку добро Аллаха должно возвращаться к Его беднякам, я не преминул воспользоваться своим богатством для того, чтобы совершать щедроты и раздавать милостыню. И потому ты видел, как я подал щедрую милостыню нищему на багдадском мосту.

Такова моя история.

Когда халиф услышал этот рассказ великодушного шейха, он сказал ему:

— Поистине, о шейх Хасан, пути судьбы изумительны, и в качестве доказательства того, что ты рассказал мне правду, я покажу тебе кое-что.

И он повернулся к своему визирю и прошептал ему на ухо несколько слов. И визирь вышел, но уже через несколько мгновений вернулся с небольшим сундучком в руке. И халиф взял его, открыл и показал содержимое шейху, который тотчас узнал драгоценный камень Сулеймана, проданный им ювелиру-еврею.

И аль-Рашид сказал ему:

— Он оказался в моей сокровищнице в тот самый день, когда ты продал его еврею.

Затем он повернулся к четвертому человеку, который был учителем-калекой с разрезанным ртом, и сказал ему:

— Поведай нам, что ты должен нам рассказать.

И этот человек, поцеловав землю между рук халифа, начал свой рассказ так: