Рассказывают что у визиря Бадреддина, правителя Ямана, был брат-отрок, одаренный такой несравненной красотой, что мужчины и женщины оборачивались, когда он проходил, чтобы полюбоваться им и искупать глаза свои в прелестях его. И потому визирь Бадреддин, опасаясь для него какого-нибудь серьезного приключения и не желая отдать его в школу из боязни, что он не сможет достаточно следить за ним, пригласил к нему на дом в качестве учителя почтенного и благочестивого шейха, известного чистотой своих нравов, и отдал брата в руки его. И шейх, таким образом, ежедневно являлся к своему ученику, с которым и запирался на несколько часов в комнате, отведенной визирем для уроков.

Через некоторое время красота и прелести отрока не преминули произвести свое обычное впечатление на шейха, который в конце концов безмерно влюбился в своего ученика и почувствовал, как при виде его душа у него начинает петь всеми своими птицами и пробуждает этим своим пением все, что спало. Поэтому, не зная, что делать, чтобы успокоить свое волнение, шейх однажды решил рассказать отроку о смятении своей души и заявил, что больше не может без него обходиться.

Тогда весьма тронутый юноша сказал ему:

— Увы! Ты же знаешь, что руки мои связаны и за каждым моим движением следит непрестанно мой брат.

Шейх вздохнул и сказал:

— Мне бы так хотелось провести хоть один вечер с тобой! Юноша ответил:

— Об этом нечего и думать! Если уж днем установлен такой надзор за мной, то ночью тем более!

Шейх возразил:

— Я, конечно, знаю это, но ведь терраса моего дома непосредственно соприкасается с домом, в котором ты живешь, и тебе было бы нетрудно сегодня же ночью, как только брат твой заснет, подняться туда наверх; а там уж я помогу тебе перебраться через разделяющую нас невысокую стенку и уведу к себе на террасу, куда никто не придет следить за нами.

И юноша принял это предложение, сказав…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

И царь Шахрияр сказал себе: «Я, конечно, не убью ее, прежде чем не узнаю, что произошло между этим юношей и его учителем».

И вот когда наступила

ТРИСТА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ[1],

она сказала:

Никто не придет следить за нами.

И юноша принял это предложение, сказав:

— Слушаю и повинуюсь! — и с наступлением ночи притворился спящим, а когда визирь удалился в свою комнату, он поднялся на террасу, где ждал его шейх, который тотчас взял его за руку и поспешил повести на свою террасу, где были приготовлены полные кубки и плоды. И они уселись на белой циновке при лунном сиянии и, возбуждаемые вдохновением и ясностью чудной ночи, принялись петь и пить, в то время как нежные лучи светил наполняли их пламенным восторгом. Пока они проводили время таким образом, визирь Бадреддин вздумал, прежде чем лечь спать, взглянуть на юного брата своего и был весьма удивлен, не найдя его. Он пустился на поиски за ним по всему дому и наконец поднялся на террасу и подошел к отделяющей ее от соседнего дома невысокой стене; и тогда он увидел распивающих и сидящих друг подле друга брата своего и шейха с кубками в руках.

Но шейх еще издали заметил его приближение и с очаровательной находчивостью оборвал песню, которую пел, чтобы тотчас же, не меняя тона, пропеть на тот же мотив следующие стихи, которые тут же сочинил:

Когда визирь Бадреддин услышал эти стихи, которые заключали столь лестный намек в его адрес, то он, будучи скромен и обходителен, и притом не видя в том, что происходило, ничего преступного, удалился, говоря самому себе: «Клянусь Аллахом! Я не смущу их беседы!»

И оба были в полнейшем блаженстве.

Рассказав эту историю, Шахерезада остановилась на минуту, а затем сказала:

^{И тогда он увидел распивающих и сидящих друг подле друга брата своего и шейха с кубками в руках.}