Знайте, о вы все, друзья мои, товарищи и дорогие мои гости, что однажды, после возвращения моего из пятого путешествия, сидел я как-то перед дверьми своего дома, наслаждаясь свежим воздухом и чувствуя себя поистине на вершине удовольствия, когда мимо меня проехали купцы, возвращавшиеся, по-видимому, из путешествия. При виде их я с удовольствием вспомнил и дни своих странствий, и радость встречи с родными, с друзьями и старинными товарищами, и еще большую радость вновь увидеть родную страну; и воспоминание это возбудило в душе моей желание странствовать и торговать. И поскольку я решил пуститься в путь, то накупил роскошных и ценных товаров, годных для перевозки морем, навьючил тюки и отправился из города Багдада в город Басру.

Там нашел я большой корабль, полный купцов и знатных людей, которые везли с собою роскошные товары. Я велел нагрузить мои тюки вместе с другими на этот корабль, и мы с миром покинули город Басру.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И мы с миром покинули город Басру. Так плыли мы из одного места в другое, из одного города в другой, продавая, покупая и теша глаза свои видом обитаемых людьми стран и все время сопутствуемые благоприятной погодой, благодаря которой мы могли безмятежно наслаждаться жизнью. Но вот однажды, в то время как все мы благодушествовали, мы вдруг услышали крики отчаяния. И оказалось, что испускал их сам капитан. И мы в то же время увидели, что он бросил на пол свой тюрбан и стал бить себя по лицу и рвать свою бороду и наконец распростерся посреди корабля, терзаемый невообразимой скорбью.

Тогда все пассажиры и купцы окружили его и стали спрашивать:

— О капитан! Что же такое произошло?

Капитан ответил им:

— Знайте, добрые люди, здесь собравшиеся, что мы сбились с пути со своим кораблем и, покинув море, по которому плыли, очутились в другом море, которого не знаем. И если Аллах не приуготовляет нам возможности как-нибудь спастись из этого моря, то мы будем уничтожены все, сколько нас здесь есть. Будем же молить Аллаха Всевышнего выручить нас из этой беды!

После этого капитан поднялся и влез на мачту и хотел убрать паруса; но ветер внезапно налетел со страшною силой и так накренил корабль, что руль сломался, тогда как мы находились в то время совсем близко от высокой горы. Тогда капитан спустился с мачты и воскликнул:

— Нет спасения и силы, кроме как у Аллаха Всевышнего и Всемогущего! Никто не может остановить судьбу! Клянусь Аллахом, мы попали в ужасную беду без малейшей надежды на спасение или освобождение!

При этих словах все пассажиры принялись оплакивать самих себя и прощаться друг с другом, перед тем как окончится жизнь их и разрушатся все надежды их. И корабль вдруг ударился о гору и разбился, и разлетелись щепы его во все стороны. И все в нем находившиеся погрузились в воду. И купцы упали в море. Одни утонули, а другие уцепились за упомянутую гору и успели спастись. Я же был в числе тех, которым удалось уцепиться за гору.

Гора эта находилась на очень большом острове, берега которого были покрыты обломками разбившихся кораблей и всякого рода останками. В том месте, где нам удалось выйти на берег, мы увидели вокруг себя невероятное количество тюков, выброшенных морем товаров и всевозможных ценных предметов. И я стал ходить среди всех этих разбросанных вещей и, пройдя несколько шагов, увидел маленькую речку с тихими водами, которая, в противоположность всем другим рекам, впадающим в море, брала начало на горе и удалялась от моря, а затем немного далее углублялась в грот, расположенный у подошвы той же горы, где и исчезала.

Но это еще не все. Я заметил, что берега этой реки были усеяны рубинами, драгоценными камнями всех цветов, алмазами самых разнообразных форм и драгоценными металлами. И все эти драгоценные камни были так многочисленны, как простые камешки в русле обыкновенной реки. И вся почва вокруг блистала и сверкала этими отсветами и огнями до такой степени, что глаз не мог вынести их блеска.

Я заметил также, что остров этот изобиловал деревом китайского алоэ лучшего качества. И еще был на этом острове источник неочищенной жидкой амбры[39] цвета горной смолы, которая, как расплавленный воск, стекала по берегу под действием солнечных лучей; и большие рыбы, выплывая из моря, приближались, чтобы проглотить ее, и, разогрев ее в животе своем, через некоторое время изрыгали на поверхность воды; и тогда она становилась твердой и изменялась в составе и в цвете; и волны вновь выбрасывали ее на берег, по которому разносилось благовоние. Остальная же амбра, которую не проглатывали рыбы, таяла под лучами солнца и распространяла по всему острову запах, напоминающий аромат мускуса. Но я должен сказать вам, что все эти богатства никому не могли быть полезны, ибо никто не мог пристать к этому острову и вернуться назад живым или мертвым, ибо всякий корабль, к нему приблизившийся, разбивался о гору; и никто не мог подняться на эту гору, настолько она была неприступна.

И потому все пассажиры, которым удалось спастись при крушении нашего корабля, и я в том числе, были в большом затруднении и оставались на берегу, совершенно одурев от всех тех богатств, которые видели перед собой, и при мысли о бедственной судьбе, ожидавшей нас среди всей этой роскоши.

Итак, мы оставались некоторое время на берегу, не зная, что предпринять; затем, найдя кое-какие припасы, мы разделили их между собой совершенно поровну. Все спутники мои, не привыкшие к приключениям, съели всю свою долю зараз или же в два приема, и поэтому все они по прошествии некоторого времени, различного в зависимости от выносливости каждого, погибли один за другим за неимением пищи. Я же сумел предусмотрительно тратить свои припасы и ел всего один раз в день, притом я нашел совершенно самостоятельно еще некоторое количество провизии, о которой, конечно, и не подумал сообщить своим товарищам. Те из нас, которые умерли раньше всех, были погребены остальными, после того как их обмыли и завернули в саваны, изготовленные из материй, найденных на берегу. Но к лишениям скоро присоединилась еще повальная болезнь живота, происшедшая вследствие сырого морского климата. И товарищи мои не замедлили умереть все до одного, и я собственными руками вырыл могилу для последнего из них.

К этому времени у меня оставалось уже очень мало припасов, несмотря на всю мою предусмотрительность и бережливость; и, видя, что близится минута смерти моей, я принялся плакать над самим собою, думая: «Зачем не умер я раньше своих товарищей, которые отдали бы мне последний долг, обмыв и похоронив меня?! Нет силы и спасения, кроме как у Аллаха Всемогущего!» — и при этом я стал кусать руки от отчаяния.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидала, что близок рассвет, и скромно умолкла.

А когда наступила

ТРИСТА ДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А я стал кусать руки свои от отчаяния.

И тогда я решил встать и принялся рыть глубокую яму, говоря себе: «Когда я почувствую приближение своих последних минут, я дотащусь сюда и влезу в эту яму, где и умру. Ветер позаботится постепенно засыпать песком мою голову и сровняет яму».

И, продолжая эту работу, я упрекал себя в глупости и в том, что покинул родную страну, несмотря на все, что мне пришлось пережить во время предыдущих моих путешествий — в первый, во второй, в третий, в четвертый и в пятый раз — при каждом новом испытании, более тяжелом, чем предыдущее. И я говорил себе: «Для того ли ты раскаивался столько раз, чтобы вновь приниматься за старое? Для чего понадобилось тебе еще путешествовать? Разве у тебя в Багдаде недостаточно богатств, чтобы тратить их без счету и не опасаться когда-либо истощить свое имение, которого хватило бы на два существования, подобных твоему?»

Но эти мысли скоро сменились иными размышлениями, вызванными видом реки. И я сказал себе: «Клянусь Аллахом! Река эта, несомненно, должна иметь и начало, и конец. Я прекрасно вижу отсюда ее начало, но конец ее скрыт от меня. Между тем река эта, уходящая таким образом в гору, должна, без сомнения, выходить где-нибудь с другой стороны. И я думаю, что единственно осуществимый план, чтобы выбраться отсюда, состоит в том, чтобы построить какое-нибудь судно и, поместившись в него, отдаться течению воды. Если такова моя судьба, то я уж найду там какое-нибудь средство спастись, а если же нет, то я там и умру, и это все же будет лучше, чем умирать от голода на этом побережье».

Тогда, немного приободренный этими мыслями, я поднялся и принялся осуществлять свой план. Я собрал большие вязанки прутьев китайского алоэ и крепко связал их веревками; на них я положил несколько больших деревянных досок, поднятых на берегу и оставшихся от разбитых кораблей, и все это соединил в виде плота такой же ширины, как река, или, вернее, немножко уже, чем река.

Когда работа эта была закончена, я нагрузил плот несколькими большими мешками, наполненными рубинами, жемчугом и всякого рода драгоценными камнями (я выбрал наиболее крупные, величиной в обыкновенный камушек), и захватил также несколько тюков серой амбры, отобрав наилучшую и очищенную от примесей; и не забыл также взять с собой остаток провизии.

Все это я разложил равномерно на плоту, который снабдил двумя дощечками, заменяющими весла, и наконец поместился на нем и сам, вверив себя воле Аллаха и вспомнив следующие стихи поэта:

И поскольку плот был увлечен волнами под своды грота, где стал сильно цеплять краями о стены, и голова моя также не раз ударялась о свод, я, испуганный полной тьмою, в которой внезапно очутился, уже думал о том, чтобы вернуться назад на берег моря. Но я уже не мог вернуться; сильное течение уносило меня все дальше и дальше в глубь; а русло речки то расширялось, то вновь суживалось, в то время как сумрак вокруг меня сгущался и утомлял меня больше всего остального. Тогда, бросив весла, которые, впрочем, мало чем помогали мне, я повалился на плот ничком, чтобы не разбить себе голову о своды, и, сам не знаю как, забылся в глубоком сне.

Сон мой продолжался, вероятно, целый год или даже больше, если судить об этом по силе того отчаяния, которое, без сомнения, и было его причиной.

Как бы то ни было, проснувшись, я увидел, что совершенно светло. Я окончательно открыл глаза и увидел себя лежащим на траве, среди широкой долины; и плот мой был привязан у берега реки, а вокруг меня толпилось много индийцев и абиссинцев. Когда люди эти заметили, что я проснулся, то заговорили со мной; но я не понял ни слова из их речи и не мог отвечать им. Я даже начинал думать, что все это не более как сон, когда ко мне подошел человек, сказавший мне по-арабски:

— Мир над тобой, о брат наш! Кто ты, откуда ты и для чего прибыл в эту страну? Что же до нас, то мы земледельцы, пришедшие сюда, чтобы орошать наши плантации, наши поля. Мы заметили плот, на котором ты спал, и остановили его и привязали к берегу; затем мы, боясь испугать тебя, стали ждать, чтобы ты сам проснулся. Расскажи нам, какое приключение привело тебя сюда?

Я же ответил:

— Ради Аллаха, Который да будет над тобой, о господин мой, дай мне сначала поесть, ибо я изголодался, и потом уже расспрашивай меня сколько захочешь!

При этих словах человек этот поспешил принести мне еды, и я ел, пока не насытился, не успокоился и не приободрился. Тогда я почувствовал, что душа моя возвращается ко мне, возблагодарил Аллаха и порадовался, что не погиб на той подземной реке. После чего я рассказал тем, кто окружал меня, обо всем, что случилось со мною, от начала и до конца.

Когда они выслушали рассказ мой, то были совершенно поражены и стали разговаривать между собой, и тот, который говорил по-арабски, переводил мне, о чем они говорили, как и им переводил мои слова. Они выразили желание — так велико было их восхищение — повести меня к своему царю, чтобы и он услышал о моих приключениях. Я же, со своей стороны, согласился немедленно; и они увели меня с собой. Они не забыли также перенести и плот мой как он был, вместе с тюками амбры и большими мешками, полными драгоценных камней.

Царь, которому они рассказали, кто я такой, принял меня с большим радушием; и после взаимных приветствий он попросил меня, чтобы я сам рассказал ему о моих приключениях. И я тотчас повиновался и описал ему все, что со мной случилось, не пропуская ни одной подробности. Но нет нужды теперь повторять это.

Выслушав мой рассказ, царь этого острова, который назывался Серендип[40], пришел в крайнее изумление и весьма порадовался вместе со мною, что я спас свою жизнь, несмотря на все испытанные мною опасности. Тогда я захотел показать ему, что путешествия все же кое-чему научили меня, и поспешил в его присутствии развязать свои мешки и тюки.

Тогда царь, который был большим знатоком драгоценных камней, очень восхитился моими находками, а я из уважения к нему выбрал по ценному образчику каждой породы камней, а также несколько крупных жемчужин и больших самородков золота и серебра и преподнес их ему в подарок. И он согласился принять их и, со своей стороны, осыпал меня любезностями и почестями и попросил меня поселиться в его собственном дворце, что я и сделал. И с этого же дня я стал другом царя и именитейших людей острова. И все расспрашивали меня о моей родине, и я отвечал им; и я, в свою очередь, расспрашивал их об их стране, и они отвечали мне. Таким образом я узнал, что остров Серендип имел восемьдесят парасангов в длину и восемьдесят в ширину, что на нем находилась гора, самая высокая во всем свете, на вершине которой жил в течение некоторого времени отец наш Адам, что остров этот изобиловал жемчугом и драгоценными камнями, хотя не такими великолепными, как те, которыми были наполнены мои тюки, а также пальмовыми деревьями.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ТРИСТА ОДИННАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

А остров этот изобиловал жемчугом и драгоценными камнями, хотя не такими великолепными, как те, которыми были наполнены мои тюки, а также пальмовыми деревьями.

Однажды царь острова Серендип стал сам расспрашивать меня об общественных делах в Багдаде и о способе управления халифа Гаруна аль-Рашида. И я рассказал ему, сколь справедлив и великодушен халиф, и подробно распространился насчет его достоинств и хороших качеств.

И царь Серендипа был в восхищении и сказал мне:

— Клянусь Аллахом! Я вижу, что халиф поистине познал мудрость и искусство управления своим государством. И ты внушил мне большое расположение к нему. И потому я бы очень желал приготовить ему какой-нибудь достойный его подарок и послать его с тобой!

Я же тотчас ответил:

— Слушаю и повинуюсь, о господин наш! Конечно! Я честно передам твой подарок халифу, который будет в высшей степени очарован этим. И в то же время я скажу ему, что ты надежный друг ему и что он может рассчитывать на союз с тобою.

При этих словах царь острова Серендип отдал какие-то приказания своим придворным, которые поспешили повиноваться. И вот из чего состоял подарок, который они вручили мне для халифа Гаруна аль-Рашида.

Там была, во-первых, большая ваза, вытесанная из цельного куска рубина восхитительного цвета, вышиною в полфута и толщиною в палец. Ваза эта, имевшая форму чаши, была наполнена большими круглыми жемчужинами, каждая величиной с орех. Во-вторых, там был ковер, сделанный из огромной змеиной кожи с чешуями величиной в золотой динар, который обладал свойством излечивать от всех болезней тех, кто на нем спал. В-третьих, там было двести зерен самой лучшей камфоры, каждое зерно величиной с фисташковый орех. В-четвертых, там было два слоновых клыка, каждый длиною в двенадцать локтей, а шириной у основания в два локтя. Сверх того, была еще вся покрытая драгоценностями, прекрасная молодая девушка с острова Серендип.

В то же время царь вручил мне письмо к эмиру правоверных, говоря мне:

— Ты извинишься за меня перед халифом, что я посылаю ему в подарок так мало. И ты скажешь ему, что я очень люблю его!

И я ответил:

— Слушаю и повинуюсь! — и поцеловал руку его.

Тогда он сказал мне:

— Во всяком случае, Синдбад, если ты предпочитаешь остаться в моем государстве, то будешь у нас дорогим гостем, и тогда я пошлю к халифу в Багдад кого-нибудь другого вместо тебя.

Тогда я воскликнул:

— Клянусь Аллахом! О царь нашего века, твое великодушие — большое великодушие, и ты осыпал меня благодеяниями своими; но теперь как раз есть корабль, отплывающий в Басру, и я весьма желал бы поехать на нем, чтобы вновь видеть родных, детей и родную страну!

Услышав это, царь не пожелал более настаивать на том, чтобы я остался, и, немедленно вызвав к себе капитана упомянутого корабля, а также и купцов, которые ехали вместе со мною, дал им тысячу наставлений насчет меня, приказывая им относиться ко мне со всевозможной предупредительностью. И он сам заплатил за мой проезд и подарил мне много драгоценных вещей, которые я храню и до сих пор, ибо не мог решиться продать их в память об этом прекрасном царе Серендипа.

Распрощавшись с царем и со всеми друзьями, которых я приобрел в течение моего пребывания на этом прелестном острове, я сел на корабль, который тотчас поднял паруса. Мы отчалили под хорошим ветром, вверяя себя милосердию Аллаха, и так плыли от острова к острову, из одного моря в другое, пока не прибыли милостью Аллаха вполне благополучно в город Басру, откуда я поспешил отправиться в Багдад со всеми своими богатствами и с дарами, предназначенными халифу.

И я прежде всего отправился во дворец эмира правоверных и был введен в приемную залу. Тогда я облобызал землю перед халифом, передал ему письмо и подарки и рассказал ему о своем приключении во всех подробностях.

Когда халиф окончил чтение письма от царя острова Серендип и осмотрел подарки, то спросил меня, действительно ли царь этот так богат и так могуществен, как свидетельствует о том его письмо и подарки. Я же ответил:

— О эмир правоверных, я могу засвидетельствовать, что царь Серендипа не преувеличивает. Кроме того, к могуществу своему и богатству он присоединяет глубокое чувство справедливости и управляет народом своим с мудростью. Он единственный кади в государстве своем, где, впрочем, люди так кротки, что никогда не возникает между ними распрей. Поистине, царь этот достоин дружбы твоей, о эмир правоверных.

Халиф был удовлетворен моими словами и сказал:

— Письмо, которое я только что прочитал, и твои речи доказывают мне, что царь Серендипа — превосходный человек, сведущий в правилах мудрости и обходительности. Счастлив народ, им управляемый.

Затем халиф подарил мне почетную одежду и богатые дары, и осыпал меня милостями и преимуществами, и пожелал, чтобы история моя была записана самыми искусными писцами, чтобы сохранять ее потом в летописях царствования своего.

Тогда я удалился и поспешил на свою улицу, в свой дом, где и жил в богатстве и почестях среди родных своих и друзей, забывая о прошедших невзгодах и думая только о том, чтобы взять от жизни все блага, какие она могла мне доставить.

И такова моя история во время этого шестого путешествия. Но завтра, о гости мои, если угодно будет Аллаху, я расскажу вам историю седьмого путешествия своего, которое чудеснее и изумительнее и еще более изобилует чудесами, чем все шесть, вместе взятые.

И Синдбад-мореход велел разостлать скатерть пиршества и подать обед гостям своим, включая в число их и Синдбада-носильщика, которому он велел дать перед его уходом сто золотых монет, как и в предыдущие дни. И носильщик вернулся к себе домой, восхищаясь всем, что ему пришлось услышать. А на следующий день он прочитал свою утреннюю молитву и вернулся во дворец Синдбада-морехода.

Когда все приглашенные собрались, и наелись и напились, и поболтали между собой, и посмеялись, и послушали пение и игру на музыкальных инструментах, то уселись в кружок, уже серьезные и молчаливые.

И Синдбад-мореход заговорил так: