Тогда прекрасный юноша с кротким и печальным лицом, плакавший между двумя гробницами, сказал молодому царю Белукии: — Знай, о брат мой, что я также царский сын и моя история так необычайна и удивительна, что, если бы она была написана иглой во внутреннем уголке глаза, она послужила бы благотворным уроком тому, кто прочел бы ее со вниманием. Итак, я не стану дольше медлить и расскажу тебе ее.

Тогда он замолчал на несколько мгновений, вытер слезы и, подперев лоб рукой, начал эту удивительную историю.

— Я родился, о брат мой, в земле Кабул, где царствует царь Тигмос, мой отец, повелитель племени Бани Шалан и владыка Афганистана.

Отец мой — могущественный и справедливый государь, и под его властью находятся семь государей-данников, каждый из которых господствует над сотней городов и над сотней крепостей. Отец мой повелевает сотнями тысяч храбрых всадников и сотнями тысяч храбрых воинов. Что касается моей матери, то она дочь царя Варавана, владыки Хорасана. Мое же имя Яншах.

С раннего детства отец мой заставил меня обучаться разным наукам, искусствам и телесным упражнениям, так что к пятнадцатилетнему возрасту я был в числе лучших в государстве всадников и на своем коне, более быстром, чем антилопа, находился во главе охоты и скачек.

В один из многих дней во время охоты, в которой участвовали царь, мой отец, и все его военачальники, мы три дня находились в лесу, и мы настреляли уж много дичи, когда с наступлением ночи я заметил газель необычайной красоты; она появилась в нескольких шагах от того места, где находился я с семью своими мамелюками. Лишь только увидала она нас, как испугалась и, прыгнув, понеслась, едва касаясь земли. Тогда я, сопровождаемый своими мамелюками, пустился за нею; мы преследовали ее в продолжение нескольких часов, пока не очутились перед очень широкой и глубокой рекой. Мы уж думали, что окружим ее и поймаем, но она после короткого колебания бросилась в воду и поплыла, чтобы достигнуть противоположного берега. А мы живо соскочили со своих лошадей, отдали их на попечение одному из мамелюков и бросились в рыбацкую лодку, привязанную к берегу. Мы быстро двинулись в погоню за газелью. Но едва доплыли мы до середины реки, как не могли больше управлять нашим судном, и среди увеличивающейся темноты его понесло по воле ветра и сильного течения вопреки нашим усилиям плыть по надлежащему направлению. И таким образом несло нас всю ночь с ужасающей скоростью, и мы ждали ежеминутно, что разобьемся на нашем невольном пути о какую-нибудь скалу, находящуюся на уровне с водой, или о какое иное препятствие. И такое плавание продолжалось весь следующий день и всю следующую ночь. И только на третье утро мы смогли причалить к земле, на которую выбросило нас течение.

Между тем царь Тигмос, отец мой, узнал о нашем исчезновении на реке, расспросив мамелюка, который остался стеречь лошадей. И при этом известии он впал в такое отчаяние, что разразился рыданиями; он бросил свою корону на землю, с горя стал кусать руки и затем поспешно отправил разведчиков, знающих эти неизведанные страны, на поиски. Что касается моей матери, то она, узнав о моем исчезновении, стала наносить себе сильные удары по лицу, разорвала свои одежды, стала бить себя в грудь, рвать на себе волосы и надела траурное платье.

Мы между тем, причалив к земле, нашли прекрасный источник, протекавший под деревьями, и человека, спокойно сидевшего там и освежавшего ноги свои в воде. Мы вежливо поклонились ему и спросили у него, где мы находимся. Но человек, не ответив нам на поклон, отозвался на наш вопрос каким-то замогильным голосом, похожим на карканье вороны или какой иной хищной птицы.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда настала

ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Он отозвался каким-то замогильным голосом, похожим на карканье вороны или какой иной хищной птицы. Потом он поднялся вдруг, одним махом разделился на две части, разрезав себя пополам, и побежал на нас своим туловищем, между тем как его остальная часть побежала в другую сторону. В тот же миг со всех концов леса появились другие люди, похожие на этого; и они побежали к источнику, также одним отбрасывающим движением разделились на две части и бросились на нас одним своим туловищем. Они накинулись тогда на трех из моих мамелюков, находившихся ближе к ним, и тотчас же принялись пожирать их живыми, а я и мои остальные три мамелюка в беспредельном ужасе бросились в нашу лодку и, предпочитая тысячу раз быть поглощенными водой, чем быть съеденными этими чудовищами, поспешно удалились от берега, предоставляя себя воле течения. И мы увидали тогда, что, в то время как туловища пожирали моих несчастных трех мамелюков, все ноги и бедра бежали в бешеном галопе, без всякого порядка по берегу, стараясь схватить нас; и один вид их ужасал нас, хотя мы находились уже вне их власти. Мы были поражены также зверским аппетитом этих туловищ с отрезанными животами и в одно и то же время, оплакивая участь наших несчастных спутников, спрашивали себя, как возможна была подобная вещь.

Нас несло течением до следующего дня, и мы пристали наконец к земле, покрытой огромными садами с фруктовыми деревьями и прелестными цветами. Но когда наша лодка была привязана, я не захотел на этот раз сойти на берег и поручил своим трем мамелюкам пойти вперед и исследовать местность. Тогда они отправились и после полдневного отсутствия вернулись и рассказали, что обошли большое пространство как справа, так и слева и не нашли ничего подозрительного; затем они увидали дворец из белого мрамора с беседками из чистого хрусталя; в середине дворца расстилался великолепный сад с чудесным озером; они вошли во дворец и увидели там огромную залу, в которой сиденья из слоновой кости были поставлены вокруг золотого трона, украшенного алмазами и рубинами, но они никого не видали как в садах, так и во дворце.

Когда они сделали этот успокоивший меня доклад, я решился сойти с лодки и пойти вместе с ними по дороге к дворцу. Мы начали сперва удовлетворять наш голод восхитительными плодами, растущими на деревьях сада, затем мы вошли отдохнуть во дворец. Я сел на золотой трон, а мои мамелюки — на сиденья из слоновой кости; и при этом зрелище я вспомнил царя, отца своего, и мать, и трон, которого я лишился, и я стал плакать, и мои мамелюки тоже заплакали от волнения.

В то время как мы были погружены в эти печальные воспоминания, мы услышали сильный шум, похожий на гул моря, и вскоре мы увидали, что в залу, где мы сидели, вошла процессия, состоявшая из визирей, эмиров, придворных и именитых людей; но все они были из породы обезьян. Тут были и обезьяны крупной породы и были другие, более мелкие. И вот мы думали, что на этот раз пришел нам конец.

Но великий визирь обезьян, который был самой крупной породы, вместе с другими обезьянами, наиболее почтенными на вид, подошел ко мне, склонился передо мной и сказал на человеческом наречии, что он и весь народ признали меня своим царем и назначили моих трех мамелюков начальниками над их войском. Потом, приказав подать нам кушанье из жареных газелей, он пригласил меня сделать смотр войска из обезьян, моих подданных, перед битвой, которую мы должны дать их старинным врагам — гулям[78], обитавшим в соседней земле.

После этого я так сильно устал, что отпустил великого визиря и всех остальных и оставил при себе только моих трех мамелюков. Мы провели час в переговорах о нашем новом положении и решили как можно скорее спастись бегством из этого дворца и из этой земли; и мы направились к нашей лодке, но, подойдя к реке, мы увидали, что наше судно исчезло, и мы были вынуждены вернуться во дворец, где проспали до следующего утра.

Как только мы проснулись, великий визирь моих новых подданных пришел приветствовать меня и сказал, что все готово для битвы с гулями. В то же время остальные визири подвели к воротам дворца четырех огромных собак, взнузданных стальными цепями; они должны были служить мне и моим мамелюкам в качестве лошадей.

И вот я и мои мамелюки сели верхом на этих собак и поехали впереди, между тем как сзади нас с воем и ужасным криком следовала бесчисленное войско моих подданных, руководимое моим великим визирем.

После перехода, продолжавшегося весь день и всю ночь, мы очутились перед высокой черной горой, местом обиталища гулей, которые не замедлили показаться. Они были разнообразного вида, причем одни были страшнее других. У одних были бычьи головы на верблюжьем теле, другие походили на гиен, между тем как остальные имели неописуемый вид и не были похожи ни на один знакомый предмет, с которым можно было бы уловить сходство.

Едва гули заметили нас, как спустились с горы и, остановившись на некотором расстоянии от нас, стали осыпать нас градом камней.

Мои подданные отвечали тем же, и схватка стала вскоре ужасной как с одной, так и с другой стороны. Я и мои мамелюки, вооруженные луками, выпустили на гулей огромное количество стрел, которые убили их множество, к великой радости моих подданных; и это зрелище придало им большое мужество. Таким образом в конце концов мы одержали победу и пустились преследовать гулей.

Тогда я и мои мамелюки решили воспользоваться этим беспорядочным преследованием, чтобы верхом на наших собаках избавиться от моих подданных-обезьян; и вот мы, незамеченные ими, обратились в бегство и, скача галопом в противоположную сторону, скоро исчезли у них из виду.

Наконец после долгого переезда мы остановились, чтобы дать вздохнуть нашим верховым животным, и увидали прямо перед собой большую скалу, обтесанную в форме стола, а на скале — начертанную на иврите надпись, которая гласила:

О ты, узник, которого судьба забросила в этот край,

чтобы сделать тебя царем обезьян!

Если ты хочешь избавиться от твоего царства

посредством бегства, то знай, что две дороги

открываются перед тобою для твоего спасения.

Одна из этих дорог лежит направо, она самая короткая

и ведет к берегу океана, который окружает мир;

но она пересекает дикие пустыни,

наполненные чудовищными и злобными джиннами.

Другая дорога лежит налево, она длиною в четырехмесячный

переход, и она пересекает большую долину,

которая — не что иное, как Долина муравьев.

Взяв этот путь и избегнув муравьев,

ты дойдешь до Огненной горы,

у подножья которой лежит город евреев.

Я, Сулейман ибн Дауд, написал это для твоего спасения.

Когда мы прочли эту надпись, мы пришли в беспредельное удивление и поспешили пойти по левой дороге, которая, пересекая Долину муравьев, должна была привести нас к городу евреев.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Очнувшись от поразившего нас удивления, мы поспешили пойти по левой дороге, которая, пересекая Долину муравьев, должна была привести нас к городу евреев. Но не успели мы сделать однодневный переход, как услыхали, что земля колеблется под нашими ногами, и мы вскоре заметили появление моих подданных-обезьян, быстро приближавшихся с великим визирем во главе. Едва догнали они нас, как окружили со всех сторон, испуская громкие завывания от радости, что нашли нас, а великий визирь взял на себя труд быть выразителем всей этой радости, произнеся приветственную речь в нашу честь.

Эта встреча причинила нам большое разочарование, но мы тщательно постарались скрыть его, и вот мы с моими подданными готовились уже вернуться по дороге во дворец, как вдруг увидели, что из долины, которую мы в это время пересекали, выступило войско муравьев; и каждый из них был величиною с собаку. И в мгновение ока произошла страшная стычка между моими подданными и чудовищными муравьями, причем муравьи хватали обезьян в свои клещи и одним ударом разрезали их надвое, а обезьяны бросались десятками, чтобы убить только одного муравья.

Что касается нас, то мы решили воспользоваться этой битвой для того, чтобы обратиться в бегство верхом на наших собаках; но к несчастью, только мне одному удалось спастись, потому что мои три мамелюка были замечены муравьями, схвачены и разрезаны надвое их ужасными клещами. А я, оплакивая потерю своих последних спутников, доскакал до реки, которую я пересек вплавь, оставив на берегу свое верховое животное; затем я вылез здрав и невредим на другой берег и начал сушить одежды свои; после этого я погрузился в сон вплоть до утра, уверенный в своей безопасности, так как между мною и муравьями и обезьянами, моими подданными, находилась река.

Я проснулся на другое утро и отправился в путь. И шел я, питаясь растениями и корнями, дни за днями до тех пор, пока не пришел к вышеупомянутой горе, у подошвы которой я действительно увидал город; и это был город евреев, как и было сказано в надписи, но одно обстоятельство, которое я заметил позднее, сильно удивило меня: я заметил, что река, по сухому дну которой я пришел в тот день, чтобы войти в город, наполнена водой во все остальные дни недели; и тут я узнал, что эта река, изобилующая водами в остальные дни, не текла в субботу, в день праздника у евреев.

И вот я вошел в этот день в город и никого не встретил на улицах. Тогда я направился к первому попавшемуся мне на дороге дому, отворил дверь и проник туда. Я очутился тогда в зале, где сидело кругом множество лиц почтенной наружности. Тогда, ободренный их видом, я почтительно приблизился к ним и, поклонившись, сказал:

— Я Яншах, сын царя Тиглоса, владыки Кабула и начальника над племенем Бани Шалан. Я прошу вас, о господа мои, скажите мне, в каком расстоянии нахожусь я от своей страны и какою дорогой идти мне, чтобы попасть туда. Кроме того, я голоден.

Тогда все сидевшие там смотрели на меня, не отвечая; и тот, который, казалось, был их шейхом, не произнося ни слова, но объясняясь одними только знаками, сказал мне: «Ешь и пей, но не говори!»

И он указал мне на поднос, уставленный удивительными кушаньями, такими, каких я нигде в другом месте не встречал и главная составная часть которых, если судить по запаху, было растительное масло. Тогда я стал есть и пить и хранил молчание.

Когда я закончил, шейх евреев подошел ко мне и спросил меня, но опять объясняясь знаками: «Кто, откуда, куда?»

Тогда я тоже знаками спросил его, могу ли я отвечать, и на его утвердительный знак, сопровождаемый другим, означающим: «Произнеси три слова», я спросил: «Когда караван Кабул?»

Он ответил мне, также не произнося ни слова: «Не знаю».

И он знаком велел мне уйти, так как я закончил есть.

Тогда я поклонился ему, как и всем тем, кто был там, и вышел, крайне изумляясь этим странным приемом. Выйдя на улицу, я пытался собрать какие-нибудь сведения, когда наконец услыхал публичного глашатая, который кричал громким голосом:

— Пусть тот, кто хочет получить тысячу золотых и обладать невольницей несравненной красоты, следует за мною, чтобы совершить работу, отнимающую час времени!

Я, оторванный от всего, приблизился к глашатаю и сказал ему:

— Я берусь за работу, а с нею вместе я беру тысячу динаров и молодую невольницу!

Тогда он взял меня за руку и привел в роскошно обставленный дом, где на троне из черного дерева сидел старый еврей.

И глашатай поклонился перед ним и, представляя меня, сказал:

— Вот наконец молодой чужестранец, единственный человек, который откликнулся на призыв, выкрикиваемый мною в продолжение трех месяцев.

При этих словах старый еврей, хозяин дома, посадил меня около себя, выказал мне много расположения, обильно накормил и напоил и дал мне кошелек, содержащий тысячу золотых (без всякой фальши) монет. В то же время он приказал своим невольникам одеть меня в шелковое платье и отвести к молодой невольнице. И вот он стал предлагать мне ее заранее взамен будущей работы, о которой я еще и понятия не имел.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что занимается заря, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Старый еврей приказал своим невольникам одеть меня в шелковое платье и отвести к молодой невольнице. И вот он стал предлагать мне ее заранее взамен будущей работы, о которой я еще и понятия не имел.

Тогда невольники, одев меня в вышеупомянутое шелковое платье, отвели меня в комнату, где ждала меня молодая девушка, которая, по уверению старого еврея, должна была быть девственницей. И действительно, я увидал молодую девушку, очень красивую, с которой невольники оставили меня одного, чтобы я провел с ней ночь. И вот я спал с ней и поистине нашел ее совершенной.

Я провел с ней три дня и три ночи, и я ел и пил и делал то, что должен был делать, а утром четвертого дня старик призвал меня и сказал:

— Готов ли ты теперь исполнить работу, за которую я тебе заплатил и на которую ты заранее согласился?

Я объявил ему, что готов расплачиваться работой, хотя не имею понятия, в чем состоит она.

Тогда старый еврей приказал своим невольникам оседлать и привести двух мулов; и невольники привели двух взнузданных мулов. Он сел на одного, а я сел на другого, и он велел мне следовать за собой. Мы поехали очень скоро, и мы ехали так до полудня, и приехали мы к подножию высокой отвесной горы, и на склоне ее не было видно ни одной тропинки, по которой мог бы пробраться человек или пройти какое-нибудь верховое животное. Тогда мы слезли с мулов, а старый еврей протянул мне нож и сказал:

— Всади его в живот твоего мула. Теперь настало время работать.

Я послушался и всадил нож в живот мула, который тут же околел.

Потом по приказанию еврея я ободрал шкуру с мула и очистил ее.

Тогда он сказал мне:

— Теперь ты должен растянуться на этой шкуре, чтобы я мог зашить тебя внутри ее, как в мешке.

И я точно так же повиновался и растянулся на шкуре, и старик старательно зашил меня в ней, потом он сказал мне:

— Слушай хорошенько то, что я скажу. Большая птица бросится сейчас на тебя, поднимет тебя и отнесет в свое гнездо на вершине этой крутой горы. Берегись пошевелиться, когда почувствуешь себя приподнятым на воздух, потому что птица может выпустить тебя из лап своих и при падении ты расшибешься о землю; но когда она отнесет тебя на гору, разрежь шкуру ножом, который я дал тебе, и выходи из мешка. Птица испугается и выпустит тебя. Тогда ты начнешь собирать драгоценные камни, которыми усеяна вершина этой горы, и будешь бросать их мне. Закончив это, ты сойдешь и последуешь за мной.

И вот едва старый еврей закончил говорить, как я почувствовал, что поднимаюсь в воздух; по прошествии нескольких мгновений меня снова опустили на землю. Тогда я прорезал своим ножом мешок и высунул голову. Этот вид испугал чудовищную птицу, и она улетела как стрела. Тогда я стал собирать рубины, изумруды и драгоценные камни, которые покрывали землю, и бросать их старому еврею. Но когда я захотел слезть, я заметил, что нет тропинки, по которой могла бы ступать нога, и я увидал, что старый еврей, собрав свои камни, сел на осла и быстро удалился, скоро исчезнув из вида.

Тогда в беспредельном отчаянии я стал роптать на судьбу свою и решил искать, в какую сторону мне лучше направиться. Я кончил тем, что пошел прямо, положившись на судьбу, и я блуждал таким образом в продолжение двух месяцев, пока не очутился в конце цепи гор, у входа в великолепную долину, где ручьи, деревья и цветы прославляли Создателя среди щебетания птиц. Там я увидел огромный дворец, который поднимался высоко к небесам; и я направился к нему. Когда я подошел к двери, то заметил сидевшего на лавке старца, лицо которого было окружено сиянием. Он держал в руке рубиновый скипетр, а на голове у него была бриллиантовая корона. Я поклонился ему, и он с благосклонностью ответил мне на поклон, потом он сказал:

— Садись рядом со мною, сын мой!

И когда я сел, он спросил меня:

— Откуда пришел ты в эту землю, на которую не ступала нога ни одного потомка Адама? И куда думаешь ты направить путь свой?

Вместо ответа я разразился рыданиями и едва не задохнулся от слез.

Тогда старик сказал мне:

— Перестань так плакать, дитя мое, не то ты сокрушишь сердце мое. Мужайся и укрепи сперва тело свое едой и питьем.

И он повел меня в большую залу, куда принес мне есть и пить.

И когда он увидал, что я в лучшем расположении духа, он попросил меня рассказать ему мою историю, и я удовлетворил его просьбу и, в свою очередь, попросил его сказать мне, кто он и кому принадлежит этот дворец. И он ответил:

— Знай, сын мой, что этот дворец в былые времена был построен нашим повелителем Сулейманом, и я от него поставлен здесь начальником птиц. Ежегодно все земные птицы прилетают сюда для оказания мне почестей. Если ты желаешь возвратиться в свою землю, я поручу тебя им в первый же раз, как они явятся сюда для получения приказания, и они перенесут тебя в твою землю. Но чтобы приятно провести время до их появления, ты можешь ходить всюду в этом дворце, и ты можешь входить во все залы, за исключением одной; зала эта открывается золотым ключом, и он находится среди всех этих ключей, которые я тебе даю.

И старик — начальник птиц — передал мне ключи и предоставил мне действовать на свободе.

Сперва я обошел залы, выходившие на большой дворцовый двор, потом я проник и в другие комнаты, которые все были разделены на части, чтобы служить клетками для птиц, и таким образом я дошел до двери, которая отпиралась золотым ключом…

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Когда я обошел залы, выходившие на большой двор, я проник и в другие комнаты, которые все были разделены на части, чтобы служить клетками для птиц, и таким образом я дошел до двери, которая отпиралась золотым ключом, и я стоял долго и смотрел на нее, не смея даже притронуться к ней рукою вследствие запрещения старика; но я уже не мог противиться любопытству, наполнявшему мою душу; я вложил золотой ключ в замок и проник, весь охваченный страхом, в запретное место.

И вот вместо зрелища, полного ужаса, я увидал сперва залу, у которой пол был выложен разноцветными драгоценными камнями, и посреди нее — серебряный бассейн, окруженный золотыми птицами; из их клювов струилась вода с таким дивным шумом, что мне казалось, я слышу, как голос каждой из них мелодично отражается от серебряных краев бассейна. Вокруг бассейна были разбросаны в чарующем разнообразии клумбы с нежно-пахучими цветами, и окрашивание этих цветов было в гармоничном сочетании с окраской плодов, в изобилии наполнявших деревья, которые, в свою очередь, доставляли прохладную тень на воду. Песок, попираемый мною, был из изумруда и алмаза, и он расстилался до подножия трона, который возвышался против этого чудесного бассейна. Этот трон был сделан из одного рубина, грани которого отбрасывали в сад свои красные холодные лучи, а они, в свою очередь, заставляли воду отсвечивать драгоценными камнями. И я остановился в восхищении перед этими простыми явлениями, рожденными от чистого сочетания элементов; потом я уселся на рубиновый трон, над которым возвышался красный шелковый балдахин, и там я закрыл на мгновение глаза, чтобы это свежее видение лучше проникло в мою очарованную душу.

Когда я снова открыл глаза, я увидел, что к бассейну приближаются, взмахивая своими белыми крыльями, три красивые белые голубки и собираются искупаться. И они грациозно прыгнули на широкий борт серебряного бассейна, и после нежных объятий и тысячи очаровательных ласк они отбросили далеко от себя свой девственный наряд из перьев и — о мои очарованные глаза! — явились в белой, как жасмин, наготе под видом трех молодых девушек, прекрасных, как три луны. И тотчас же они погрузились в бассейн, чтобы предаться тысячам игр и тысячам шалостей; они то исчезали, то появлялись среди больших блестящих струй, чтобы снова исчезнуть среди раскатистого смеха, между тем как волосы их походили на летающее по воде пламя.

При этом зрелище, о брат Белукия, я почувствовал, что мой разум плывет в моем мозгу и пробует испариться. Я не в состоянии был обуздывать больше свое волнение, и я побежал, влюбленный до безумия, к бассейну и вскричал:

— О молодые девушки! О три луны! О владычицы!

Едва молодые девушки заметили меня, они испустили крик ужаса и, грациозно выпрыгнув из воды, побежали к своим покрывалам из перьев, которые тотчас же набросили на наготу свою; затем они взлетели на самое высокое дерево из деревьев, которые отбрасывали тень на бассейн, и там стали смеяться, глядя на меня.

Тогда я приблизился к дереву, поднял глаза и сказал им:

— О владычицы! Прошу вас, скажите мне, кто вы? Я Яншах, сын царя Тигмоса, владыки Кабула и начальника племени Бани Шалан.

Тогда самая юная из трех, та самая, чары которой меня всего более прельстили, сказала мне:

— Мы дочери царя Насра, живущего в алмазном дворце. Мы пришли сюда, чтобы погулять и повеселиться.

Я сказал:

— В таком случае, о госпожа моя, сжалься надо мною и сойди вниз, чтобы закончить игру вместе со мной.

Она сказала:

— А с каких это пор, о Яншах, девушки могут играть с молодыми людьми? Во всяком случае, если ты хочешь познакомиться со мной покороче, нет ничего проще — тебе лишь надо следовать за мной во дворец отца моего.

Произнеся эти слова, она бросила на меня взгляд, который дошел до моей печени; и она улетела с обеими сестрами и скрылась из глаз. При виде этого я впал в полное отчаянье, и я испустил громкий крик и упал без чувств под деревом.

Не знаю, сколько времени пролежал я таким образом, но, когда я пришел в себя, старик — начальник птиц — стоял около меня и брызгал на меня цветочною водой. Когда же он увидел меня открывающим глаза, он сказал мне:

— Ты видишь, дитя мое, как дурно, что ты не послушался меня! Разве я не запрещал тебе открывать двери беседки?

Вместо ответа я разразился рыданиями и прочел следующие стихи:

Когда я закончил эти стихи, старик сказал мне:

— Я понимаю, что очаровало тебя. Ты видел молодых девушек, одетых голубками; иногда они прилетают сюда купаться.

Я же воскликнул:

— Я видел их, отец мой, и я прошу тебя сказать мне, где находится алмазный дворец, в котором живут они вместе с отцом своим, царем Насром.

Он ответил мне:

— Нечего и думать идти туда, сын мой! Царь Наср — один из могущественнейших начальников джиннов, и я сильно сомневаюсь, чтобы он отдал одну из своих дочерей тебе в жены.

Приготовляйся лучше к отъезду в свою страну. Я, со своей стороны, облегчу тебе задачу твою, сдав тебя на попечение птицам, которые вскоре явятся сюда, чтобы приветствовать меня; они будут служить тебе проводниками.

Я ответил:

— Благодарю тебя, отец мой, но я отказываюсь возвращаться к своим родителям, пока не увижу еще раз молодую девушку, которая говорила со мной.

Сказав это, я пал с плачем к ногам старца и стал умолять его указать мне способ снова увидеть молодых девушек, одетых голубками.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Умолял я старца указать мне способ снова увидеть молодых девушек, одетых голубками. Тогда старик протянул мне руку, поднял меня и сказал:

— Я вижу, что сердце твое переполнено страстью к молодой девушке, и потому укажу тебе средство, как снова увидеть ее. Ты должен спрятаться за деревья и терпеливо ждать возвращения голубок. Ты дашь им время раздеться и сойти в бассейн, и тогда внезапно ты бросишься на их одежды из перьев и завладеешь ими. Тогда они будут приветливее в своих речах по отношению к тебе; они приблизятся к тебе, окажут тебе тысячу ласк и будут молить тебя в высшей степени милых выражениях возвратить им их оперение. Но ты остерегайся склоняться на их мольбы, потому что тогда ты потеряешь молодых девушек навсегда.

Напротив, настойчиво отказывай им и скажи: «Я отдам вам ваши одеяния, но только после того, как возвратится шейх». И ты действительно будешь дожидаться моего возвращения и будешь в то же время разговаривать с ними с большою любезностью; я же найду средство повернуть обстоятельства в твою пользу.

При этих словах я горячо поблагодарил почтенного начальника птиц и поспешил спрятаться за деревья, между тем как он удалился в свою залу, чтобы принимать своих подданных.

Мне пришлось ждать довольно долго их появления. Наконец я услыхал шум от взмахов крыльев и раздававшийся с высоты смех; и я увидел, как три голубки опустились на край бассейна и стали оглядываться направо и налево, чтобы увериться, что никто не наблюдает за ними. Потом та, которая говорила со мной, обратилась к двум другим и сказала:

— Не думаете ли вы, о сестры, что кто-нибудь спрятался в саду? Что стало с тем молодым человеком, которого мы видели?

Но сестры ее сказали ей:

— О Шамс, не предавайся излишнему беспокойству и спеши делать то, что делаем мы!

И все трое сняли тогда с себя оперение и, белые и нагие, как самородное серебро, погрузились в воду, чтобы предаться тысяче резвых игр. И мне казалось, что я вижу три луны, отражающиеся в воде.

Я подождал, пока они не доплыли до середины бассейна, и я вскочил тогда на обе ноги и бросился со скоростью молнии и завладел одеянием молодой девушки, которую я полюбил. И ответом на это похищение было три крика ужаса, и я увидел, как молодые девушки были сконфужены тем, что их застали в забавах их, и как они погрузились в воду совсем, выставив только головы поверх воды, и как они бросали на меня горестные взгляды.

Но тогда я, уверенный, что на этот раз они в моих руках, начал смеяться и отступать от берега, потрясая одеянием из перьев с победоносным видом.

При виде этого молодая девушка, которая говорила со мной в первый раз и имя которой было Шамс, сказала мне:

— Как смеешь ты, о юноша, овладевать тем, что тебе не принадлежит?

Я ответил:

— О голубка моя, выйди из бассейна для беседы со мною!

Она сказала:

— Я охотно стану беседовать с тобой, о прекрасный юноша, но я вся нагая, и я не могу в таком виде выйти из бассейна. Отдай мне мое одеяние, и я обещаю тебе выйти из воды и беседовать с тобой; я даже позволю тебе ласкать меня и целовать, сколько тебе захочется!

Я сказал:

— О свет очей моих, о госпожа моя, о владычица красоты, о плод моего сердца! Если я отдам тебе твое одеяние, то сам же и стану причиной смерти твоей. Я не могу этого сделать, во всяком случае, не могу сделать раньше прихода моего друга-шейха, начальника птиц.

Она сказала мне:

— Раз ты взял покров мой, то тогда отойди немного и поверни голову в другую сторону, чтобы я могла выйти из бассейна, а сестры могли бы одеться; и тогда они одолжат мне несколько своих перьев, чтобы я могла прикрыть самое существенное.

Я сказал:

— Да, я могу это сделать.

И я удалился и встал позади рубинового трона.

Тогда обе старшие сестры вышли первыми и быстро укрылись своими одеяниями; затем они выщипали несколько перьев, наиболее опушенных, и сделали из них что-то вроде маленького передника; потом они помогли своей младшей сестре выйти из воды, опоясали самое существенное этим передником и закричали мне:

— Теперь ты можешь подойти!

И я побежал к этим газелям, бросился к ногам милой Шамс и стал целовать ее ноги, причем крепко держал ее одеяние из боязни, чтобы она не взяла его и не улетела. Тогда она подняла меня и начала говорить мне тысячу милых слов и оказывать мне тысячу ласк, желая побудить меня отдать ей ее одеяние; но я остерегся уступить ее желанию, и мне удалось увлечь ее на рубиновый трон, где я уселся, посадив ее к себе на колени.

Тогда она увидала, что не может вырваться от меня, и она решилась наконец удовлетворить мои желания: она охватила мою шею руками и отвечала поцелуем на поцелуй и ласкою на ласку, между тем как сестры улыбались нам, оглядываясь по сторонам, чтобы видеть, не идет ли кто.

В это время шейх, мой покровитель, отворил дверь и вошел.

Тогда мы поднялись в честь его и пошли ему навстречу, чтобы принять его; и мы поцеловали ему почтительно руки. Он попросил нас сесть и, обращаясь к милой Шамс, сказал:

— Я восхищен, о дочь моя, что ты выбрала себе этого молодого человека, который любит тебя до безумия. Знай же, что он действительно высокого происхождения. Его отец — царь Тигмос, владыка Афганистана. И ты хорошо сделаешь, если согласишься на этот союз и если уговоришь также царя Насра, твоего отца, дать тебе свое согласие.

Она ответила:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда шейх сказал ей:

— Если ты действительно принимаешь этот союз, то дай мне клятву в этом и обещай быть верной твоему супругу и никогда не покидать его.

И прекрасная Шамс тотчас же встала и дала требуемую клятву перед почтенным шейхом. Тогда он сказал нам:

— Возблагодарим Высочайшего за ваш союз, дети мои! И да будете вы счастливы! И вот я призываю на вас обоих благословения! Вы можете теперь свободно любить друг друга. А ты, Яншах, можешь отдать ей ее одеяние, потому что она больше не покинет тебя.

И, проговорив эти слова, он повел нас в залу, где были разостланы тюфяки с коврами и стояли также подносы, уставленные великолепными фруктами и другими восхитительными яствами. И Шамс попросила своих сестер отправиться раньше во дворец ее отца, чтобы объявить ему о свадьбе и предуведомить о ее возвращении со мной; затем она сделалась очень нежна со мною и сама захотела чистить мне фрукты и делить их со мною. После этого мы легли и в объятиях друг друга вкусили высший предел блаженства.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Раньше отправиться во дворец ее отца, чтобы объявить ему о свадьбе. После этого мы легли и в объятиях друг друга вкусили высший предел блаженства.

Утром Шамс проснулась первой. Она надела на себя свой плащ из перьев; потом разбудила меня, поцеловала промеж глаз и сказала:

— Настало время отправиться нам в алмазный дворец, чтобы посетить царя Насра, отца моего. Итак, поспеши одеться!

Я тотчас же послушался, и, когда был готов, мы пошли к шейху — начальнику птиц — и поцеловали у него руки и очень благодарили его. Тогда Шамс сказала мне:

— Теперь сядь ко мне на плечи и держись крепче, потому что путь будет долог, хотя я буду стараться лететь как можно быстрее.

И она посадила меня к себе на плечи и понесла меня по воздуху со скоростью молнии, и через некоторое время она опустила меня на землю неподалеку от входа в алмазный дворец. И мы двинулись медленно по направлению к дворцу, между тем как джинны-служители, расставленные царем, побежали известить его о нашем прибытии.

Царь Наср, отец Шамс и повелитель джиннов, был чрезвычайно рад увидеть меня; он заключил меня в свои объятия и прижал к груди своей. Потом он отдал приказание, чтобы на меня надели великолепное почетное платье, чтобы на голову мне возложили корону, сделанную из цельного алмаза; затем он повел меня к царице, матери супруги моей, и та выразила мне свое удовольствие и поздравила свою дочь с выбором, сделанным ею в моем лице. Потом она подарила своей дочери огромное количество драгоценных камней, тем более что дворец был переполнен ими; и она велела отвести нас в хаммам, и там нас вымыли и надушили розовой водой, мускусом, амброй и ароматическими маслами, которыми мы великолепно освежились. После этого дали в честь нас празднества, которые продолжались тридцать дней и тридцать ночей безостановочно.

Тогда я, в свою очередь, выразил желание представить свою супругу своим родителям в своей стране. И царь и царица, несмотря на огорчение, которое они должны были испытать, расставаясь с дочерью, одобрили мой план, но взяли с меня обещание, что я буду возвращаться к ним каждый год на определенное время. Потом царь велел соорудить трон такого великолепия и такой величины, что он мог вместить на своих ступенях двести джиннов и двести джинний. Мы оба взошли на трон, и четыре сотни джиннов обоего пола, находившиеся тут, чтобы прислуживать нам, стояли на ступенях, между тем как целая армия других джиннов служила нам в качестве носильщиков. Когда мы простились в последний раз, джинны-носильщики поднялись в воздух вместе с троном и понеслись в пространстве с такой быстротой, что в два дня они совершили путь, равный двухлетнему переходу. И мы без препятствий достигли дворца отца моего в Кабуле.

Когда отец мой и мать моя увидали меня после разлуки, отнявшей у них всякую надежду отыскать меня когда-нибудь, и после того как они налюбовались моей супругой, узнав, кто она такая и при каких обстоятельствах я женился на ней, они почувствовали себя на верху блаженства, и они много плакали, целуя меня и целуя мою возлюбленную Шамс. А мать моя была так растрогана, что упала без чувств и пришла в себя только благодаря розовой воде, большой флакон которой принадлежал моей жене Шамс.

После всех празднеств и удовольствий, данных по случаю нашего приезда и нашего бракосочетания, отец мой спросил у Шамс:

— Что должен я сделать, о дочь моя, чтобы доставить тебе удовольствие?

И Шамс, у которой были скромные желания, ответила:

— О счастливый царь, я желаю иметь для нас обоих жилище среди сада, орошаемого ручейками.

И царь, отец мой, тотчас же отдал нужные распоряжения, и через короткий промежуток времени у нас был дом и сад, где мы жили и вкушали безграничное блаженство.

К концу года, проведенного таким образом среди моря наслаждений, моя супруга Шамс захотела повидать своего отца и мать в их алмазном дворце и напомнила мне о данном мною обещании — проводить известное время года среди них. Я не хотел ей прекословить, так сильно любил я ее; но увы, несчастье должно было обрушиться на нас вследствие этого проклятого путешествия.

И вот мы уселись на трон, который несли наши джинны-служители, и мы передвигались с большой скоростью, проезжая ежедневно пространство, равное одному месяцу ходьбы, и останавливаясь только по вечерам около какого-нибудь источника или под сенью деревьев, чтобы отдохнуть.

Однажды мы остановились как раз в этом месте, чтобы провести ночь, и моя жена Шамс захотела искупаться в этой реке, которая теперь течет перед вами. Я употребил все усилия, чтобы отговорить ее; и я говорил ей о слишком сильной прохладе вечера и о нездоровье, которое могло от этого последовать; но она не захотела меня слушать и увела нескольких из своих невольниц вместе с собой купаться. И они разделись на берегу и вошли в воду, где Шамс казалась восходящею луной среди сонма звезд. И они резвились и играли между собой, когда Шамс испустила вдруг болезненный крик и упала на своих невольниц, которые поспешили вытащить ее из воды и отнести на берег. Но я не успел ни сказать ей слова, ни оказать помощь — она была мертва. И невольницы показали мне на пятке след от укуса водяной змеи.

При этом зрелище я лишился чувств и оставался так долго в этом состоянии, что меня точно так же сочли мертвым. Но увы! Мне суждено было пережить Шамс, чтобы оплакивать ее и выстроить ей гробницу, которую ты видишь. Что же касается второй гробницы, то это моя собственная; я велел построить ее рядом с гробницей моей бедной возлюбленной. И вот я провожу теперь свои дни, проливая слезы и предаваясь горестным воспоминаниям, и ожидаю того времени, когда я засну рядом с моей супругой Шамс, вдалеке от своего государства, от которого я отказался, и вдалеке от мира, который стал для меня ужасной пустыней в этом уединенном убежище смерти.

Лишь только прекрасный печальный юноша закончил рассказывать свою историю Белукии, он закрыл лицо свое руками и зарыдал. Тогда Белукия сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о брат мой! Твоя история так удивительна и необыкновенна, что я забыл о своих собственных приключениях, между тем как я думал, что они самые удивительные из всех других приключений. Да поддержит тебя Аллах в твоей скорби, о брат мой, и да пошлет Он душе твоей забвение!

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что занимается заря, и, скромная, по своему обыкновению, она замолчала.

Но когда наступила

ТРИСТА СЕМИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Твоя история так удивительна и необыкновенна, что я забыл о своих собственных приключениях, между тем как я думал, что они самые удивительные из всех других приключений. Да поддержит тебя Аллах в твоей скорби, о брат мой, и да пошлет Он душе твоей забвение!

И он оставался с ним еще с час, уговаривая юношу сопровождать его в его царство, чтобы переменить воздух и место; но все было напрасно. Тогда из опасения надоесть ему Белукия вынужден был оставить его, и, поцеловав юношу и сказав ему несколько слов в утешение, он направился в столицу, куда он прибыл без приключений после пятилетнего отсутствия.

И с тех пор я не имею о нем никаких известий. К тому же так как теперь ты здесь, о Хассиб, я совсем забыла об этом юном царе Белукии, которого я надеялась еще до сегодняшнего дня встретить когда-нибудь. Но ты, по крайней мере, не покинешь меня так скоро, и я надеюсь удержать тебя около себя в продолжение многих лет; я не позволю тебе испытать ни одного лишения, будь в этом уверен. К тому же я могу рассказать тебе столько удивительных историй, что истории царя Белукии и прекрасного печального юноши покажутся тебе простыми приключениями, случающимися каждый день. Во всяком случае, я сейчас же докажу тебе, насколько я желаю тебе добра за то, что ты слушал меня все время с таким вниманием; сейчас мои женщины подадут нам есть и пить и будут петь, чтобы веселить нас и услаждать слух наш до следующего утра.

Когда царица Ямлика закончила рассказывать историю Белукии и историю прекрасного печального юноши юному Хассибу, сыну Даниала-мудреца, и когда пиршество, и пение, и танцы змеевидных женщин прекратились, юный Хассиб, любивший в высшей степени свою мать и свою жену, сказал царице:

— О царица Ямлика, я лишь бедный дровосек, а ты предлагаешь мне здесь жизнь, полную наслаждений; знай же, что у меня в доме остались мать и жена. И я не могу, клянусь Аллахом, заставлять их дольше ждать, и я не хочу, чтобы они пришли в отчаяние вследствие моего отсутствия. Итак, позволь мне возвратиться к ним, чтобы они не умерли с горя. Но знай, что я буду сожалеть всю свою жизнь, что не мог выслушать других историй, которыми ты хотела усладить мое пребывание в твоем царстве.

При этих словах царица Ямлика поняла, что причина отъезда Хассиба была вполне извинительна, и сказала ему:

— Я позволю тебе, о Хассиб, вернуться к твоей матери и к твоей жене, хотя мне очень тяжело расставаться с таким внимательным, как ты, слушателем. Только я требую от тебя одной клятвы, без которой мне невозможно будет отпустить тебя. Ты должен мне обещать, что никогда во всю свою жизнь не пойдешь в хаммам, иначе тебя ждет погибель. Я не могу теперь сказать тебе ничего более.

Молодого Хассиба крайне удивила эта просьба, но он не хотел прекословить царице Ямлике и дал ей требуемую клятву. Он обещал ей никогда не мыться в хаммаме во всю свою жизнь. Тогда царица Ямлика после прощаний дала ему в провожатые одну из своих змеевидных женщин, и та привела его к выходу из царства, который был скрыт в одном развалившемся доме; дом этот находился как раз на противоположной стороне от того места, где была медовая яма, через которую Хассиб проник в подземное царство.

Солнце алело на горизонте, когда Хассиб пришел на свою улицу и постучался у дверей дома своего. И мать его отворила ему дверь и, узнав его, испустила громкий крик и упала в его объятия, плача от радости.

И его жена, в свою очередь, слыша крик и рыдания матери, прибежала к двери, точно так же узнала его и почтительно поклонилась, целуя его руки. После этого они вошли в дом и на свободе предались самым живым проявлениям радости.

Когда они немного успокоились, Хассиб спросил их о дровосеках, своих старых товарищах, оставивших его в медовой яме. Его мать рассказала ему, как они пришли уведомить ее, что он истерзан волком, как они сделались богатыми купцами и владельцами богатых земель и прекрасных лавок и как они заметили, что мир перед ними расширяется все больше и больше с каждым днем.

Тогда Хассиб подумал с минуту и сказал матери своей:

— Завтра ты пойдешь к ним, ты соберешь их и возвестишь о моем возвращении, затем ты скажешь им, что я желаю повидаться с ними.

И вот на следующий день мать Хассиба не преминула сделать это; и как только дровосеки узнали новость, они переменились в лице и обещали повиноваться. Потом они стали совещаться между собою и решили устроить дело как можно лучше. Они начали с того, что подарили матери Хассиба прекрасные шелковые ткани и другие великолепные материи и проводили ее до дома, предварительно согласившись между собой, что каждый из них даст Хассибу половину принадлежащих ему богатств, а также невольников и земли. Представ перед Хассибом, они поклонились и, поцеловав его руки, предложили ему все это, и просили его принять это от них и забыть об их несправедливом обращении с ним. И Хассиб не захотел помнить зла, принял их дары и сказал им:

— Что прошло, то прошло; и никакая предосторожность не может помешать тому, что должно случиться.

Тогда они простились с ним, уверяя его в своей преданности; а Хассиб сделался с этого дня богатым человеком; и он поселился на базаре, и стал купцом, и открыл лавку, которая была самой прекрасной из всех лавок.

Однажды, когда он, по своему обыкновению, шел в свою лавку, проходил он мимо хаммама, построенного при входе на базар. И вот владелец хаммама вышел подышать свежим воздухом как раз в это время и стал перед своей дверью, и, узнав Хассиба, он поклонился ему и сказал:

— Окажи мне честь и войди в мое заведение; я ни разу не видел тебя в качестве моего посетителя. Сегодня же я хочу принять тебя единственно для своего собственного удовольствия, и массажисты будут тереть тебя новой волосяной перчаткой и намылят тебя волокнами люффы[79], которых никто еще не употреблял.

Но Хассиб, помнивший свое обещание, ответил:

— Нет, клянусь Аллахом, я не могу принять твоего предложения, о шейх, потому что я дал клятву никогда не входить в хаммам!

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда настала

ТРИСТА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Твоего предложения, о шейх, я принять не могу, потому что дал клятву никогда не входить в хаммам!

При этих словах хозяин хаммама, который не мог поверить такой клятве, зная, что ни один человек даже под страхом смерти не откажется от хаммама, после того как он провел ночь с женой, воскликнул:

— Так почему же ты отказываешь мне в этом, о господин мой? Клянусь Аллахом, что, если ты будешь упорствовать в своем решении, я немедленно разведусь со всеми моими женами, которых у меня три! Клянусь в этом трижды разводом!

Но поскольку Хассиб, несмотря на серьезность этой клятвы, продолжал отказываться, то хозяин хаммама бросился к его ногам, умоляя его не вынуждать его исполнить свою клятву; и он целовал у него ноги, заливаясь слезами, и говорил:

— Я беру на себя ответственность за этот поступок и все его последствия. И все прохожие, которые собрались вокруг них, узнав, в чем дело, и услышав клятву о разводе, также стали умолять Хассиба не губить человека, который предлагал ему бесплатное пользование хаммамом. Потом, видя бесполезность своих слов, все они решились прибегнуть к силе, схватили Хассиба и унесли его, несмотря на его отчаянные крики, во внутреннее помещение хаммама, сняли с него одежду, вылили на него двадцать или тридцать ушатов воды, растерли его, намылили, обсушили и закутали в теплые полотенца, а голову обмотали ему большим шелковым платком, украшенным рубином и вышивкой. Потом хозяин хаммама, вне себя от радости, что освободился от клятвы в разводе, принес Хассибу чашку шербета, надушенного амброй, и сказал ему:

— Да будет легка и благословенна принятая тобою ванна! И да освежит тебя этот напиток точно так же, как ты освежил меня!

Но Хассиб, который все более и более ужасался всему, что видел, не знал, следует ли ему принять это угощение или отказаться от него, и только собирался ответить, как вдруг в хаммам ворвались стражники царя и, бросившись к Хассибу, схватили его и унесли в том одеянии, в каком он был, и, несмотря на его крики и его сопротивление, отнесли в царский дворец и передали в руки великого визиря, который ждал их у ворот с величайшим нетерпением.

При виде Хассиба великий визирь пришел в необыкновенный восторг и принял его с знаками самого глубокого почтения и просил его отправиться с ним к царю. И Хассиб, принявший уже решение покориться судьбе, последовал за великим визирем, который ввел его к царю в залу, где разместились в иерархическом порядке две тысячи правителей областей, две тысячи военачальников и две тысячи палачей, ожидавших только знака, чтобы отрубить голову виновному.

Что касается самого царя, то он возлежал на большой золоченой кровати и, казалось, спал, покрыв лицо шелковым платком.

Увидев это, испуганный Хассиб почувствовал, что душа его готова покинуть тело, и он опустился перед кроватью царя, публично заявляя о своей невиновности. Но великий визирь поспешил поднять его со всеми знаками почтения и сказал ему:

— О сын Даниала, мы ждем от тебя спасения нашего царя Караздана! Неизлечимая проказа покрывает лицо его и все тело его!

И мы подумали, что ты можешь исцелить царя, потому что ты сын ученого Даниала!

И все присутствующие, правители и придворные, военачальники и палачи воскликнули в один голос:

— От тебя одного ждем мы исцеления царя Караздана!

При этих словах ошеломленный Хассиб сказал себе: «Клянусь Аллахом, они принимают меня за ученого».

Потом он сказал великому визирю:

— Я действительно сын ученого Даниала! Но знайте, что я совершенный невежда. Меня отдали в школу, но я ничему не научился; меня хотели учить медицине, но уже через месяц пришлось отказаться от этого ввиду слабых моих способностей; и наконец, мать, не зная, что ей делать со мною, купила мне осла и веревок и сделала из меня дровосека. Вот все, что я знаю.

Но визирь сказал ему:

— Бесполезно, о сын Даниала, скрывать от нас твои познания. Мы хорошо знаем, что, если мы обойдем весь Восток и весь Запад, мы не найдем равного тебе в искусстве врачевания.

Хассиб, совершенно подавленный, сказал:

— Но как, о визирь, полный мудрости, могу я исцелить его, если я не знаю ни болезней, ни средств против них?

Визирь ответил:

— Полно, юноша, теперь уже бесполезно отпираться. Все мы знаем, что исцеление царя в твоих руках.

Тогда Хассиб поднял руки к небу и спросил:

— Но откуда вы взяли это?

Визирь сказал:

— Да, конечно, ты можешь исцелить царя, так как знаешь царицу Ямлику, а ее девственное молоко, принятое натощак, исцеляет от всех неизлечимых болезней.

В эту минуту своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ТРИСТА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И визирь сказал:

— Да, конечно, ты можешь исцелить царя, так как знаешь царицу Ямлику, а ее девственное молоко, принятое натощак, исцеляет от всех неизлечимых болезней.

Услыхав эти слова, Хассиб понял, что все это как-то связано с его пребыванием в хаммаме; и он воскликнул:

— О господин мой, я никогда не видел этого молока, и я не знаю, кто эта царица Ямлика! И я в первый раз слышу это имя!

Но визирь улыбнулся и сказал:

— Если ты настаиваешь на этом, я докажу, что ты лжешь! Повторяю, ты был у царицы Ямлики! И знай, что все, кто до тебя бывали там с самых древних времен, вернулись с почерневшей на животе кожей. Вот эта книга, которая лежит предо мной, свидетельствует об этом. Или, вернее, о сын Даниала, у всех посетителей царицы Ямлики чернеет кожа на животе только после того, как они входят в хаммам. И вот шпионы, поставленные мною в хаммаме с целью рассматривать животы всех купальщиков, только что сообщили мне, что у тебя внезапно почернел живот, в то время как ты мылся. Как видишь, теперь бесполезно отпираться!

При этих словах Хассиб воскликнул:

— Нет, клянусь Аллахом! Я никогда не был у подземной царицы!

Тогда великий визирь подошел к нему и снял с него все полотенца, в которые он был закутан, и обнажил его живот, и он был черный, как живот буйвола.

Увидав это, Хассиб чуть не лишился чувств от ужаса; потом он несколько оправился и сказал визирю:

— О господин мой, я должен признаться тебе, что родился с черным животом!

Визирь улыбнулся и сказал ему:

— Но он не был таким, когда ты пришел в хаммам; мне донесли и об этом мои шпионы.

Но Хассиб, не желая все-таки выдавать подземной царицы, продолжал настаивать на том, что никогда не видел царицы Ямлики и ничего не знает о ней. Тогда визирь сделал знак двум палачам, которые тотчас же приблизились к Хассибу, повалили его на пол, совершенно нагого, и принялись наносить ему удары по пяткам с такой силой и столь часто, что он, наверное, умер бы, если бы не стал молить о пощаде, обещая сознаться во всем.

Тогда визирь тотчас же заставил его встать и приказал дать ему взамен полотенец, в которые он был завернут, когда был принесен во дворец, великолепную почетную одежду. После этого он сам повел его во внутренний двор дворца, где посадил его на лучшего коня из царских конюшен и сам вскочил на другого коня; и в сопровождении многочисленной свиты они направились к тем развалинам, откуда вышел Хассиб, покидая царство Ямлики.

Тут визирь, изучивший в книгах науку заклинаний, стал жечь разные благовония и произносить волшебные формулы, между тем как Хассиб, со своей стороны, по приказанию визиря заклинал царицу выйти к нему. И вдруг земля задрожала, так что большинство присутствующих свалились на землю; и земля разверзлась — и из нее вышли четыре огромные змеи с человеческими головами и огненным дыханием, и они несли огромный золотой чан, в котором возлежала царица Ямлика; лицо ее сияло, словно золото. Она посмотрела на Хассиба глазами, полными упрека, и сказала ему:

— О Хассиб, так вот как ты держишь данную мне клятву!

И Хассиб воскликнул:

— Клянусь Аллахом, о царица! Виноват во всем визирь, который чуть не уморил меня ударами палок.

Она сказала:

— Я знаю это и потому не хочу наказывать тебя. Тебя заставили прийти сюда, а меня заставили выйти из моего жилища ради исцеления царя. И ты пришел просить у меня молока, чтобы совершить это исцеление. Знай же, что я согласна исполнить твою просьбу в память о гостеприимстве, которое я оказала тебе, и о внимании, с которым ты слушал меня. Вот два флакона моего молока. Чтобы совершить исцеление царя, я должна дать тебе точное наставление, как употреблять его. Подойди ко мне поближе.

Хассиб подошел к царице, которая сказала ему шепотом, так что, кроме него, никто не мог слышать ее слов:

— Один из этих флаконов, помеченный красной черточкой, послужит для исцеления царя. А другой флакон предназначен для визиря, который велел избить тебя. И знай, что, когда визирь увидит исцеление царя, он также захочет выпить моего молока для предохранения себя от болезней, и ты дашь ему второй флакон.

Потом царица Ямлика передала Хассибу оба флакона с молоком и тотчас же исчезла, в то время как земля закрылась за нею и ее носильщиками.

Когда Хассиб прибыл во дворец, он исполнил в точности все указания царицы. Он приблизился к царю и дал ему молока из первого флакона. И едва только царь выпил это молоко, все тело его покрылось испариной, и через несколько мгновений вся кожа его, покрытая проказой, стала трескаться и отпадать целыми кусками, и взамен нее появлялась новая, нежная и белая, как серебро. И царь был совершенно исцелен.

Что касается визиря, то ему также захотелось выпить этого молока, и он взял второй флакон и осушил его. И в ту же минуту тело его начало пухнуть и раздаваться во все стороны, и вскоре он достиг толщины слона; и вдруг кожа его лопнула, и он умер. И окружающие поспешили унести его останки и предать их погребению.

Когда царь увидел себя исцеленным, он усадил Хассиба рядом с собой и очень благодарил его и назначил его визирем на место того, который скончался на его глазах. И он велел дать ему почетную одежду, украшенную драгоценными камнями, и оповестить по всему дворцу о его назначении, после того как подарил ему триста мамелюков и триста молодых девушек в качестве наложниц; и дал он ему в жены трех принцесс царского рода, и таким образом у него вместе с прежней оказалось четыре законных жены; и дал он ему также триста тысяч золотых динаров, триста мулов, триста верблюдов и множество рогатого скота, волов, буйволов и овец.

После этого все военачальники, и придворные, и знатные люди по приказанию царя, который сказал им: «Тот, кто почитает меня, должен почитать и его!» — подошли к Хассибу и поочередно поцеловали у него руку, выказывая ему повиновение и уверяя в своей преданности.

Потом Хассиб вступил во владение дворцом прежнего визиря и поселился в нем с матерью, женами и невольницами. И жил он так в почете и богатстве многие годы, в течение которых он научился читать и писать.

Когда Хассиб научился читать и писать, он вспомнил, что отец его Даниал был великим ученым, и он стал расспрашивать мать, не оставил ли ему отец в наследство своих книг и манускриптов. Мать Хассиба ответила:

— Сын мой, умирая, отец твой уничтожил все свои бумаги и все манускрипты, и он оставил тебе в наследство только этот листочек бумаги, который он поручил мне передать тебе, но не раньше, чем ты выразишь мне желание получить его.

А Хассиб сказал:

— Я очень желаю получить его, ибо теперь я хочу приобрести больше знаний, чтобы лучше вести дела государства.

Тогда мать Хассиба…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ТРИСТА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

И тогда мать Хассиба поспешила вынуть из сундучка маленький листочек бумаги, единственное наследие ученого Даниала, которое она хранила вместе со своими драгоценностями, и она передала его Хассибу, который взял бумажку и развернул ее. И он прочел следующие простые слова: «Всякая наука тщетна, ибо настали времена, когда избранник Аллаха укажет людям источники мудрости. Имя его будет Мухаммед! Да будет над ним, и его сподвижниками, и всеми верующими в него мир и благословение до самого конца веков!»

— И такова, о благословенный царь, — продолжала Шахерезада, — история Хассиба, сына Даниала, и Ямлики, подземной царицы. Но Аллах мудрее всех!

Когда Шахерезада закончила этот необыкновенный рассказ, Шахрияр вдруг воскликнул:

— Я чувствую, что бесконечная скука овладевает душой моей, Шахерезада! Предупреждаю тебя об этом, ибо, если это состояние продолжится, я думаю, что завтра утром твоя голова будет разлучена с телом!

При этих словах маленькая Доньязада съежилась от страха на ковре, а Шахерезада, нисколько не смущаясь, отвечала:

— В таком случае, о царь благословенный, я расскажу тебе один или два небольших рассказа, — ровно столько, чтобы хватило на одну ночь. А затем вверяюсь все мудрости Аллаха!

Тогда царь Шахрияр спросил:

— Но сумеешь ли ты найти для меня достаточно короткий и вместе с тем занимательный рассказ?

А Шахерезада улыбнулась и сказала:

— Вот эти-то рассказы, о царь благословенный, я знаю лучше других. И я сейчас же расскажу тебе один или два небольших анекдота, взятых из книги «Пышный сад ума и цветник любовных приключений». И после этого ты можешь отрубить мне голову.

И она начала так: