Рассказывают, что одна старая лиса, совесть которой была отягощена многими проступками и многими грабежами, удалилась в глубину ущелья, изобиловавшего дичью, уведя с собой свою семью. И там она начала делать такие истребления среди мелкой дичи, что совершенно опустошила гору и кончила тем, что во избежание голодной смерти съела сначала собственных детей, которые были в самом соку, а затем однажды ночью предательски задушила свою подругу, которую сожрала в один момент. После этого ей уже нечем было поживиться.

Между тем она стала уже слишком стара, чтобы еще раз переселяться, и была недостаточно ловка, чтобы охотиться на зайцев и на лету ловить куропаток. В то время как она была занята этими мыслями, которые омрачали в ее глазах весь мир, она увидела, что на вершину одного дерева опустился утомленный ворон, она тотчас подумала в душе своей: «Если бы я могла убедить этого ворона вступить в дружбу со мною, какая бы это была удачная находка! У него отменные крылья, благодаря которым он может исполнять работу, уже навсегда непосильную для моих старых, больных ног. Таким образом он доставлял бы мне пищу и, сверх того, избавил бы меня от одиночества, которое уже начинает меня тяготить».

Задумано — сделано. Она приблизилась к дереву, на котором сидел ворон, чтобы тот лучше слышал ее, и после самых прочувствованных приветствий сказала ему:

— О сосед мой, ты, конечно, знаешь, что всякий мусульманин имеет два достоинства в глазах своего соседа-мусульманина: то, что он мусульманин, и то, что он сосед. Я же без колебаний признаю в тебе оба эти достоинства, и, сверх того, я чувствую себя сразу пораженной прямо в сердце твоей неотразимой привлекательностью и миловидностью и ощущаю внезапную склонность к братской дружбе с тобою. А ты, о ворон, что чувствуешь ты ко мне?

При этих словах ворон разразился таким хохотом, что чуть не скатился с дерева. Затем он сказал лисе:

— Ну уж, признаться, изумление мое не имеет пределов! И с каких же это пор, о лиса, такая необыкновенная дружба?! И с каких это пор искренность проникла в сердце твое, тогда как она всегда была у тебя лишь на кончике языка?! И с каких же пор породы, столь различные, как наши, стали способны к такому совершенному соединению?! Ведь ты принадлежишь к породе зверей, я — к породе птиц, и, самое главное, о лиса, не можешь ли ты сказать мне, раз ты уже так красноречива, с каких пор ваша порода перестала быть истребителями, а наша — истребляемыми?! Это удивляет тебя? Право, нечего удивляться! Ну полно, лиса, хитрая старуха, спрячь в карман все свои прекрасные изречения и избавь меня от этой дружбы, которая ничем себя не доказала!

Тогда лиса сказала:

— О рассудительный ворон, ты рассуждаешь идеально! Но знай, что нет ничего невозможного для Того, Кто сотворил сердца Своих созданий и Кто внезапно вложил в мое сердце это чувство к тебе. Но для того чтобы показать тебе, что существа различных пород прекрасно могут дружить, и привести тебе доказательства, которых ты совершенно вправе требовать от меня, я считаю самым лучшим рассказать тебе дошедшую до меня историю о блохе и мыши, если только ты расположен выслушать ее.

И ворон сказал:

— Раз ты говоришь о доказательствах, я вполне готов выслушать эту историю о блохе и мыши, которую никогда не слышал.

И лиса сказала:

— О милый друг, мудрецы, сведущие и в древних и в современных книгах, рассказывают, что блоха и мышь избрали место жительства в доме одного богатого купца, каждая в наиболее подходящем для нее месте.

Но вот однажды ночью блоха, которой надоело постоянно сосать лишь терпкую кровь домашней кошки, прыгнула на постель, где спала супруга купца, и проскользнула между ее одеждами, а оттуда забралась под рубашку, чтобы, двигаясь по ляжке, достигнуть самого нежного места в паху. И в самом деле, она нашла, что это место весьма нежно и мягко и кожа там белая и гладкая, как только можно пожелать; ни малейшей морщинки, ни грубого волоска, напротив того, о ворон, совершенно напротив. Одним словом, блоха засела на этом месте и принялась сосать сладкую кровь молодой женщины. Но она так нескромно принялась за дело, что молодая женщина проснулась, ощутив жгучую боль от укуса, и так быстро поднесла руку к укушенному месту, что неизбежно бы раздавила блоху, если бы та не успела ловко улизнуть в шальвары и скрыться в бесчисленных складках этой специальной женской одежды, а оттуда не выпрыгнула бы на пол и не поспешила бы скрыться в первой попавшейся щели.

Что касается молодой женщины, то она испустила болезненный стон, на который сбежались все рабыни и, поняв причину боли своей госпожи, поспешили засучить рукава и тотчас же принялись за дело, чтобы отыскать блоху в платье: две из них взялись обыскать верхнее платье, третья — рубашку, а две остальные занялись просторными шальварами, осторожно перебирая одну за другой все их складки, в то время как молодая женщина, совершенно обнаженная, при свете светильников исследовала свое тело спереди, а любимая рабыня ее старательно осматривала ее спину. Но ты, конечно, понимаешь, о ворон, что они решительно ничего не нашли. Ну, это о женщине.

Но ворон воскликнул:

— Но где во всем этом те доказательства, о которых ты говорила?

И лиса сказала:

— Мы как раз дошли до них! — И она продолжала: — Итак, щель, в которую укрылась блоха, была именно убежищем мыши…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Естественно, щель, в которой укрылась блоха, была как раз убежищем мыши.

И потому, когда мышь увидела, что блоха бесцеремонно ворвалась к ней, то была чрезвычайно оскорблена и крикнула ей:

— С какой стати явилась ты ко мне, о блоха, ты, существо другой породы и иного вида, от которого нельзя ожидать ничего, кроме неприятностей, вечная ты приживальщица!

Но блоха ответила:

— О мышь гостеприимная, знай, что если я так нахально ворвалась в твое жилище, то неумышленно, а лишь для того, чтобы спастись от смерти, которая угрожала мне от руки хозяйки дома. И все из-за нескольких капель крови, которые я у нее высосала. Правда, эта кровь была самого высшего качества, такая приятная, теплая — чудо! — и удивительно легкая для желудка. И я прибегаю к тебе за помощью, веря в доброту твою, и прошу тебя приютить меня, пока не минует опасность. И я не только не буду мучить тебя и не заставлю тебя покидать свое жилище, но выкажу такую отменную благодарность, что ты сама возблагодаришь Аллаха, дозволившего наше соединение.

Тогда мышь, убежденная искренним тоном блохи, сказала ей:

— Если это действительно так, о блоха, то ты можешь без страха разделить со мной мое убежище и жить здесь в спокойствии; и ты будешь моей подругой как в счастье, так и в горе. Что же касается крови, выпитой из ляжки супруги купца, то об этом тебе нечего и беспокоиться. И да будет она легка и приятна твоему желудку! Ибо каждый находит пропитание, где может, и в этом нет ничего предосудительного, так как Аллах дал нам жизнь не для того, чтобы мы допускали до себя возможность умереть от голода или жажды. Да вот, кстати, относящиеся к этому стихи, которые мне однажды пришлось слышать на улице из уст странствующего монаха:

Когда блоха выслушала речь мыши, то она была чрезвычайно тронута и сказала ей:

— О мышь, сестра моя, что за чудная жизнь потечет для нас с этих пор! Да приблизит Аллах ту минуту, когда я смогу отплатить тебе за твою доброту!

И минута эта не замедлила наступить. В самом деле, в тот же вечер мышь, бродя по комнате купца, услышала металлический звон и скоро разглядела, что купец пересчитывает по одному многочисленные динарии, которые вынимает из маленького мешочка; затем, пересчитав и проверив их все до одного, он спрятал их к себе под подушку и, растянувшись на постели, заснул.

Тогда мышь поспешила к блохе и рассказала ей все, что видела, и сказала:

— Вот наконец прекрасный случай для тебя прийти мне на помощь, перенеся вместе со мною эти золотые динарии с постели купца в мое убежище.

При этих словах блоха чуть не лишилась чувств от волнения, настолько чудовищным показалось ей это предложение, и грустно сказала мыши:

— Но подумай, что ты говоришь, о мышь! Разве ты не видишь, какого я роста? Как могла бы я перетащить на спине целый динарий, когда тысяча блох вместе не смогли бы даже сдвинуть его с места? Впрочем, я могу оказаться весьма полезной тебе в этом деле, ибо я беру на себя, я, блоха, такая, как я есть, тащить самого купца из его комнаты и даже из его дома; и тогда ты окажешься госпожой положения и сможешь на свободе не спеша перенести динарии в свое убежище.

Тогда мышь воскликнула:

— Это верно, добрая блоха, и я действительно не подумала об этом. Что же касается моего убежища, то оно достаточно просторно, чтобы вместить все это золото; а к тому же я позаботилась сделать семьдесят выходов из него на случай, если бы меня захотели запереть и замуровать в нем. Поспеши же устроить то, что ты мне обещала!

Тогда блоха в несколько прыжков очутилась на постели, где спал купец, и направилась прямо к нему пониже спины и там укусила его так, как никогда еще блоха не кусала человеческий зад. При этом укусе и той острой боли, которую он произвел, купец проснулся и, быстро протянув руку к этой существенной части тела, с которой блоха поспешила удалиться, послал ей тысячу проклятий, глухо прозвучавших среди царившего в доме молчания. Затем, перевернувшись несколько раз с боку на бок, он попытался уснуть вновь. Но плохо он рассчитал, ибо блоха, видя, что купец упорно нежится в постели, крайне взбешенная, вновь принялась за дело, и на этот раз укусила его в то столь чувствительное место, которое называется промежностью.

Тогда купец со стоном вскочил с кровати и, далеко отбросив одеяла и одежды, сбежал вниз к колодцу, где и стал смачивать укушенное место холодною водой; и уже не захотел вернуться к себе в комнату, а растянулся на скамейке во дворе, чтобы здесь провести остаток ночи.

А мышь могла совершенно свободно перенести в свою нору все золото купца; и когда наступило утро, в мешочке не оставалось более ни одного динария.

Таким образом блоха сумела отблагодарить мышь за ее гостеприимство и вознаградить ее сторицей.

— И ты, о ворон, — продолжала лиса, — надеюсь, скоро увидишь степень моей преданности тебе в отплату за тот дружеский договор, который я предлагаю заключить между нами.

Но ворон сказал ей:

— Правду сказать, сударыня лиса, твоя история далеко не убеждает меня. К тому же, в конце концов, каждый волен делать или не делать добро, особенно если это добро должно превратиться для него в источник бедствий. А в данном случае это именно так. Ведь в самом деле, ты уже давно славишься своими хитростями и изменами данному тобою слову, — как же могу я доверять тому, кто прославился своим коварством и еще так недавно умудрился предать и погубить своего двоюродного брата волка?! Ибо мне известно, о предательница, об этом преступлении, слух о котором облетел весь мир животных.

Если ты не задумалась погубить того, кто если не одной, то, во всяком случае, близкой тебе породы, после того как ты так долго бывала у него и пыталась всячески к нему подольститься, то весьма вероятно, что для тебя будет лишь простой забавой гибель того, кто тебе чужд и так разнится с тобою по породе. Кстати, это весьма напоминает мне одну историю, которая, видишь ли, на диво подходит к нашему с тобою случаю.

Лиса воскликнула:

— Какую историю?

Ворон сказал:

— Да историю о ястребе.

Но лиса сказала:

— Я не знаю этой истории о ястребе. Ну-ка, посмотрим, что это за штука!

И ворон сказал:

— Жил-был ястреб, тиранства которого переходили все возможные границы; ни одна птица, будь она большая или маленькая, не была застрахована от его притеснений; и он поселил ужас среди всех волков воздуха и волков земли, так что при одном приближении его дикие хищные звери бросали свою добычу и обращались в бегство, напуганные его страшным клювом и взъерошенными перьями. Но скоро настало время, когда под бременем лет опали его перья и притупились когти. И когда-то грозные челюсти ослабели, и крылья его утратили силу, и все тело одряхлело. До того жалок стал он в своем бессилии, что даже прежние враги его погнушались отплатить ему за его притеснение и наказали его лишь презрением. И он был вынужден, чтобы как-то питаться, довольствоваться объедками, которые оставляют птицы и животные.

И ты, лиса, если и утратила силу, то не утратила, как я замечаю, своего коварства. Ибо ты хочешь при твоей беспомощности сблизиться со мной, вполне сохранившим еще благодаря милости Творца силу крыльев, зоркость глаза и твердость клюва. Поверь мне, не пробуй поступать со мной как воробей!

И лиса в полном изумлении спросила его:

— О каком воробье ты говоришь?

Ворон сказал:

— Слушай. До меня дошло, что один воробей находился на лугу, по которому проходило стадо баранов, а он спокойно рылся клювом в земле, следя за баранами, как вдруг увидел, что огромный орел низринулся на маленького ягненка и, схватив его в когти, унесся с ним куда-то вдаль. При виде этого воробей оглянулся на себя с необычайной гордостью, распростер насколько мог свои крылья и сказал себе: «Но ведь и я умею летать и могу даже унести большого барана».

И он тотчас выбрал самого большого барана, у которого была такая густая и старая шерсть, что на животе, где она была пропитана навозной жижей, сбилась в клейкую и уже гниющую массу. И воробей ринулся на этого барана и хотел поднять его, только и всего. Но при первом же его движении лапки его запутались в клочьях шерсти, и сам он оказался пленником барана. Тогда прибежал пастух и схватил его, вырвал перья из его крыльев и, привязав его за ногу на веревку, отдал его как игрушку своим ребятам и сказал им:

— Посмотрите хорошенько на эту птицу! Это один из тех, кто захотел, на беду себе, сравняться с сильнейшим. За это он и наказан рабством.

И ты, о дряхлая лиса, ты хочешь теперь сравняться со мною, раз ты имеешь дерзость предлагать мне свой союз. Полно, хитрая старуха, поверь мне, убирайся-ка поскорей!

Тогда лиса поняла, что отныне бесполезно пытаться надуть столь бывалого парня, как ворон. И в бешенстве она стала так сильно скрежетать зубами, что сломала себе большой зуб. А ворон насмешливо сказал ей:

— Мне, право, очень жаль, что ты сломала себе зуб из-за моего отказа.

Но лиса посмотрела на него с безграничным почтением и сказала:

— Вовсе не из-за отказа твоего сломала я этот зуб, но из-за глубокого стыда, что нашла птицу, которая меня перехитрила.

И, сказав это, лиса поспешила удалиться и спрятаться.

— И такова, о благословенный царь, — продолжала Шахерезада, — история о вороне и лисе. Может быть, она показалась тебе слишком длинной, но зато завтра, если только Господь продлит жизнь мою и если ты благоволишь дать мне разрешение, я расскажу историю прекрасной Шамс ан-Нахар и князя Али бен-Бекара.

И царь Шахрияр воскликнул:

— О Шахерезада, не думай, что эти рассказы о зверях и птицах не привели меня в восхищение или показались мне слишком длинными, напротив. И я не прочь послушать и другие в таком же роде, хотя бы для того только, чтобы извлечь из них полезное наставление. Но так как ты обещаешь рассказать мне историю, одно название которой кажется мне очаровательным, то я готов слушать тебя!

Но в эту минуту Шахерезада увидела, что занимается заря, и попросила царя подождать до следующей ночи.

А когда наступила

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала: