Знайте, о друзья мои, что по возвращении из шестого путешествия я решительно оставил мысль когда-либо предпринимать новые путешествия, ибо не только возраст мой не позволял мне более далеких странствований, но я поистине не имел больше желания искать новых приключений после всех опасностей, которым подвергался, и всех бедствий, которые испытал. Кроме того, я стал первым богачом в Багдаде, и халиф часто призывал меня к себе, чтобы услышать из уст моих рассказ о тех необыкновенных вещах, которые мне приходилось видеть во время моих путешествий.
Однажды, когда халиф, по своему обыкновению, вызвал меня и я собирался рассказать ему одно, два или три из моих приключений, он вдруг сказал мне:
— Синдбад, надо отправиться к царю острова Серендип, чтобы отвезти ему мой ответ и подарки, которые я ему предназначаю. Никто не знает, как ты, путь, который ведет в это царство, царь которого будет, конечно, очень рад снова увидеть тебя. Приготовься же ехать сегодня же, ибо было бы неприлично нам оставаться в долгу перед царем этого острова, и недостойно нам оттягивать долее наш ответ и нашу посылку.
При этих словах халифа мир потемнел перед моими глазами, и я был поражен и изумлен до глубины души. Тем не менее мне удалось преодолеть свои чувства, чтобы не вызвать неудовольствие халифа; и хотя я раньше дал зарок никогда более не выходить за пределы Багдада, я облобызал землю перед халифом и ответил ему согласием и послушанием. Тогда он приказал выдать мне десять тысяч золотых динаров на путевые издержки и вручил мне письмо, написанное его собственной рукою, и подарки, предназначенные для царя острова Серендип.
И вот из чего они состояли. Прежде всего там было великолепное ложе из малинового бархата, которое, вероятно, стоило огромного множества золотых динаров; затем другое ложе, иного цвета, и еще одно, третьего цвета. Затем сто платьев из тонкой затканной материи из Куфы и Искандарии, и пятьдесят — из Багдада. Затем ваза из белого сердолика старинной работы, на дне которой был изображен вооруженный воин с натянутым луком, борющийся со львом. Много было еще и других вещей, перечислять которые было бы бесконечно долго, и, сверх того, пара коней лучшей арабской породы.
На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Бесконечно долго, и, сверх того, пара коней лучшей арабской породы. Тогда мне поневоле пришлось ехать, и против желания на этот раз я сел в Басре на готовящийся к отплытию корабль.
Судьба настолько к нам благоволила, что спустя два месяца, день в день, мы прибыли на остров Серендип в полном благополучии. И я поспешил отвезти царю дары и письмо эмира правоверных.
Царь, увидав меня, расцвел и просиял; и он был весьма доволен учтивостью халифа. И он пожелал удержать меня подле себя на более долгий срок; но я не хотел оставаться дольше, чем это требовалось, чтобы успеть отдохнуть. После чего я простился с ним и, осыпанный знаками внимания и подарками, поспешил вновь взойти на корабль, чтобы вернуться в Басру тем же путем, каким прибыл.
Ветер был нам сначала благоприятен, и первое место, у которого мы причалили, был остров Сина[41]. И действительно, до тех пор мы находились в состоянии полного довольства; и в течение всего переезда мы разговаривали между собой и болтали о том о сем с большой приятностью.
Но однажды, спустя неделю после того, как мы покинули упомянутый остров, где купцы делали различные мены и покупки, в то время как мы, по нашему обыкновению, спокойно отдыхали, внезапно над головами нашими разразилась страшнейшая гроза, и проливной дождь залил нас. Тогда мы поспешили натянуть холст на наши тюки и товары, чтобы избежать порчи их водой, и мы стали умолять Аллаха отвратить все опасности с нашего пути.
В то время как мы пребывали в этом состоянии, капитан корабля поднялся, затянул на себе пояс, засучил рукава и подобрал халат свой, затем влез на верхушку мачты, откуда принялся упорно смотреть то направо, то налево. Затем он спустился с пожелтевшим лицом, взглянул на нас с выражением полного отчаянья и начал молча наносить себе сильные удары по лицу и рвать свою бороду. Тогда мы, сильно испуганные, подбежали к нему и спросили его:
— Что случилось?
Он нам ответил:
— Просите Аллаха спасти нас из бездны, в которую мы повержены! Или лучше оплакивайте себя и прощайтесь друг с другом. Ибо знайте, что течение отклонило нас с нашего пути и бросило нас в пучину морей всего света!
Проговорив все это, капитан открыл свой ящик и вытащил оттуда мешок, развязав его, он достал из него какую-то пыль, похожую на золу, немного смочил водой, подождал несколько минут и затем стал втягивать эту смесь носом. После этого он вынул из ящика небольшую книжку, прочитал, бормоча, несколько страниц и наконец сказал нам:
— Знайте, о пассажиры, что эта чудодейственная книга утверждает меня в моих предположениях. Земля, которая вырисовывается перед вами вдали, есть земля, известная под именем Страна Царей. Там именно находится могила господина нашего Сулеймана ибн Дауда (да будет мир и молитва над ним!). Там обитают чудовища и змеи самого ужасного вида. Кроме того, море это, в котором мы находимся, населено морскими чудовищами, которые могут проглотить одним глотком самые большие корабли со всеми их снастями и пассажирами! Теперь вы предупреждены! Прощайте!
Услышав эти слова капитана, мы были поражены до крайности; и мы спрашивали себя с ужасом, что должно случиться с нами, когда почувствовали, что поднимаемся вместе с кораблем, потом быстро опускаемся куда-то, в то время как рев, ужасный, как гром, поднимался с моря. Мы были до того перепуганы, что, прочитав нашу последнюю молитву, остались неподвижными как мертвые. И вот среди пенящейся воды мы увидели плывущее к кораблю чудовище величиной и вышиной с гору, а затем и второе чудовище, еще больших размеров, и третье, следовавшее за ними, величиною с двух первых, вместе взятых. Это последнее внезапно прыгнуло среди волн, которые расступились, образуя бездну, открыло пасть, более огромную, чем пропасть, и на три четверти проглотило наш корабль со всем на нем находящимся. Я же успел только отодвинуться к верхней части корабля и прыгнуть в море, в то время как чудовище поглотило оставшуюся четверть и исчезало в глубине моря вместе со своими двумя спутниками.
Что же до меня, то мне удалось уцепиться за одну из досок, отлетевших от корабля под зубами морского чудовища, и, преодолев тысячи трудностей, пристать к острову, который был, по счастью, покрыт плодовыми деревьями и орошен речкой с превосходной водой. Но я заметил, что река эта отличалась громадной быстротой течения, такой, что даже слышен был шум, разносившийся далеко вокруг. Тогда мне пришло на мысль при воспоминании о том, как я спасся от смерти на острове драгоценностей, построить себе плот, как и в тот раз, и отдаться течению потока. Ибо я хотел, несмотря на мягкий климат этого нового острова, попытаться вернуться в родную страну. И я говорил себе: «Если мне удастся спастись, то все будет к лучшему и я дам зарок, что даже само слово «путешествие1' никогда более не сорвется с моего языка, и я никогда больше не буду думать об этом в течение всего остатка жизни моей. Если же, напротив, я погибну в своей попытке, то все также будет к лучшему, ибо таким образом я покончу со всеми невзгодами и опасностями навсегда».
И я поднялся и, съев несколько плодов, собрал целую кучу толстых ветвей, не зная даже, какой они древесной породы; они оказались впоследствии ветвями дорогого сандалового дерева, ценимого купцами вследствие его редкости. Покончив с этим, я принялся искать веревки или бечевки и сначала не находил ничего подходящего; но я заметил на деревьях вьющиеся гибкие растения, весьма крепкие и годные для моего дела. Я нарезал их столько, сколько мне было нужно, и употребил их на то, чтобы связать между собою толстые ветви сандала. Таким образом я изготовил огромный плот, на который сложил много плодов и затем сел на него, говоря себе: «Если я буду спасен, то только благодаря Аллаху».
Едва успел я взойти на плот и отвязать его от берега, как он был с невероятной быстротой увлечен потоком, и у меня закружилась голова, и я упал без чувств на кучу сложенных плодов, как опьяневший цыпленок.
Когда же пришел в сознание, я был оглушен шумом, похожим на гром, и оцепенел от ужаса. Река представлялась теперь потоком кипящей пены, который мчался быстрее ветра, с грохотом ударяясь о скалы, в отверстую бездну, которую я скорее почувствовал, чем увидел. И я, несомненно, должен был разбиться насмерть, слетев в нее, кто знает, с какой высоты.
При этой ужасной мысли я изо всех сил уцепился за плот и невольно закрыл глаза, чтобы не видеть себя раздавленным и превращенным в кашу; и я призывал имя Аллаха, перед тем как умереть. И вдруг, вместо того чтобы скатиться в пропасть, я почувствовал, что плот мой сразу остановился на воде, и, открыв на минуту глаза, чтобы узнать, близка ли смерть, я увидел себя не разбитым о скалы, а захваченным вместе с плотом в огромную сеть, которую какие-то люди накинули на меня с берега. Я был таким образом захвачен и притянут к земле, и там был вынут наполовину мертвым и наполовину живым из петель сети, в то время как плот мой вытаскивали на берег.
И в то время как я лежал там недвижимый и дрожащий от холода, ко мне приблизился почтенный шейх с седою бородой и, произнося приветствие, укрыл меня теплыми одеждами, которые принесли мне величайшее облегчение.
На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Когда я лежал там недвижимый и дрожащий от холода, ко мне приблизился почтенный шейх с седою бородой и, произнося приветствие, укрыл меня теплыми одеждами, которые принесли мне величайшее облегчение.
Несколько оживленный растираниями и массажем, который старец по доброте своей позаботился мне сделать, я смог приподняться, хотя дар речи еще не вернулся ко мне. Тогда старец, поддерживая меня под локоть, потихоньку отвел меня в хаммам, где приказал устроить мне великолепную ванну, что окончательно вернуло мне душу, дал мне нюхать изысканнейшие благовония и надушил ими все тело мое, а затем повел меня к себе.
Когда я был введен в дом этого старца, вся семья его обрадовалась моему появлению и приняла меня с большим радушием и с выражениями дружбы. Сам же старец усадил меня на середину дивана в приемной зале и дал мне есть кушанья лучшего качества и пить воду, приятно благоухающую цветами. После чего вокруг меня стали курить фимиам, и рабы принесли мне теплой и душистой воды, чтобы обмыть руки, и подали мне салфетки, подрубленные шелком, чтобы я мог обтереть себе пальцы, бороду и губы. После этого старец отвел меня в прекрасно убранную комнату, где оставил меня одного, а сам скромно удалился. Но он оставил в моем распоряжении различных рабов, которые время от времени приходили узнать, не нуждаюсь ли я в их услугах.
И в течение трех дней со мной обходились таким образом, ни о чем не расспрашивая и не задавая мне никаких вопросов; и я не чувствовал недостатка в чем-либо; за мной ухаживали с большой предупредительностью до тех пор, пока я наконец не почувствовал, что силы мои вполне восстановились и душа моя и сердце успокоились и освежились. Тогда, только наступило утро четвертого дня, старец после приветствий сел подле меня и сказал мне:
— О гость наш, сколь сильной радостью и удовольствием наполнило нас твое присутствие! Да будет благословен Аллах, поставивший нас на пути твоем, чтобы спасти тебя от бездны! Кто ты и откуда ты прибыл?
Тогда я горячо поблагодарил старца за огромную услугу, которую он оказал мне тем, что спас мне жизнь, а потом в изобилии давал мне есть и пить и вдыхать превосходные ароматы, и сказал ему:
— Меня зовут Синдбад-мореход. Прозвали же меня так вследствие моих дальних путешествий по морям и тех необыкновенных вещей, которые случались со мной и которые, будь они начертаны иглою во внутреннем уголке глаза, послужили бы уроком для внимательных читателей.
И я рассказал старцу свою историю от начала и до конца, не упуская ни одной подробности.
Тогда старец был страшно изумлен и в продолжение целого часа не мог говорить, до того он был потрясен всем, что услышал от меня. Затем он поднял голову, подтвердил еще раз, как он рад, что оказал мне помощь, и сказал:
— Теперь, о гость мой, если бы ты захотел последовать моему совету, то продал бы свой товар, который, без сомнения, стоит очень дорого вследствие своей редкости и своего высокого качества.
При этих словах старца я был на вершине изумления, и, не понимая, что он хочет этим сказать и о каком товаре идет речь (ибо был в тот момент нищим), я сначала молчал в течение нескольких мгновений, но потом, не желая все же упустить столь необыкновенного случая, который неожиданно представлялся мне, я принял многозначительный вид и ответил:
— Это, конечно, можно.
Тогда старец сказал мне:
— Будь вполне спокоен, дитя мое, относительно своего товара. Тебе нужно только встать и сопровождать меня на базар. Все остальное я беру на себя. Если при продаже с аукциона твой товар поднимется до подходящей цены, то мы согласимся продать его; если же нет, то я окажу тебе услугу хранить его в своих лавках в ожидании поднятия цен, и тогда мы сможем получить за него наилучшую выручку.
Тогда я изумлялся в душе все более и более; но я ничем не показал этого, ибо говорил себе: «Подожди еще, Синдбад, и ты поймешь, в чем дело».
И я сказал старцу:
— О мой почтенный дядюшка, слушаю и повинуюсь! Все, что ты найдешь нужным сделать, будет благословенно! Что же касается меня, то после всего, что ты сделал во благо мне, я могу только сообразоваться с твоею волей!
И я тотчас поднялся и отправился с ним на базар.
Когда мы подошли к середине базара, где происходил торг с аукциона, то, к величайшему моему изумлению, я увидел, что мой плот был перенесен сюда и окружен толпой маклеров и купцов, которые смотрели на него с почтением и покачивали головами. И я слышал со всех сторон восторженные восклицания:
— Йа Аллах! Какой чудный сорт сандала! Нигде во всем свете нет такого высокого сорта!
Тогда-то и понял я, что это был тот самый товар, и я нашел весьма важным для продажи принять достойный и сдержанный вид.
Но покровитель мой, старец, сейчас же подошел к начальнику торговцев и сказал ему:
— Открой торг.
И торг был открыт, и первоначальная цена моего плота была объявлена в тысячу динаров.
И главный торговец крикнул:
— Тысячу динаров за плот из сандала, о покупатели!
Тогда старец воскликнул:
— Я беру за две тысячи!
Но другой крикнул:
— За три тысячи!
И купцы продолжали набавлять цену и так дошли до десяти тысяч динаров.
Тогда главный торговец взглянул в мою сторону и спросил меня:
— Десять тысяч. Больше не дают.
Но я сказал:
— Я не продам за эту цену.
Тогда покровитель мой подошел ко мне и сказал:
— Дитя мое, рынок в это время не особенно высок, и товар несколько упал в цене. Было бы лучше согласиться на предложенную цену. Но я, если хочешь, надбавлю еще за свой счет и прибавлю сто динаров. Согласен ли ты уступить мне все целиком за десять тысяч сто динаров?
Я ответил:
— Клянусь Аллахом, добрый мой дядюшка, я для тебя только и делаю это в знак благодарности за твои благодеяния. Я согласен уступить тебе это дерево за назначенную тобою цену.
При этих словах старец приказал рабам своим отнести все сандаловое дерево в свои амбары, а меня повел в дом свой, где в тот же час отсчитал десять тысяч сто динаров и запер их в крепкую шкатулку, ключ от которой передал мне, поблагодарив меня за то, что я для него сделал. Затем он велел разостлать скатерть, и мы ели и пили и весело беседовали. После чего мы омыли себе руки и рот; тогда он сказал:
— Дитя мое, я хочу обратиться к тебе с просьбой, и мне очень хотелось бы, чтобы ты исполнил ее.
Я ответил:
— Мой добрый дядюшка, для тебя я все исполню с удовольствием.
Он сказал:
— Ты видишь, сын мой, что я достиг весьма преклонных лет и что у меня нет детей мужского пола, которые бы могли быть со временем наследниками моего имущества. Но я должен сказать тебе, что у меня есть дочь, совсем еще юная, полная обаяния и прелести, которая будет по смерти моей очень богата. И вот я хотел бы отдать ее тебе в жены с условием, что ты согласишься поселиться в нашей стране и жить одной с нами жизнью. Ты сделаешься таким образом господином всего, что я имею и чем управляет рука моя. И ты займешь мое место и во власти, и в обладании всем моим имением.
Услышав эти слова старца, я в молчании опустил голову и сидел так, не произнося ни слова.
Он заговорил вновь:
— Поверь мне, о сын мой, исполни то, о чем я прошу тебя! Это принесет тебе благословение! Я прибавлю, чтобы успокоить душу твою, что после смерти моей ты сможешь вернуться на родину, взяв с собою свою супругу, дочь мою. Я прошу тебя только пробыть здесь то время, которое мне еще суждено провести на земле.
Тогда я ответил ему:
— Клянусь Аллахом, о почтенный шейх, ты мне все равно что отец, и пред тобою я не могу иметь собственных мнений и принимать иные решения, чем те, которые ты одобришь; ибо каждый раз, как хотел я осуществить какой-нибудь свой план, я не испытывал ничего, кроме невзгод и разочарований. И теперь я готов поступать согласно твоей воле.
И старец, крайне обрадованный моим ответом, тотчас же послал рабов своих за кади и за свидетелями, которые не замедлили явиться.
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Шейх, крайне обрадованный моим ответом, тотчас же послал рабов своих за кади и за свидетелями, которые не замедлили явиться. И старец обвенчал меня с дочерью своей, и задал нам изобильный пир, и устроил роскошную свадьбу.
После чего он взял и повел меня к своей дочери, которую я еще не видел. И я нашел ее совершенством красоты и привлекательности, тонкости и пропорциональности сложения. Сверх того, она была украшена драгоценностями и богатыми уборами и наряжена в шелка, и парчу, и в узорные самоцветные каменья; и то, что было надето на ней, стоило тысячи и десятки тысяч золотых монет, и никто даже не смог бы сделать точную оценку всего этого.
И вот я остался с ней, и она понравилась мне. И мы полюбили друг друга, и мы долго оставались вместе, находясь на вершине счастья и блаженства.
Спустя некоторое время старец, отец моей супруги, отошел в вечность в мире и милосердии Всевышнего. Мы устроили ему пышные похороны и погребли его. И я взял тогда в свои руки все, что ему принадлежало, и все рабы и прислужники его стали моими рабами и прислужниками под единой властью моей. Сверх того, купцы города выбрали меня своим начальником на его место, и мне представилась возможность изучить нравы и обычаи обитателей этого города и их образ жизни.
И вот я заметил однажды, к величайшему своему изумлению, что люди этого города испытывали каждую весну нечто вроде линяния; они линяли в один день, меня облик и форму; у них за плечами вырастали крылья, и они становились летающими существами. И тогда они могли подниматься в высь воздушного свода; и они пользовались этим состоянием, чтобы улетать из города, оставляя на земле лишь женщин и детей, которые не обладали способностью приобретать крылья.
Это открытие очень удивляло меня первое время, но впоследствии я привык к этим периодическим изменениям. Но пришел день, когда мне стало стыдно быть единственным мужчиной без крыльев и быть вынужденным оставаться в городе одному среди женщин и детей. Но я тщетно пытался узнать у туземцев, какие средства я должен употребить, чтобы и у меня за плечами выросли крылья, — никто не хотел отвечать мне на эти расспросы. И я чувствовал себя весьма удрученным, будучи лишь Синдбадом-мореходом, не имея возможности прибавить к своему имени звание воздухоплавателя.
Однажды, отчаявшись в возможности когда-либо заставить их открыть мне тайну роста крыльев, я, увидав одного из них, которому оказывал немало одолжений, взял его под руку и сказал ему:
— Ради Аллаха, Который да будет над тобою, отплати мне хоть раз ввиду всего, что я сделал для тебя, одолжением и позволь прилепиться к тебе и улететь с тобой во время полета твоего в небеса. Это путешествие кажется мне очень заманчивым, и я хотел бы прибавить его к числу тех, которые я сделал по морю.
Сначала человек этот не хотел и слушать меня, но усиленными просьбами мне удалось наконец убедить его согласиться. И я был в таком восторге от удачи, что, не предупредив даже супругу свою и домашних, уцепился за него, обвившись руками вокруг его пояса, и он унес меня в воздушное пространство, взмахнув широко развернутыми крыльями.
В течение довольно долгого времени наш полет был восходящим по прямой линии. И мы поднялись так высоко в глубину небесной лазури, что я мог отчетливо слышать пение ангелов.
Услышав эти дивные звуки, я почувствовал себя на вершине религиозного восторга и воскликнул вместе с ангелами:
— Хвала Аллаху в глубине небес! Да будет Он благословен и прославлен всеми творениями Своими!
Едва произнес я эти слова, как мой крылатый носитель испустил ужасающее проклятие и сразу с ударом грома, предшествуемым молнией, стремглав спустился вниз, с такою быстротой, что у меня захватило дыхание, и я чуть не лишился чувств и не рознял рук с опасностью полететь в неизмеримую пропасть. И в мгновение ока мы очутились на вершине горы, где мой носитель, бросив на меня адский взгляд, покинул меня и исчез, вновь направив свой полет в необозримое пространство.
Тогда я, оставшись один на этой пустынной горе, не знал более, что предпринять и в какую сторону направиться, чтобы вернуться к супруге своей, и я воскликнул в полном смущении:
— Нет спасения и силы, кроме как у Аллаха Всевышнего и Всемогущего! Всякий раз как я избавляюсь от одного бедствия, я попадаю в другое, еще худшее. В сущности же, я вполне заслуживаю все, что случается со мною.
И я сел тогда на утес, чтобы подумать, как помочь настоящей беде, и вдруг увидел, что ко мне приближаются двое мальчиков дивной красоты, подобные двум лунам. Каждый из них держал в руке трость из червонного золота, на которую опирался при ходьбе.
Тогда я быстро поднялся, пошел им навстречу и пожелал им мира. Они ласково ответили на мое приветствие, что придало мне смелости заговорить с ними, и я сказал им:
— Ради Аллаха, Который да будет над вами, о чудесные юноши, скажите мне, кто вы и что вы здесь делаете?
Они мне ответили:
— Мы почитатели Истинного Бога!
Затем один из них, не прибавив ни слова, сделал мне знак рукой в одном направлении, как будто приглашая меня направить в ту сторону путь свой, оставил в моих руках свою золотую трость и, взяв за руку своего прекрасного спутника, исчез вместе с ним с глаз моих.
Тогда я взял упомянутую золотую трость и не колеблясь направился в ту сторону, куда было мне указано, дивясь при воспоминании об этих прекрасных юношах. В то время как я шел таким образом, я вдруг увидел, что из утеса выползла гигантская змея, которая держала в пасти человека, на три четверти уже проглотив его, так что видны были только руки и голова. Руки эти отчаянно отбивались, а голова кричала:
— О прохожий, спаси меня из пасти этой змеи, и тебе не придется раскаиваться в этом поступке!
Тогда я подбежал сзади к змее и нанес ей такой ловкий удар своей тростью из красного золота, что она издохла на месте в тот же час и в ту же минуту. И я протянул руку на три четверти проглоченному человеку и помог ему вылезти из живота змеи.
Когда я хорошенько всмотрелся в лицо его, то был до крайности изумлен, узнав в нем того самого летающего человека, с которым я совершил свое воздушное путешествие и который потом бросился вместе со мной, пытаясь изувечить меня, с высоты небесного свода на вершину горы, где и покинул меня в опасности умереть от голода и жажды. Но я все же не хотел выказать ему злого чувства за его дурной поступок и удовольствовался тем, что мягко сказал ему:
— Разве так друзья поступают с друзьями?
Он же ответил:
— Прежде всего я должен поблагодарить тебя за то, что ты только что сделал для меня. Но только ты не знаешь, что именно благодаря тебе и тому, что ты не вовремя произнес имя Его, я и был сброшен на землю. Имя Его действует на всех нас таким образом. По этой причине мы и не произносим его никогда!
Тогда я, для того чтобы он спустил меня с горы, сказал ему:
— Извини меня и не осуждай, так как я, право, не мог предвидеть пагубных последствий призывания имени Его! Обещаю тебе не произносить имени Его во время пути, если ты согласишься теперь перенести меня в дом мой!
Тогда крылатый нагнулся, взял меня к себе на спину и в мгновение ока перенес на террасу моего дома.
Когда жена моя увидела меня сходящим с террасы и входящим в дом после столь продолжительного отсутствия, она поняла все только что происшедшее и благословила Аллаха, еще раз спасшего меня от погибели. Потом после первых радостных излияний по случаю моего возвращения она сказала мне:
— Не следует отныне посещать жителей этого города, это братья демонов.
Я же сказал ей:
— Но как же отец твой жил с ними?
А она ответила на это:
— Отец мой не принадлежал к их обществу, не подражал им и не жил их жизнью. Во всяком случае, я не могу дать тебе лучшего совета, так как отец мой умер…
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она сказала:
Не могу дать тебе лучшего совета, так как отец мой умер; оставим этот нечестивый город и прежде всего продадим наше имущество, наш дом и имение. Продай все это как можно выгоднее, купи хороших товаров на некоторую часть вырученной суммы, и мы оба отправимся в Багдад, на твою родину, увидим родных твоих и друзей и будем жить в мире и безопасности, почитая Всевышнего Аллаха!
Тогда я выслушал ее и повиновался ей.
Тотчас же принялся я за продажу всех вещей, продавая каждую в свое время, и продал все, что досталось мне от дяди моего, шейха, покойного отца супруги моей, да будет милостив к нему Аллах. И обратил я таким путем в золото все, что нам принадлежало, и получил стократную прибыль.
Устроив это дело, я взял жену свою и накупленные мною товары, нанял себе судно и волею Аллаха совершил счастливое и выгодное плавание. Плыли мы от острова к острову и из моря в море и благополучно прибыли в Басру, где остановились на короткое время. Потом вверх по реке доплыли и до Города мира, Багдада.
Тогда с женою и богатствами своими направился я на свою улицу и в дом свой, где родные встретили меня с изъявлениями великой радости и очень полюбили супругу мою, дочь шейха.
И поспешил я окончательно устроить свои дела, убрал в склады мои прекрасные товары, запер свои богатства и мог наконец спокойно принимать поздравления друзей и близких, которые, сосчитав, сколько времени я находился в отсутствии, увидели, что седьмое и последнее путешествие мое продолжалось ровно двадцать семь лет. Я же рассказал им во всех подробностях свои приключения за это долгое время; и дал я обет, который, как видите, свято соблюдаю, никогда не предпринимать ни сухопутного, ни морского путешествия. И не забыл я возблагодарить Аллаха Всевышнего за то, что столько раз, несмотря на повторение моих ошибок, Он избавлял меня от опасностей и вернул в круг семьи и друзей! И таково было, о гости мои, это седьмое и последнее путешествие, которое окончательно излечило меня от страсти к приключениям.
Когда Синдбад-мореход закончил рассказ свой среди молчаливых и изумленных слушателей, он повернулся к Синдбаду-носильщику и сказал ему:
— Теперь, о Синдбад-носильщик, подумай о совершенных мной трудах, о трудностях, которые преодолел я милостью Аллаха, и скажи мне, не благоприятнее ли была для мира и спокойствия твоя собственная участь, участь носильщика, нежели та участь, которая досталась мне на долю? Конечно, ты жил бедняком, я же приобрел несметные богатства, — но разве не был вознагражден каждый из нас сообразно своим усилиям?
При этих словах Синдбад-носильщик поцеловал руку у Синдбада-морехода и сказал ему:
— Да благословит тебя Аллах, о господин мой, извини мою опрометчивость, побудившую меня спеть ту песню!
Тогда Синдбад-мореход велел разостлать скатерть и задал пир, продолжавшийся тридцать ночей. Потом он пожелал оставить при себе управителем Синдбада-носильщика. И жили они оба в дружбе и в радости до той поры, когда является разрушительница всякого земного счастья, разрывающая узы дружбы, уничтожающая дворцы и воздвигающая гробницы, — горькая смерть. Слава Тому, Кто не знает смерти!
Когда дочь визиря, Шахерезада, закончила свой рассказ о Синдбаде-мореходе, она почувствовала некоторую усталость, а видя наступление утра и не желая злоупотреблять данным ей позволением, она улыбнулась и умолкла.
Тогда маленькая Доньязада, слушавшая эту удивительную историю с широко открытыми от любопытства и изумления глазами, поднялась с ковра, на котором приютилась, и обняла сестру, говоря:
— О сестра моя Шахерезада, как сладки и милы слова твои, как прелестны и чисты они для слуха и сочны в своей свежести! И как ужасен и отчаянно смел Синдбад-мореход!
А Шахерезада улыбнулась ей и сказала:
— О сестра моя! Что все это в сравнении с тем, что расскажу вам обоим в следующую ночь, если еще буду жива милостью Аллаха и изволением царя!
Царь же Шахрияр, нашедший странствования Синдбада несравненно более продолжительными, чем те, которые были совершены им самим с братом его Шахземаном на лугу, на морском берегу, где явился к ним джинн с ящиком, обернулся к Шахерезаде и сказал ей:
— Поистине, Шахерезада, не вижу, что бы такое ты могла еще рассказать! Во всяком случае, я желаю рассказа, начиненного стихами! Ты уже обещала мне такой рассказ, и ты, кажется, не подозреваешь, что если не исполнишь этого, то голова твоя слетит, как слетели головы твоих предшественниц!
Шахерезада же сказала:
— Клянусь глазами моими! Рассказ, который я приготовила для тебя, о царь благословенный, удовлетворит тебя вполне, и к тому же он занимательнее всех уже прослушанных тобою! Можешь судить уже по одному его заглавию: «Рассказ о прекрасной Зумурруд и Али Шаре, сыне Мадж ад-Дина».
И сказал себе тогда царь Шахрияр: «Убью ее после». Потом взял он ее в свои объятия и провел с ней остаток ночи. Утром же встал и вышел в залу суда своего. И толпились там визири, эмиры, придворные, стража и дворцовые слуги. И последним вошел великий визирь, отец Шахерезады, неся под мышкой саван, предназначенный для дочери, так как на этот раз был уверен, что ее уже нет в живых. Но царь ничего не сказал ему об этом и продолжал творить суд, назначать на должности, смещать, отдавать распоряжения, решать текущие дела, и так до конца дня.
Потом заседание было закрыто, и царь вернулся в свои покои, между тем как великий визирь стоял в тревоге и беспредельном изумлении.
Когда же стемнело, Шахрияр вошел к Шахерезаде и они вместе сделали свое обычное дело.
А это была
Когда же было закончено дело между Шахрияром и Шахерезадой, маленькая Доньязада воскликнула из своего уголка:
— О сестра моя, прошу тебя, начинай же рассказывать о прекрасной Зумурруд и Али Шаре, сыне Мадж ад-Дина!
И Шахерезада, улыбаясь, ответила ей:
— Я жду только разрешения этого благовоспитанного и культурного царя.
Тогда Шахрияр изрек:
— Ты можешь рассказывать!
И Шахерезада сказала: