И Нозхату, стоя за занавесом, сказала:

— Прежде всего, о доблестный Шаркан, скажу о первых вратах: об искусстве поведения.

Знай же, что жизнь имеет цель и что цель жизни заключается в развитии усердия.

Главное же и прекраснейшее усердие — рвение к вере.

Но никто не достигает его иначе, как только путем горячей и страстно-деятельной жизни. И такою жизнью можно прожить во всех четырех великих путях человечества: в управлении государством, в торговле, в земледелии и в ремеслах.

Что касается управления государством, необходимо, чтобы те немногие, которые призваны управлять миром, были одарены великим политическим знанием, совершенною тонкостью ума и совершенным искусством управления. И ни в каком случае не должны они руководиться своим нравом, а только великим замыслом, цель которого — Всевышний Аллах.

И если бы они сообразовали свой образ действий с этою целью, справедливость царила бы среди людей и раздор прекратился бы на земле. Но чаще всего бывает, что они следуют своей склонности и спускаются в неизбежные в этом случае заблуждения. Начальник же полезен, лишь поскольку он справедлив, беспристрастен и препятствует сильным угнетать слабых и малых, — в противном случае в нем нет надобности.

Впрочем, великий Ардашир[42], третий персидский царь, один из потомков Сасана, сказал: «Власть и вера — сестры-близнецы:

вера — сокровище, а власть — страж ее». И наш пророк Мухаммед (да будет над ним мир и благословение!) сказал: «Две силы управляют миром. Если они прямы и чисты, мир идет по прямому пути; если они испорчены и дурны, мир впадает в испорченность. Это — власть и наука».

И мудрый сказал: «Царь должен быть стражем веры, всего священного, а также и прав своих подданных. Но прежде всего он должен заботиться о поддержании согласия между теми, кто владеет пером, и теми, кто владеет мечом, потому что тот, кто не уважает владеющего пером, падет и встанет горбатым».

И царь Ардашир, который был великим завоевателем, разделил свое царство на четыре округа; и велел он сделать себе четыре печати на четырех перстнях, которые носил на пальцах, и каждая печать назначалась для одного из четырех отделов. Первою печатью была печать морского округа, и так далее для трех остальных. И так он сделал для того, чтобы утвердить порядок во всех частях своего царства. И его способу следовали до начала мусульманской эры.

А великий Ксеркс[43], царь персидский, написал однажды своему сыну, которому он поручил главное из своих войск: «О сын мой…»

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно приостановила свой рассказ.

Но когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Великий Ксеркс, царь персидский, написал однажды своему сыну, которому поручил главное из своих войск: «О сын мой, не поддавайся жалости, она нанесла бы ущерб твоей власти; но не поступай и слишком жестоко, потому что жестокость породила бы среди твоих воинов возмущение!»

Известно нам также следующее. Один араб пришел к халифу Абу Джаффару Абдуллаху ибн Мухаммеду аль-Мансуру[44] и сказал ему:

— Мори голодом свою собаку, если хочешь, чтоб она тебя слушалась!

И халиф рассердился на араба.

И араб сказал ему:

— Но смотри также, чтобы прохожий не дал куска хлеба твоей собаке, потому что тогда она убежала бы от тебя и пошла бы за прохожим!

Тогда аль-Мансур понял и воспользовался советом, и отпустил он араба с подарком.

Рассказывают также, что халиф Абд аль-Малик ибн Марван[45]написал так брату своему Абд аль-Азизу ибн Марвану[46], которого послал во главе войска своего в Египет:

— Ты можешь обходиться без своих советников и писцов, потому что они будут сообщать тебе только то, что тебе самому известно; но никогда не пренебрегай своим врагом: только от него узнаешь ты истинную силу твоих войск.

Говорят, что достойный удивления халиф Умар ибн аль-Хаттаб[47] никого не принимал на свою службу, не поставив следующих четырех условий: никогда не ездить на вьючном животном; никогда не присваивать себе добычи, взятой у неприятеля; никогда не одеваться в роскошное платье и никогда не опаздывать к молитвенному часу. И вот слова, которые он любил повторять: «Нет богатства, которое стоило бы больше, чем ум; нет лучшего пробного камня, чем развитие ума, и нет славы большей, чем та, которая дается изучением и знанием».

Тот же Умар (да будет над ним милость Аллаха!) сказал: «Есть три разряда женщин: добрая мусульманка, которая озабочена только мужем и смотрит только на него; мусульманка, которая в браке видит только возможность иметь детей, и блудница, служащая ожерельем на шее всех. Так и мужчин три разряда: мудрый, который размышляет и поступает обдуманно; еще более мудрый, который размышляет и спрашивает совета у просвещенных людей, а потому и поступает лишь с большою осмотрительностью; и наконец, безумный, у которого нет никакого суждения и который никогда не спрашивает совета у мудрых».

И великий Али ибн Абу Талиб[48] (да будет над ним милость Аллаха!) сказал: «Остерегайтесь вероломства женщин и никогда не спрашивайте их мнения, но не притесняйте их, если не хотите усилить их хитрости и измены. Потому что не знающий умеренности идет к безумию. И во всем будьте справедливы, в особенности же по отношению к рабам вашим».

И в то время как Нозхату хотела развивать эту мысль, она услышала, что по другую сторону занавеса кади восклицали:

— Машаллах! Никогда не слышали мы таких прекрасных слов, как те, которые сказала эта красноречивая молодая девица; но мы хотели бы теперь услышать что-нибудь о двух других вратах!

Тогда Нозхату весьма искусно перешла к другому и сказала:

— В другой раз я буду говорить об усердии на трех других путях человеческой жизни, а теперь время сказать о вторых вратах.

Эти вторые врата — врата хорошего обхождения и развития ума. И эти врата, о царь веков, самые широкие из всех, потому что это врата совершенства. В них входят только те, над главою которых покоится прирожденное благословение.

Я приведу вам только некоторые их черты.

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и, по обыкновению, скромно приостановила свой рассказ.

Но когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Я приведу вам только некоторые их черты.

Однажды один из приближенных халифа Муавии доложил о приходе забавного колченогого Абу бар-Каисы, который ждал у дверей. Тогда халиф сказал:

— Скорее скажи ему, чтобы он вошел.

И колченогий Абу бар-Каиса вошел, и халиф Муавия сказал ему:

— О Абу бар-Каиса, подойди ко мне поближе, чтобы я лучше слышал и наслаждался твоими речами. — Потом он сказал ему: — О Абу бар-Каиса, что ты думаешь обо мне?

И колченогий ответил так:

— Я? Но мое ремесло, о эмир правоверных, состоит в том, что я брею головы, подстригаю усы, исправляю и ухаживаю за ногтями, удаляю волосатость подмышек, брею пах, чищу зубы и иногда пускаю кровь из десен; но никогда ничего этого не делаю по пятницам, потому что это грех.

Тогда халиф Муавия сказал ему:

— А что ты думаешь о себе самом?

И колченогий Абу бар-Каиса сказал:

— Я ставлю одну ногу перед другой и медленно передвигаю ее, следя за нею глазом.

Халиф спросил еще:

— А что ты думаешь о своих начальниках?

Тот ответил:

— Когда вхожу, я им кланяюсь, не делая никакого другого движения, и жду ответа на мой поклон.

Тогда халиф спросил:

— А что ты думаешь о своей жене?

Но Абу бар-Каиса воскликнул:

— Уволь меня от этого ответа, о эмир правоверных!

А халиф сказал:

— Заклинаю тебя, ответь мне, о Абу бар-Каиса!

Он ответил:

— Моя супруга, как и все женщины, была сотворена из последнего ребра, которое было плохим и искривленным ребром.

— А что ты делаешь, когда хочешь с нею переспать?

Он ответил:

— Вначале я говорю с ней ласково, чтобы расположить ее к себе, потом горячо целую ее повсюду, чтобы как следует взволновать, а когда она придет в то состояние, которое ты понимаешь, о эмир правоверных, я поворачиваю ее на спину, ложусь и заряжаю как следует. А затем, когда перламутровая капля хорошо укрепилась в своем основании, я восклицаю: «О Господь, благослови это семя и не позволяй ему принять безобразный вид, но дай ему прекрасную форму!»

После этого я бегу совершать омовение, беру воду обеими руками, обливаю свое тело и, наконец, славлю Аллаха за Его благодеяния!

Тогда халиф воскликнул:

— Поистине, ты прекрасно ответил, и потому я хотел бы, чтобы ты попросил у меня чего-нибудь.

А колченогий Абу бар-Каиса сказал:

— Я попрошу только о том, чтобы правосудие было одинаково для всех! — и ушел.

А халиф Муавия сказал:

— Если бы во всей иранской стране был только один такой мудрец, этого было бы достаточно.

Вот и в царствование халифа Умара ибн аль-Хаттаба, казначеем был старый Моаикаб.

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Еще узнала я, о царь благословенный, что молодая Нозхату сказала:

— В царствование халифа Умара ибн аль-Хаттаба казначеем был старый Моаикаб. Меньшой же сын Умара пришел однажды к Моаикабу со своей кормилицей. И Моаикаб дал ребенку серебряную драхму. Но некоторое время спустя халиф призвал его к себе и сказал ему:

— О расточитель! Что ты сделал!

А Моаикаб, бывший человеком неподкупным, воскликнул:

— Что же я сделал, о эмир правоверных?

И Умар сказал:

— О Моаикаб, эта серебряная драхма, данная тобою моему сыну, есть кража у всего мусульманского народа!

И Моаикаб признал, что то была ошибка, и во всю остальную жизнь свою не переставал говорить: «Где найдется на земле столь великий человек, как Умар?»

Рассказывают также, что халиф Умар вышел однажды погулять ночью в сопровождении почтенного Аслама Абу Зейда. И увидел он вдали пылающее пламя; он подошел, думая, что присутствие его может принести пользу, и увидел бедную женщину, разжигавшую костер под котелком; и около нее было двое тщедушных детей, которые жалобно стонали. И Умар сказал:

— Мир тебе, о женщина! Что же делаешь ты здесь одна в холодную ночь?

Она же ответила:

— Господин, я согреваю немного воды, чтобы дать напиться моим умирающим от голода и холода детям; но наступит день, когда Аллах спросит отчета у халифа Умара за то, что мы находимся в такой нищете.

Переодетый халиф был чрезвычайно растроган и спросил:

— Но разве, о женщина, ты думаешь, что Умар знает о твоей нужде и не помогает тебе?

Она ответила:

— Так зачем же ему быть халифом, если он не знает о нужде своего народа и каждого из своих подданных?

Тогда халиф замолчал и сказал Асламу Абу Зейду:

— Пойдем скорей отсюда!

И шел он быстро, пока не дошел до своих амбаров; он вошел туда, вытащил мешок с мукой и кувшин, наполненный бараньим жиром, и сказал Абу Зейду:

— Помоги мне взвалить это на спину, о Абу Зейд!

Абу Зейд воспротивился и сказал:

— Позволь мне нести все это, о эмир правоверных!

Но халиф сказал:

— Разве тебе придется нести тяжесть моих грехов в День воскрешения мертвых?

И он заставил взвалить на свои плечи и мешок, и кувшин с бараньим жиром. И с этой ношей халиф быстро направился к бедной женщине; и взял он муки, и взял он жиру, и положил в котелок над костром, и своими руками приготовил эту пищу, и сам наклонялся над огнем, чтобы раздувать его, а так как у него была очень длинная борода, то дым пробирался между ее волосами.

Когда же еда была готова, Умар предложил ее женщине и маленьким детям, которые ели досыта, по мере того как Умар охлаждал пищу своим дыханием. Потом Умар оставил им мешок с мукой и кувшин с жиром и ушел, говоря Абу Зейду:

— О Абу Зейд, теперь, когда я видел этот огонь, свет его просветил меня!

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что молодая Нозхату продолжала так:

— И тот же халиф Умар, встретив однажды невольника, гнавшего стадо своего господина, остановил его и хотел купить у него овцу. Но пастух отвечал:

— Она не принадлежит мне.

Тогда халиф сказал пастуху:

— Примерный невольник, я куплю тебя самого и дам тебе свободу!

И купил он пастуха у его хозяина и освободил, потому что Умар говорил себе: «Не каждый день встречаешь неподкупного человека!»

В другой раз дочь Умара, Хафса, пришла к нему и сказала:

— О эмир правоверных, я узнала, что последний поход твой доставил тебе много денег. Потому я по праву родства пришла попросить их у тебя немножко.

Но Умар ответил ей:

— О Хафса, Аллах поставил меня стражем достояния мусульман. Я не прикоснусь к нему ради твоего удовольствия и моего отеческого чувства к тебе, и таким образом не будут нарушены интересы всей совокупности моего народа!

Тут Нозхату, стоя за занавесом, услышала восклицания своих слушателей, выражавших величайшее восхищение. На минуту она умолкла, а потом сказала:

— Теперь я буду говорить о третьих вратах; это врата добродетели. Я буду приводить примеры из жизни сподвижников пророка (мир и молитва над ним!) и праведных людей из мусульман.

Нам передают, что Хасан аль-Басри[49] сказал:

— Нет ни одного человека, который перед смертью не пожалел бы о трех вещах: о том, что ему не удалось воспользоваться всем, что скопил в течение своей жизни, о том, что ему не удалось достичь того, на что он постоянно надеялся, и о том, что не мог осуществить долгое время обдумываемый замысел.

Однажды кто-то спросил у Абу Суфьяна[50]:

— Может ли быть добродетельным богатый человек?

И Суфьян ответил:

— Может, а именно в том случае, когда терпеливо переносит превратности судьбы, а также когда благодарит человека, которому оказал великодушие, говоря: «О брат мой, тебе я обязан тем, что совершил доброе перед Аллахом дело!»

А когда Абдаллах бен-Шаддад[51] почувствовал приближение смерти, он призвал сына своего Мухаммеда и сказал:

— Вот, о Мухаммед, мои последние советы: храни благочестие по отношению к Аллаху у себя дома и в обществе людей; будь всегда правдив в своих речах; всегда прославляй Аллаха за Его дары, потому что благодарение ведет за собою новые благодеяния. И знай, сын мой, что счастье не в накопленном богатстве, а в благочестии; Аллах же даст тебе все.

Рассказывают также, что, когда благочестивый Умар ибн Абд аль-Азиз[52] сделался восьмым омейядским халифом, он собрал всех членов семьи Омейядов[53], которые были очень богаты, и заставил их отдать ему все свои богатства, которые он немедленно возвратил в казну. Тогда все они пошли к Фатиме, дочери Меруаны, тетки халифа, которую Умар очень уважал, и просили ее вывести их из затруднения. И Фатима пошла к халифу ночью и молча села на ковер. Халиф же сказал ей:

— О тетка моя, ты имеешь что сказать?

Но Фатима отвечала:

— О эмир правоверных, ты господин, и я не осмелюсь заговорить первая. Впрочем, тебе все известно, даже и то, по какой причине я пришла сюда.

Тогда Умар ибн Абд аль-Азиз сказал:

— Великий Аллах послал своего пророка Мухаммеда (да будет над ним мир и благословение!) для того, чтобы он был бальзамом для людей и утешением для всех будущих поколений. Тогда Мухаммед собрал и взял все, что счел нужным, но оставил людям поток для утешения жажды до конца веков. На мне же, халифе, лежит долг не давать этому потоку ни уклониться от его пути, ни затеряться в пустыне.

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что молодая Нозхату, между тем как Шаркан и четверо кади и купец слушали ее за занавесом, так продолжала свой рассказ:

— На мне же, халифе, лежит долг не давать этому потоку ни уклониться от своего пути, ни затеряться в пустыне.

Тогда тетка его Фатима сказала ему:

— О эмир правоверных, я поняла твои слова, и мои стали излишними.

И пошла она к Омейядам, которые дожидались ее, и сказала им:

— О потомки Муавии I[54], вы не ведаете, как богаты вы тем, что имеете халифом Умара ибн Абд аль-Азиза.

И тот же халиф Умар ибн Абд аль-Азиз, чувствуя приближение смерти, собрал вокруг себя всех детей своих и сказал им:

— Благоухание бедности приятно Господу!

Тогда один из присутствующих, Маслама ибн Абд аль-Малик, сказал ему:

— О эмир правоверных, как можешь ты оставлять детей своих в бедности, когда ты их отец и пастырь народа и мог бы сделать их богатыми, черпая из казны? Разве это не лучше, чем оставлять все эти богатства твоему преемнику?

Тогда умирающий на своем ложе халиф сильно вознегодовал, изумился и сказал:

— О Маслама, как мог бы я дать им пример такой бесчестности в последние минуты моей жизни, между тем как во всю мою жизнь я вел их по прямому пути? О Маслама, мне пришлось присутствовать на погребении одного из моих предшественников, одного из сыновей Марвана, и глаза мои видели нечто и поняли. И тогда я поклялся себе не поступать так, как он поступал при своей жизни, если когда-нибудь мне придется быть халифом.

А этот самый Маслама ибн Абд аль-Малик передает нам вот что.

— Однажды, говорит он, когда я уснул, вернувшись с похорон одного шейха, аскета, мне привиделся сон; я увидел во сне этого уважаемого шейха в одеянии белее жасмина; он гулял в пленительном месте, орошаемом проточною водою и освежаемом ветерком, напоенным благоуханием лимонного цвета. И сказал он мне: «О Маслама, чего бы я ни сделал в жизни для такого конца!»

И узнала я, что в царствование Умара ибн Абд аль-Азиза один человек, ремесло которого состояло в доении овец, отправившись повидаться с другом своим, пастухом, увидел среди стада двух волков, которых принял за собак, и испугался их дикого вида и сказал пастуху:

— На что тебе эти ужасные собаки?

А пастух ответил:

— Это не собаки, а прирученные волки. И они не приносят вреда стаду, потому что я голова и управляю ими. А когда голова здорова, то здорово и тело.

А однажды халиф Умар ибн Абд аль-Азиз с высоты кафедры, построенной из высохшей грязи, сказал своему собравшемуся народу проповедь, заключавшую в себе только три слова. И закончил он ее так:

— Абд аль-Малик умер, умерли и его предшественники. И я, Умар, умру, так же как и они.

Тогда Маслама сказал ему:

— О эмир правоверных, эта кафедра недостойна халифа, и она не окружена даже цепью. Позволь нам, по крайней мере, окружить ее цепью!

Но халиф спокойно ответил:

— О Маслама, неужели тебе хотелось бы, чтобы в Судный день Умар явился с обрывком этой цепи на шее?

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что после этого молодая Нозхату продолжала:

— Тот же халиф сказал однажды: «Я не желаю, чтобы Аллах избавил меня от смерти, потому что это последнее благодеяние, даруемое правоверному!»

А Абу Суфьян пошел однажды к халифу Хишаму, находившемуся в своей палатке и окруженному слугами и секретарями; и когда он предстал перед ним, то сказал:

— Да осыплет тебя Аллах Своими милостями, о эмир правоверных, и пусть к твоему блаженству не будет примешана ни одна капля горечи! И вот я имею сказать тебе слова не новые, но одаренные ценностью слов старинных!

И халиф Хишам ответил ему:

— Скажи то, что имеешь сказать, о Абу Суфьян!

И он сказал:

— О эмир правоверных, жил царь из царей, предшественников твоих, в году из годов, протекших на земле, и царь этот сказал сидевшим вокруг него:

— О вы все, скажите, есть ли между вами кто-нибудь, знавший царя, равного мне по благополучию и щедрости?

Среди же присутствующих находился человек, освященный паломничеством и одаренный истинною мудростью, и сказал он:

— О царь, ты задал нам вопрос значительной важности, и я осмеливаюсь просить у тебя позволения ответить на него.

Царь сказал:

— Говори!

Человек же тот сказал:

— Слава твоя и благополучие вечны или преходящи, как и все прочее?

Царь ответил:

— Преходящи.

Человек же ему:

— Как же можешь ты задавать такой важный вопрос о предмете, столь преходящем и за который ты когда-нибудь должен будешь держать ответ?

Царь отвечал:

— Ты сказал истину, о достойнейший! Что же должен я теперь делать?

Человек же сказал:

— Ты должен очистить себя.

Тогда царь снял с себя корону и надел платье пилигрима и пошел в священный город.

— А ты, халиф Аллаха, — продолжал Абу Суфьян, — что думаешь делать?

И халиф Хишам был несказанно взволнован и плакал много и долго, так что вся борода у него была мокра. И он вернулся к себе во дворец и заперся там для размышления.

В эту минуту из-за занавеса раздались восклицания кади и купца:

— Йа Аллах! Как это восхитительно!

Тогда Нозхату прервала свой рассказ и сказала:

— Эти ворота добродетели заключают в себе так много еще более высоких примеров, что мне невозможно было бы рассказать обо всех в один день. Но Аллах дарует нам еще долгие дни, и я могу впоследствии передать вам все.

И Нозхату умолкла.

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно отложила его до следующего раза.

А когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И дошло до меня, о царь благословенный, что Нозхату с этими словами умолкла. Тогда все четыре кади воскликнули:

— О царь времен, поистине эта молодая девушка — чудо века и всех веков! Что касается нас, то мы никогда не видели никого, кто бы мог сравниться с нею, и никогда не слышали, чтобы существовал ей равный в какое бы то ни было время из времен!

И, сказав так, они молча встали и поцеловали землю между рук Шаркана и пошли своей дорогой.

Тогда Шаркан позвал своих слуг и сказал им:

— Вы должны поспешить с приготовлениями к свадьбе и изготовить всякого рода блюда и сладости для пира.

И служители поспешили исполнить его приказание и немедленно приготовить все, что было им приказано. И Шаркан оставил для присутствия на брачном пиру жен эмиров и визирей, пришедших слушать слово Нозхату, и пригласил их сопровождать новобрачную.

С наступлением вечера начался пир, столы были накрыты, и подано было все, что может удовлетворить чувства и радовать глаз. И все приглашенные ели и пили досыта. Тогда Шаркан велел позвать всех самых знаменитых певиц Дамаска и всех дворцовых альмей[55]. И весь дворец наполнился звуками, и радость наполнила все сердца. С наступлением же ночи весь дворец засиял огнями, засияли и все аллеи по обеим сторонам сада. А эмиры и визири, когда Шаркан вышел из хаммама, приветствовали его и желали ему всех благ.

И в то время, когда Шаркан сидел на особой эстраде, предназначенной для новобрачных, вдруг вошли придворные женщины, и шли они медленно, по две в ряд, сопровождая невесту Нозхату, поддерживаемую двумя женщинами. И после обряда одевания они повели Нозхату в спальню, раздели ее и хотели приступить к омовениям, но увидели, что это излишне для светлого зеркала и благоухающего тела. Тогда женщины дали молодой Нозхату советы, которые обыкновенно даются молодым девицам в брачную ночь, пожелали ей всяких радостей и, надев на нее только тонкую рубашку, оставили ее одну на постели.

Тогда Шаркан вошел в спальню. Он далек был от мысли, что эта чудная девушка — сестра его Нозхату; и ей также было неизвестно, что дамасский государь — родной брат ее Шаркан.

^{Тогда Шаркан вошел в спальню. Он далек был от мысли, что эта чудная девушка — сестра его Нозхату.}

Поэтому в эту ночь Шаркан сочетался с молодой Нозхату, и радости их обоих были велики; и сочетание их было так удачно, что с той же ночи Нозхату понесла. И она не преминула сказать об этом Шаркану.

Шаркан был чрезвычайно обрадован, и, когда наступило утро, он приказал врачам записать этот счастливый день; потом он сел на трон, чтобы принять поздравления своих эмиров, визирей и знатных людей государства. По окончании этой церемонии Шаркан позвал своего личного секретаря и продиктовал ему письмо отцу своему, царю Омару аль-Неману, в котором сообщал, что женился на молодой девице, купленной им у одного торговца, одаренной красотою, мудростью и всеми совершенствами знания и воспитания; что он дал ей свободу, чтобы сделать ее своею законною супругою; что уже с первой ночи она понесла и что он имеет намерение в скорости послать ее в Багдад для посещения царя Омара аль-Немана, отца своего, сестры своей Нозхату и брата своего Даул Макана. По написании письма Шаркан запечатал его и отдал гонцу, который немедленно отправился в Багдад и по прошествии двадцати дней возвратился с ответом от царя Омара аль-Немана. И в этом ответе было написано так…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и умолкла.

А когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Говорят, ответ был вот какой; призвав имя Аллаха, царь писал: «Письмо это пишет огорченный, подавленный горестью и печалью, тот, кто утратил сокровище души — детей своих, царь Омар аль-Неман возлюбленному сыну своему Шаркану.

Узнай, дитя мое, о моих несчастьях и знай, что после отъезда твоего в Дамаск стены дома так давили мою душу, что, изнемогая от печали, я поехал на охоту подышать свежим воздухом и хоть сколько-нибудь развеять мое огорчение».

И оставался я на охоте в течение месяца, в конце которого вернулся во дворец свой и узнал, что брат твой Даул Макан и сестра твоя Нозхату уехали в Хиджаз с пилигримами священной Мекки. Они воспользовались таким образом моим отсутствием; я же не хотел позволить Даул Макану предпринимать этого паломничества в нынешнем году по причине его слишком юного возраста, но обещал отправиться с ним в будущем году. А он не захотел ждать и убежал с сестрою своею, взяв с собою так мало, что едва могло хватить на дорожные расходы. И теперь у меня нет никаких известий о детях моих, так как пилигримы вернулись без них, и никто не мог сказать мне, что с ними сталось. И вот теперь я облекся по ним в траур, и обливаюсь слезами, и утопаю в печали. Не замедли, о сын мой, известить меня о себе. Шлю пожелания мира тебе и всем, кто с тобою».

Несколько месяцев спустя после получения этого письма Шаркан решился рассказать своей супруге о несчастье, постигшем его отца; раньше же он не хотел тревожить ее, потому что она была беременна. Теперь же, когда она благополучно родила дочку, Шаркан вошел к ней и прежде всего поцеловал девочку. А жена сказала ему:

— Девочке исполнилось семь дней, значит, по обычаю, так как сегодня седьмой день, ты должен дать ей имя.

Тогда Шаркан взял дочку на руки, и в то время, как он смотрел на нее, он увидел у нее на шее, на золотой цепочке, один из драгоценных камней Абризы, несчастной кайсарийской царицы.

Увидев это, Шаркан так заволновался, что закричал:

— Откуда у тебя этот камень, невольница?

При слове «невольница» Нозхату, задыхаясь от гнева, вскричала:

— Я госпожа твоя и госпожа всех тех, кто живет в этом дворце! Как смеешь ты звать меня невольницей, когда я твоя царица!

Ах, тайна не может долее сохраняться! Да, я твоя царица и дочь царя! Я Нозхату Заман, дочь царя Омара аль-Немана!

Когда Шаркан услышал эти слова…

Тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И когда Шаркан услышал такие слова, он задрожал всем телом и опустил голову, остолбенев от ужаса; потом он стал бледнеть и упал без чувств. А когда он пришел в себя, то все-таки еще не мог поверить, что все это так, и спросил Нозхату:

— О повелительница моя, действительно ли ты дочь царя Омара аль-Немана?

Она отвечала:

— Да, я его дочь.

И он сказал ей:

— Тот драгоценный камень на шее девочки уже доказывает, что это правда, но дай мне еще и другие доказательства.

Тогда Нозхату рассказала ему свою историю, но нет необходимости повторять ее.

Тогда Шаркан убедился, что все это правда, и сказал себе: «Что я сделал и как мог я жениться на моей собственной сестре?! Мне остается только, чтобы поправить дело, найти ей другого мужа, а потому я выдам ее замуж за одного из моих приближенных, а если узнают об этом, то распущу слух, что я развелся с нею ранее, чем спал с нею».

Потом Шаркан обратился к сестре и сказал ей:

— О Нозхату, знай, что ты моя сестра, потому что я Шаркан, сын Омара аль-Немана, но ты никогда не слышала обо мне во дворце нашего отца! Да простит нас Аллах!

Когда Нозхату услышала эти слова, она испустила громкий крик и лишилась чувств. Потом, когда она пришла в себя, она начала бить себя по лицу, стенать и плакать; и она сказала:

— Мы совершили страшную ошибку! Как же быть теперь? И что отвечу я отцу и матери, когда они спросят: «Откуда у тебя эта девочка?»

И Шаркан сказал:

— Я придумал, что лучше всего выдать тебя замуж за моего старшего придворного, так как в этом случае ты можешь воспитывать нашу девочку в его доме, как будто это его собственная дочь, и никто ничего не узнает. Поверь, Нозхату, что это лучший способ поправить дело. Я призову этого придворного сейчас же, прежде чем разгласится наша тайна.

Потом Шаркан принялся утешать сестру и нежно целовать ее в голову. И тогда она сказала ему:

— Я согласна, Шаркан, но какое имя выберешь ты для нашей дочери, потому что уже время.

И Шаркан ответил:

— Я назову ее Кудая Фаркан[56].

И поспешил Шаркан призвать своего старшего придворного и немедленно выдал за него замуж Нозхату, отослал ее и девочку к нему и щедро одарил его. И старший придворный увел Нозхату и ее дочь к себе в дом и окружил ее почетом и щедростью, а девочку поручил кормилицам и служанкам.

Вот все, что случилось с Нозхату.

А Даул Макан и истопник хаммама собирались между тем ехать в Багдад с дамасским караваном.

Тем временем прибыл другой гонец от царя Омара аль-Немана со вторым письмом Шаркану. И вот что было в этом письме; после призвания имени Аллаха царь написал так: «Пишу, чтобы сказать тебе, о возлюбленный сын мой, что я продолжаю испытывать скорбь и горечь от разлуки с моими бедными детьми. Ты должен по получении этого письма прислать мне ежегодную дань с провинции Шам и воспользоваться караваном, чтобы прислать ко мне молодую супругу твою, которую я очень желаю увидеть, особенно не терпится испытать ее знания и развитие ее ума. Я должен сказать тебе, что во дворец мой только что прибыла из края Рум почтенная старуха с пятью девственницами с округлыми грудями. И эти пять девушек знают все, что может узнать человек в науках. Язык бессилен описать все качества этих девственниц и мудрость старухи, потому что они обладают всеми совершенствами. Поэтому я имею к ним истинную привязанность и пожелал оставить их у себя во дворце и в царстве, так как ни у одного царя нет подобного украшения для его дворца. Я спросил у старухи их цену, и она ответила: «Я могу продать их только за сумму, составляющую ежегодную дань с края Шам и Дамаска».

Я же, клянусь Аллахом, не нашел эту цену чрезмерной и нашел даже, что она недостойна их, потому что каждая из пяти отроковиц стоит больше этого. Итак, я согласился на эту цену и оставил их во дворце в ожидании скорой присылки ежегодной дани, которую жду от твоей заботливости, о дитя мое! Старуха же торопит и спешит вернуться на родину. В особенности же, сын мой, не забудь прислать ко мне одновременно и молодую супругу твою, знания которой будут нам полезны для того, чтобы судить об учености пяти девушек. И обещаю тебе, что если твоя молодая супруга победит их своею ученостью и развитием ума, то я пришлю тебе самому их в дар и, сверх того, подарю тебе ежегодную дань с города Багдада.

И да будет мир на тебе и на всех принадлежащих к дому твоему, о сын мой!»

Когда Шаркан прочитал это письмо отца своего…

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СЕМИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И когда Шаркан прочитал письмо своего отца, он немедленно призвал к себе зятя своего, старшего придворного, и сказал ему:

— Пошли сейчас же за молодою невольницею, которую я выдал за тебя замуж.

А когда пришла Нозхату, Шаркан сказал ей:

— О сестра моя, прочитай письмо отца нашего и скажи, что ты о нем думаешь.

И, прочитав письмо, Нозхату ответила:

— То, что ты задумал, всегда хорошо, и твое намерение лучшее на свете. Но если ты спрашиваешь меня, то я скажу тебе, что пламеннейшее желание мое — увидеть родных моих и родной край, и я прошу тебя отпустить меня вместе с супругом моим для того, чтобы я могла рассказать о себе нашему отцу и сказать все, что случилось со мной и бедуином, и как он продал меня купцу, и как купец продал меня тебе, и как ты выдал меня замуж за старшего придворного, разведясь со мною ранее, чем провел первую ночь.

И Шаркан отвечал:

— Так и будет. — Тогда Шаркан позвал старшего придворного, не подозревавшего, что он считался зятем своего государя, и сказал ему: — Ты отправишься в Багдад во главе каравана, везущего отцу моему дань с города Дамаска, и возьмешь с собою супругу твою, молодую невольницу, которую я дал тебе.

И старший придворный отвечал:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда Шаркан велел приготовить для него великолепные носилки и прекрасного верблюда, а другие носилки — для Нозхату по случаю путешествия и дал старшему придворному письмо к царю Омару аль-Неману и простился с ними, оставив у себя во дворце девочку по имени Кудая Фаркан и убедившись, что на шее у нее по-прежнему висит на золотой цепочке один из драгоценных камней несчастной Абризы. И поручил он девочку дворцовым кормилицам и служанкам; и когда Нозхату убедилась, что ее дочка ни в чем не нуждается, она удалилась с супругом своим, старшим придворным. И оба уселись на одногорбых верховых верблюдов и заняли место во главе каравана.

В эту-то самую ночь истопник хаммама и Даул Макан, гулявшие по Дамаску и дошедшие до дворца правителя города, увидели верблюдов, мулов и людей с факелами. И тогда Даул Макан спросил у одного из слуг:

— Кому принадлежат все эти вьюки?

А человек отвечал:

— Это дань с города Дамаска царю Омару аль-Неману.

Тогда Даул Макан спросил:

— А кто начальник каравана?

И ему отвечали:

— Старший придворный, муж той молодой невольницы, которая так сведуща в науках и всякой премудрости.

Тогда Даул Макан заплакал обильными слезами, так как вспомнил о сестре своей Нозхату, о семье и родном крае; и сказал он доброму истопнику:

— Ах, брат мой, поедем за этим караваном!

А истопник сказал:

— И я пойду за тобою, потому что не могу позволить тебе одному ехать в Багдад после того, как сопровождал тебя из Иерусалима в Дамаск.

И Даул Макан ответил:

— О брат мой, я люблю и почитаю тебя!

Тогда истопник приготовил все нужное, приладил вьючное седло и мешок с припасами к ослу; потом стянул свой пояс, приподнял полы своей одежды и прикрепил их к поясу и помог Даул Макану сесть на осла.

Тогда Даул Макан сказал ему:

— Садись позади меня.

Но истопник не согласился, говоря:

— Я ни за что этого не сделаю, потому что хочу быть всегда готовым служить тебе.

А Даул Макан сказал:

— По крайней мере садись на один час на осла, чтобы отдохнуть!

И тот отвечал:

— Если случится, что я очень устану, я сяду на один час позади тебя, чтобы отдохнуть.

Тогда Даул Макан сказал ему:

— О брат мой, поистине я ничего не могу сказать тебе теперь, но по приезде к родителям моим ты, я надеюсь на то, увидишь, как я сумею вознаградить тебя за твою верную службу и преданность!

Между тем караван, пользуясь ночной прохладой, двинулся в путь. Истопник пешком, а Даул Макан на осле последовали за ним, а старший придворный и супруга его Нозхату, окруженные многочисленною свитою, ехали впереди на породистых верблюдах.

И шел караван всю ночь до восхода солнца. А когда стало слишком жарко, старший придворный велел сделать привал под тенью кучки пальм. И сошли все с верблюдов для отдыха и дали пить верблюдам и другим вьючным животным. После этого снова пустились в путь, и шли еще пять ночей, и прибыли наконец в город, где остановились на три дня; потом продолжили путь, пока не подошли к самому Багдаду, и это узнали по свежему ветерку, который мог дуть только из Багдада.

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Добрались они почти до самого Багдада, и, когда на Даул Макана повеяло этим ветром родного края, сердце его наполнилось воспоминанием о сестре его Нозхату и об отце и матери, и тотчас же стал он думать об отсутствии сестры и о горести родителей, когда они увидят его, возвращающегося без нее; и заплакал он, и почувствовал глубокую печаль, и произнес такие стихи:

Тогда добрый истопник сказал ему:

— Дитя мое, довольно слез. К тому же подумай о том, что мы сидим у самой палатки старшего придворного и его супруги.

Но он отвечал:

— Не мешай мне проливать слезы и петь стихи, которые укачивают меня, как колыбельная песня, и хоть немного гасят пламя моего сердца.

И, не слушая более истопника, он, освещенный луною, повернулся лицом к Багдаду. А так как в эту минуту Нозхату, лежавшая в своей палатке, также не могла заснуть, думая об отсутствующих и предаваясь печальным мыслям со слезами на глазах, то она и услышала у самой палатки голос, страстно певший такие стихи:

И, закончив свое пение, Даул Макан лишился чувств.

Супруга же старшего придворного, молодая Нозхату, услыхав это пение среди ночи, поднялась полная тоски и позвала евнуха, спавшего у входа в ее палатку и прибежавшего тотчас же на ее зов с вопросом:

— Что угодно моей госпоже?

Она же сказала ему:

— Беги скорее за человеком, который спел эти стихи, и приведи его ко мне!

Тогда евнух сказал:

— Но я спал и ничего не слышал! И не могу я найти его среди ночи, не разбудив всех наших спящих людей!

Она же сказала ему:

— Так нужно! Тот, кого найдешь неспящим, и будет певец, голос которого я только что слышала!

Тогда евнух не смел уже противоречить и пошел искать певца.

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Итак, евнух не решился противоречить и пошел искать того человека, который пел. Но напрасно смотрел он во все стороны и ходил по всем направлениям, — неспящим он нашел только старого истопника хаммама, так как Даул Макан лежал без чувств. К тому же добрый истопник при виде евнуха, казавшегося при бледном свете луны очень рассерженным, сильно испугался, думая, что Даул Макан своим пением разбудил супругу старшего придворного, и прикинулся спящим. Но евнух уже заметил его и спросил:

— Это ты пел сейчас стихи, которые слышала моя госпожа? Тогда истопник окончательно убедился, что разбудили супругу

старшего придворного, и воскликнул:

— О нет, это не я!

Евнух спросил:

— Так кто же тогда? Укажи его мне, потому что ты наверное слышал и видел его, так как и сам не спал.

А истопник еще сильнее испугался за Даул Макана и сказал:

— Да нет же, я его не знаю и ничего не слышал!

А евнух ему:

— Клянусь Аллахом, ты бесстыдный лжец, и ты не уверишь меня, что ничего не слышал, коль скоро ты не спал и сидел тут же!

Тогда истопник сказал ему:

— Я скажу тебе всю правду! Пел кочевник, только что проехавший здесь на верблюде! И он-то и разбудил меня своим проклятым голосом! Да смутит его Аллах!

Евнух покачал головою и не поверил, но вернулся к своей госпоже, ругаясь про себя, и сказал ей:

— Это какой-то кочевник, который уже далеко уехал на своем верблюде!

А Нозхату, огорченная неудачей, посмотрела на евнуха и уже ничего не сказала.

Тем временем Даул Макан очнулся; и увидел он над головою своею луну в глубине небес; и в душе его возникли далекие видения; и в сердце его запело множество птиц, и зазвучали голоса невидимых флейт, и овладело им непреодолимое желание вылить в песне все, что наполняло его душу и влекло ее ввысь. И сказал он истопнику:

— Слушай!

Но истопник спросил его:

— Что ты хочешь делать, дитя мое?

Он же сказал:

— Петь дивные стихи, которые успокоят мое сердце!

Истопник же сказал:

— Разве ты не знаешь, что случилось? Только вежливым обращением с евнухом удалось мне избавить нас от неминуемой погибели!

А Даул Макан спросил:

— О чем ты говоришь и какой евнух?

Истопник же ответил:

— О господин мой, сюда приходил евнух супруги старшего придворного с перекошенным злобой лицом, в то время как ты лежал без чувств, он махал большой палкой из миндального дерева и осматривал всех спавших людей; и так как один я не спал, то он и спросил меня гневным голосом, не мой ли голос был слышен. Но я ответил: «Совсем нет. Это просто пел кочевник, проезжавший на верблюде!»

Но он, по-видимому, не вполне поверил, так как, уходя, сказал мне: «Если ты услышишь этот голос, схвати того человека и выдай его мне, чтобы я мог привести его к госпоже моей! Ты ответишь за него!» Ты видишь, как трудно мне было, о господин мой, отклонить подозрение этого недоверчивого черного человека.

Когда Даул Макан услышал эти слова, он взволновался и воскликнул:

— Кто же может запретить мне петь стихи, которые мне нравятся? Я хочу петь их все, и пусть будет, что будет! Да и чего мне бояться теперь, когда так близок уже родной край; ничто не смутит меня теперь!

Тогда бедный истопник сказал:

— Вижу я теперь, что ты непременно хочешь погубить себя.

А тот:

— Я непременно должен петь!

Истопник же сказал:

— Не вынуждай меня расстаться с тобой, так как я лучше уйду, чем видеть, что с тобою случилась беда. Разве ты забыл, дитя мое, что вот уже полтора года, как ты со мной и ни в чем ты не мог упрекнуть меня? Зачем хочешь ты теперь заставить меня уйти? Подумай о том, что все здесь изнемогли от усталости и спокойно спят. Молю тебя, не нарушай покоя своими стихами, которые, я это признаю, полны красоты!

Но Даул Макан не в силах был удержаться, и, между тем как ветер пел над ними в густолиственных пальмах, запел и он во весь голос:

И, пропев эти слова, он три раза вскрикнул и упал без чувств. Тогда добрый истопник встал и поспешно прикрыл его своим плащом.

Что касается Нозхату, то, когда она услышала эти стихи, в которых приводилось ее имя и имя брата, в которых она узнала себя и свою горькую долю, она сперва задохнулась от рыданий, а потом поспешила позвать евнуха и закричала ему:

— Горе тебе! Человек, который пел в первый раз, только что пропел и во второй, так как я слышала его сейчас тут, вблизи! Клянусь Аллахом, если ты не приведешь его ко мне немедленно, я иду к супругу моему в его палатку, и он велит дать тебе палок и прогонит тебя! Теперь возьми эти сто динариев и дай их человеку, который пел, и с кротостью попроси его прийти сюда; а если он откажется, дай ему этот кошелек, в котором тысяча динариев; а если он и тогда откажется, не настаивай, но узнай, где он живет, чем занимается и откуда он; и поскорее возвращайся и расскажи мне обо всем. И главное, не медли!

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

И главное, не медли!

Тогда евнух вышел из палатки своей госпожи искать человека, который пел; и принялся он ходить между рядами спящих людей и разглядывать их всех одного за другим, но ни одного не нашел он неспящим. И подошел он наконец к истопнику, сидевшему с непокрытой головой и без плаща, и, схватив его за руку, закричал:

— Это ты пел!

Но остолбеневший от ужаса истопник воскликнул:

— Нет, клянусь Аллахом! Это не я, о глава евнухов!

Евнух же сказал:

— Я не отстану от тебя, пока ты не скажешь, кто пел стихи! Потому что без него я не осмелюсь вернуться к своей госпоже!

При этих словах бедный истопник сильно испугался за Даул Макана, застенал и сказал евнуху:

— Клянусь тебе Аллахом, что пел прохожий! Не мучь меня, потому что дашь за это ответ на суде Аллаха! Я простой бедный человек из города Ибрахима, друга Аллаха!

Но евнух сказал:

— Хорошо, если так, то иди и скажи это сам моей госпоже, которая не верит мне!

Тогда истопник сказал:

— О великий и превосходный служитель, поверь мне и вернись спокойно в палатку; и если опять послышится голос, пусть буду я в ответе! И один я в таком случае буду виновен!

Затем, чтобы успокоить евнуха и удалить его, он наговорил ему много приятных, лестных слов и обнял его.

Тогда евнух поверил и оставил его в покое; но вместо того чтобы вернуться к госпоже, к которой уже не смел являться, он сделал пол-оборота, спрятался неподалеку от истопника и стал следить за ним.

Между тем Даул Макан очнулся. Истопник сказал ему:

— Встань-ка, я расскажу тебе, что приключилось с нами из-за твоих стихов.

И он рассказал ему, в чем дело. Но слушавший его без всякого внимания Даул Макан сказал ему:

— Я ничего не хочу более знать, и у меня нет причины сдерживать мои чувства, в особенности теперь, когда мы так близко от моей родины!

Тогда перепуганный истопник сказал ему:

— О дитя мое, довольно поддаваться дурным внушениям! Как можешь ты быть спокойным, когда сам я преисполнен боязнью и за тебя, и за себя? Именем Аллаха заклинаю тебя не петь стихов до тех пор, пока не будешь у себя дома! Поистине, дитя мое, никогда не думал я, что ты так упрям! Пойми же, наконец, что супруга старшего придворного хочет наказать тебя, потому что ты не давал ей спать, а она устала от дороги и нездорова, — она уже два раза присылала за тобою своего евнуха!

Но Даул Макан, не обращая внимания на слова истопника, в третий раз возвысил голос и от всей души пропел такие стихи:

Но едва успел пропеть эти стихи Даул Макан, как перед ним внезапно появился евнух. Увидав это, бедный истопник так поражен был страхом, что убежал и издали стал смотреть, что случится.

Тогда евнух почтительно приблизился к Даул Макану и сказал ему…

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И дошло до меня, о царь благословенный, что евнух сказал:

— Мир тебе!

А Даул Макан ответил:

— И тебе мир, милосердие и благословение Аллаха!

А невольник сказал:

— О господин мой, вот уже в третий раз посылает меня госпожа моя за тобою, потому что хочет видеть тебя.

Но Даул Макан отвечал:

— Твоя госпожа! Но что это за собака, имеющая дерзость присылать за мною? Да смутит и проклянет ее Аллах, ее и супруга ее вместе с нею!

И, не удовольствовавшись такою выходкой, Даул Макан принялся не переставая ругать евнуха. А евнух ничего не отвечал, поскольку госпожа приказала ему обращаться с певцом кротко и привести его к ней добровольно. Поэтому евнух изо всех сил старался смягчать его гнев и говорить ему елейные слова. Между прочим он сказал ему:

— Дитя мое, я пришел не для того, чтобы обидеть тебя или причинить огорчение, а только для того, чтобы умолять тебя направить твои великодушные стопы в нашу сторону для разговора с моей госпожой, пламенно желающей тебя видеть. И к тому же она сумеет вознаградить твое внимание к ней.

Тогда Даул Макан растрогался и согласился встать и идти за евнухом в палатку, между тем как бедный истопник, продолжая дрожать от страха за Даул Макана, решился следовать за ним поодаль, думая про себя: «Какое несчастье постигает его молодость! Наверное, завтра с восходом солнца его повесят!»

Потом ему пришла в голову мысль, еще более ужаснувшая его, так как он сказал себе: «Кто знает, может быть, Даул Макан, чтобы оправдаться, укажет на меня и будет уверять, что это я пел стихи! Это было бы очень гадко с его стороны!»

А Даул Макан и евнух с трудом пробирались между спавшими людьми и животными и наконец подошли ко входу в палатку Нозхату.

Тогда евнух попросил Даул Макана подождать и вошел один, чтобы предупредить свою госпожу, говоря ей:

— Вот, я привел к тебе того человека. Он очень молод и красив, и держит он себя как знатный человек.

При этих словах Нозхату почувствовала, как ускорилось биение ее сердца, и сказала евнуху:

— Посади его около палатки и попроси, чтобы он еще раз пропел свои стихи, чтобы я могла услышать их вблизи. А потом ты узнаешь от него, как его имя и откуда он родом.

Тогда евнух вышел и сказал Даул Макану:

— Госпожа моя просит, чтобы ты спел свои стихи, а она будет слушать тебя в палатке. И она хочет также знать твое имя и звание и откуда ты родом.

А он ответил:

— От всего сердца и как должный привет! Что же касается моего имени, то оно давно стерто, а сердце мое сгорело, и тело мое разрушено. А повесть моей жизни заслуживает быть написанной иголкой в уголке глаза. И я стал как пьяница, злоупотреблявший вином, пока не сделался калекой на всю жизнь! И я стал как лунатик! И я стал как безумный!

Когда Нозхату услышала эти слова, она принялись рыдать и сказала евнуху:

— Спроси его, не потерял ли он дорогое существо: мать, отца или брата?

И евнух вышел и спросил Даул Макана, как приказала ему госпожа. Он же отвечал:

— Увы, да, я потерял все это и, сверх того, потерял сестру, которая любила меня и о которой не имею никаких вестей, потому что судьба разлучила нас.

А Нозхату при этих словах, переданных ей евнухом, сказала:

— Да пошлет Аллах утешение этому молодому человеку и да соединит Он его со всеми, кого он любит!

Потом она сказала евнуху…

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что супруга старшего придворного Нозхату сказала евнуху:

— Пойди попроси его спеть нам стихи о горечи разлуки.

И евнух передал просьбу своей госпожи. Тогда Даул Макан, сидя недалеко от палатки, оперся щекою на руку свою, и голос его взвился в воздух, между тем как луна озаряла уснувших людей и животных.

Когда Даул Макан закончил это дивное стихотворение, Нозхату, с восторгом слушавшая его, не могла более сдержать себя и лихорадочным движением руки приподняла дверную занавеску палатки, выглянула за нее и увидела певца при свете луны. И громко вскрикнула она, так как узнала брата. И бросилась она из палатки с протянутыми руками, восклицая:

— О брат мой! О Даул Макан!

Тогда Даул Макан взглянул на молодую женщину и также узнал в ней сестру свою Нозхату. И бросились они в объятия друг к другу, а потом оба лишились чувств.

Когда евнух увидел это, он пришел в величайшее удивление и совершенно опешил, однако он поспешил взять в палатке большое одеяло и покрыл их в знак почтения и чтобы скрыть их от глаз случайных прохожих. И, задумавшись, ждал он, чтобы они пришли в себя.

Скоро Нозхату действительно очнулась, а за нею Даул Макан. И с этой минуты Нозхату забыла все свои прошлые горести и была на вершине счастья и произнесла такие строки:

Услышав это, Даул Макан прижал сестру к груди своей, и слезы радости залили глаза его, и он ответил ей такими стихами:

Потом Нозхату пригласила брата взойти с нею в палатку и сказала ему:

— О брат мой, расскажи мне теперь все, что случилось с тобой, чтобы и я рассказала тебе затем мою историю.

Но Даул Макан сказал ей:

— Нет, прежде рассказывай о себе ты.

Тогда Нозхату передала брату обо всем случившемся с нею, не пропуская никакой подробности. Но нет надобности повторять то, что она сказала. Потом она прибавила:

— Что касается мужа моего, старшего придворного, то я сейчас познакомлю тебя с ним, и он хорошо примет тебя, потому что это очень достойный человек. Но прежде всего расскажи мне поскорее обо всем, что случилось с тобою с того дня, когда я оставила тебя больного в хане, в святом городе.

Тогда Даул Макан исполнил ее просьбу и закончил рассказ свой так:

— Но главное, Нозхату, я никогда не сумел бы сказать тебе, до какой степени этот превосходный человек, истопник хаммама, был добр ко мне, так как он, заботясь обо мне, истратил все деньги, которые сберег для себя; он ходил за мною днем и ночью и поступал со мною, как не всегда поступает родной отец, брат или верный друг, и он выказал мне такую преданность, что лишал себя пищи, чтобы накормить меня, и шел пешком, чтобы я мог ехать на его осле, между тем как он поддерживал меня; и поистине, если я остался жив, то этим обязан ему.

Тогда Нозхату сказала:

— Если Аллаху будет угодно, мы вознаградим этого человека за все, что он сделал, поскольку это будет в нашей власти!

Потом Нозхату позвала евнуха, тотчас же прибежавшего на ее зов; и евнух поцеловал руку Даул Макана и почтительно стал перед ним; и сказала ему Нозхату:

— Добрый слуга с благовещательным лицом, так как ты первый принес мне радостную весть, то можешь оставить себе кошелек с тысячей динариев, который я дала тебе. Но беги скорей и скажи господину твоему, что я желаю его видеть!

Тогда евнух, сильно обрадованный всем этим, поспешил к господину своему, старшему придворному, который тотчас же пришел в палатку своей супруги. И он очень удивился, увидев у нее незнакомого молодого человека, и к тому же среди ночи. Но Нозхату поспешила рассказать ему все о себе и брате от начала и до конца и прибавила:

— Таким образом, достойный царедворец, вместо того чтобы жениться на невольнице, как ты думал, ты женился на дочери самого царя Омара аль-Немана, Нозхату Заман. А вот брат мой Даул Макан.

Когда старший придворный выслушал этот необыкновенный рассказ, в истинности которого не сомневался ни одной минуты, он был на верху блаженства, узнав, что сделался зятем царя Омара аль-Немана, и подумал: «Меня, вероятно, назначат правителем лучшей из областей!»

Потом он почтительно приблизился к Даул Макану и поздравил его с избавлением от всех зол и со счастливой встречей с сестрой.

И тотчас же приказал он слугам разбить другую палатку для гостя, но Нозхату сказала:

— Теперь это не нужно, так как мы находимся на таком незначительном расстоянии от нашей родины; к тому же мы с братом были так долго в разлуке, что рады будем жить под одним кровом и наглядеться друг на друга до возвращения домой.

И старший придворный ответил:

— Пусть будет так, как ты желаешь!

Потом он вышел, чтобы не мешать им, и прислал им факелов, сиропов, плодов и всякого рода сладостей, которыми велел навьючить при отъезде из Дамаска двух мулов и одного верблюда, для того чтобы раздавать в виде подарков тем багдадским именитым людям, которые придут с поздравлениями. И прислал он Даул Макану три великолепных одеяния и велел приготовить для него породистого верблюда, покрытого попоной с длинными разноцветными плетенками. Потом стал он прогуливаться взад и вперед перед своею палаткой, и грудь его расширялась от удовольствия при мысли о чести, ниспосланной ему Аллахом, о настоящем значении своем и будущем величии.

Когда же наступило утро, старший придворный поспешил в палатку своей супруги, чтобы приветствовать шурина. А Нозхату сказала ему:

— Не следует забывать об истопнике хаммама; нужно сказать, чтобы евнух приготовил ему хорошее верховое животное и хорошо служил ему за завтраком и обедом. А главное, он не должен быть удален от нас!

Тогда старший придворный сделал необходимые распоряжения, а евнух ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

И в самом деле, он поспешил взять с собою несколько слуг своего господина и с ними пошел искать истопника. И нашел он его в хвосте каравана дрожащим от страха и поспешно седлающим своего осла, чтобы как можно скорее покинуть то место, где у него отняли молодого друга его Даул Макана. Поэтому при виде евнуха и невольников, внезапно подбежавших к нему и окруживших его, он помертвел и пожелтел от страха; колени его стучали, ударяясь одно о другое, и все его мускулы трепетали от ужаса. И он уже не сомневался в том, что Даул Макан указал на него и предал его мести супруги старшего придворного. Евнух же закричал ему:

— О лжец!

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что евнух закричал испуганному до смерти истопнику:

— О лжец! Зачем сказал ты мне, что не только не пел стихов, но и не знаешь, кто их пел. Мы же знаем теперь, что певец был твоим спутником. Поэтому знай, что отсюда до Багдада я не отступлю от тебя ни на шаг; а по приезде туда тебя постигнет такая же участь, как и твоего товарища!

При этих словах евнуха испуганный истопник застенал:

— Ну вот, со мною случится именно то, чего я так хотел избежать!

А евнух сказал невольникам:

— Возьмите у него осла и дайте ему эту лошадь! — И невольники, не обращая внимания на слезы бедного истопника, взяли осла и заставили его сесть на одну из великолепнейших лошадей своего господина. Потом евнух сказал им: — Вы будете сторожами этого истопника во все время пути; и каждый волос, упавший с головы его, принесет гибель кому-нибудь из вас. Оказывайте же ему всякое внимание и следите за его малейшими потребностями.

Когда истопник увидел себя окруженным всеми этими невольниками, он окончательно убедился в том, что его ждет скорая смерть, и он сказал евнуху:

— О великодушный начальник, клянусь тебе, что тот молодой человек мне не брат и не родственник, поскольку я одинок на свете; я один из бедных истопников хаммама. Но я нашел этого молодого человека умирающим на куче щепок и отбросов у дверей хаммама и поднял его ради имени Аллаха! И я не сделал ничего достойного наказания!

Затем он стал плакать и предаваться разным тревожным мыслям, между тем как караван пустился в путь, а евнух шел около него и забавлялся над ним, говоря время от времени:

— Ты нарушил сон нашей госпожи своими проклятыми стихами, ты и тот молодой человек; и тогда ты ничего не пугался.

Однако на каждом привале евнух не забывал пригласить истопника поесть из одного с ним сосуда и выпить из узкогорлого кувшина, причем пил первым. Но, несмотря на все это, слезы не высыхали на глазах истопника, озабоченного более, чем когда-нибудь, и не имевшего никаких известий о друге своем Даул Макане, о котором евнух ничего не сказал ему.

Что же касается Нозхату, Даул Макана и старшего придворного, то они продолжали двигаться к Багдаду во главе каравана. И оставался им до желанной цели только один день пути. И вот в последнее утро, после последней ночной остановки, когда собирались снова пуститься в путь, они вдруг увидели перед собою густое облако пыли, и это облако постепенно затемнило небо и погрузило их во тьму. Тогда старший придворный попытался успокоить своих и велел им не трогаться с места, а сам с пятьюдесятью всадниками двинулся по направлению к облаку пыли.

Скоро пыль рассеялась, и они увидели громадное войско с развевающимися знаменами и значками, и шло оно в боевом порядке под звуки барабанов. И тотчас же отделился от этого войска отряд воинов и поскакал навстречу; и каждого мамелюка[58] окружило по пять всадников. Увидев это, изумленный старший придворный спросил их:

— Кто вы такие, что так поступаете с нами?

Они же ответили:

— Но кто же вы сами и откуда и куда вы идете?

Старший придворный ответил:

— Я старший придворный дамасского эмира Шаркана, сына царя Омара аль-Немана, правителя Багдада и земли Гурганджской. Меня посылает Шаркан к своему отцу в Багдад с данью от Дамаска и подарками.

При этих словах все воины вынули носовые платки, закрыли ими глаза свои и стали плакать и рыдать. А старший придворный был чрезвычайно удивлен.

— Увы! Где теперь царь Омар аль-Неман? Царя Омара аль-Немана нет в живых! И умер он от отравы! О, какое несчастье! — Потом они прибавили: — Но ты, достойный царедворец, ступай с нами, и мы проводим тебя к великому визирю Дандану, который здесь, в середине войска; он подробно расскажет тебе об этом несчастье.

Тогда не мог удержаться от слез и царедворец, и он воскликнул:

— О, как несчастливо наше путешествие!

И пошел он к великому визирю Дандану, который тотчас же принял его. И вошел он в палатку визиря, и тот пригласил его сесть. И рассказал он визирю о своем поручении и перечислил все подарки, которые вез он царю Омару аль-Неману.

При этом имени, напомнившем ему о господине его, великий визирь Дандан заплакал и затем сказал старшему придворному:

— Узнай сейчас же, что царь Омар аль-Неман умер от отравления, и я передам тебе все подробности. Но прежде всего я сообщу о настоящем положении дел. Знай же, что, когда царь бесконечным милосердием и благостью Аллаха умер, народ поднялся, чтобы узнать, кого следует избрать его преемником; и различные партии дошли бы до рукопашной схватки, если бы не помешали тому знатные и именитые люди. И наконец сошлись на том, что следует спросить мнения четырех великих кади Багдада и положиться на их решение. И четыре спрошенных великих кади решили, что наследовать престол должен Шаркан, правитель Дамаска. И как только узнал я об этом решении, тотчас же стал во главе войска и выступил в Дамаск к Шаркану уведомить его о смерти отца и сообщить об избрании его на престол.

Однако я должен тебе сказать, о достойный царедворец, что в Багдаде есть партия, благоприятствующая избранию молодого Даул Макана. Но давно уже никто не знает, что сталось с ним и сестрою его Нозхату Заман. Вот уже скоро пять лет, как они уехали в Хиджаз и не извещали о себе.

При этих словах великого визиря Дандана супруг Нозхату, хотя и весьма огорчился смертью царя Омара аль-Немана, однако и возрадовался до бесконечности при мысли о возможности для Даул Макана сделаться царем Багдада и Хорасана. И, обратившись к великому визирю Дандану, он сказал…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что старший придворный обратился к великому визирю Дандану с такими словами:

— Поистине, то, что ты рассказал мне, странно и изумительно. И поскольку ты оказал мне полное доверие, позволь мне также сообщить тебе известие, которое порадует твое сердце и положит конец твоим заботам. Узнай же, великий визирь, что Аллах расчистил нам путь, возвратив нам Даул Макана и сестру его Нозхату Заман.

При этих словах визирь Дандан чрезвычайно обрадовался и воскликнул:

— О достойный царедворец, поспеши с подробным рассказом этого неожиданного известия, которое ставит меня на верх счастья!

Тогда старший придворный рассказал ему всю историю брата и сестры и не забыл упомянуть, что Нозхату сделалась его супругой.

Тогда визирь преклонился перед ним, поприветствовал его и признал себя его подданным. Потом собрал он всех эмиров и начальников войска и бывших при нем знатных людей и сообщил им о делах. И тотчас же все пришли поцеловать землю между рук супруга Нозхату, и приветствовали его, и поздравляли, и чрезвычайно радовались новому положению вещей, восхищаясь делом судьбы, создающей такие чудеса.

Затем старший придворный и великий визирь Дандан сели каждый на высокое сиденье, поставленное на возвышении, и собрали именитых людей, эмиров и других визирей, и держали совет по поводу настоящего положения дел. Совет продолжался час, и единогласно было решено признать Даул Макана преемником царя Омара аль-Немана, вместо того чтобы ехать в Дамаск за Шарканом. И визирь Дандан тотчас же встал со своего места в знак уважения к достойному старшему придворному, который, таким образом, становился самым значительным лицом в государстве, а для того чтобы расположить его к себе, предложил ему роскошные подарки и пожелал благополучия; так же поступили все визири, эмиры и именитые люди. И визирь Дандан от имени всех сказал:

— О достойный царедворец, мы надеемся, что благодаря твоему великодушию каждый из нас сохранит свою должность при новом царе. Мы же поспешим теперь в Багдад, чтобы быть там ранее вас и достойным образом встретить нашего молодого царя; ты же между тем объяви ему о его избрании, состоявшемся в силу нашего решения.

И старший придворный обещал всем свое покровительство, а также и то, что все они сохранят свои места, и ушел он к палаткам Даул Макана, между тем как визирь и все войско возвращались в Багдад. Но он не преминул сперва получить от визиря Дандана людей и верблюдов, которые везли роскошные палатки, всякого рода украшения, царские одеяния и ковры.

И в то время как шел он к палатке Нозхату и Даул Макана, старший придворный чувствовал, как растет в нем уважение к Нозхату, и говорил себе: «Какое благословенное и радостное путешествие!»

Подойдя к палатке, он не хотел войти, не испросив у супруги позволения, которое, впрочем, тотчас же и было дано ему. Тогда старший придворный вошел в палатку и после обычных поклонов рассказал обо всем, что видел и слышал, и о смерти царя Омара аль-Немана, и об избрании Даул Макана, которого предпочел Шаркану. Потом он прибавил:

— А теперь, о великодушный царь, тебе остается только не колеблясь принять престол из опасения, что в случае твоего отказа тебя может постигнуть несчастье со стороны избранного на твое место.

На это Даул Макан, хотя и был сильно огорчен смертью отца своего, царя Омара, и хотя он и Нозхату обливались слезами, сказал:

— Подчиняюсь воле судьбы, так как избегнуть ее невозможно, а слова твои полны здравого смысла и мудрости, — однако прибавил: — Но, уважаемый шурин, как же должен я вести себя по отношению к брату моему Шаркану и что должен я сделать для него?

Тот ответил:

— Единственным справедливым решением был бы раздел империи поровну между вами; ты стал бы царем в Багдаде, а брат твой — царем в Дамаске. Держись твердо такого решения, и оно обеспечит мир и согласие.

И Даул Макан согласился с мнением своего шурина.

Тогда старший придворный взял царское одеяние, полученное им от визиря Дандана, и облек Даул Макана, и подал ему большую царскую золотую саблю, и поцеловал землю между рук его, и удалился. Тотчас же выбрал он возвышенное место и приказал разбить на нем царскую палатку, полученную от визиря Дандана. Это была высокая палатка с куполом, и сделана она была из полотна и подбита разноцветным шелком с изображением деревьев и цветов. И приказал он управляющим разостлать по земле большие ковры, после того как земля вокруг палаток была хорошо утрамбована и полита водой. Затем он попросил царя провести ночь в этой палатке. И царь спал в ней до утра.

Едва успела заняться заря, как вдали послышались звуки военных барабанов и других музыкальных инструментов. И скоро из-за облака пыли появилось багдадское войско, во главе которого визирь Дандан шел встречать царя, устроив все в Багдаде. Тогда царь Даул Макан…

Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Даул Макан, облеченный в царское одеяние, поднялся на ступени трона, воздвигнутого посреди палатки с высоким куполом, положил на свои колени большую саблю, уперся в нее обеими руками и ждал неподвижный. А вокруг него выстроились дамасские всадники и бывшая стража старшего придворного с обнаженными мечами, между тем как сам старший придворный почтительно стоял у трона.

И тотчас же по приказу, отданному старшим придворным, началось шествие для принесения поздравлений. Тогда из полотняного навеса, который вел в царскую палатку, вошли военачальники в иерархическом порядке, по десять человек; и присягали они в верности царю Даул Макану и молча целовали землю. И очередь оставалась только за четырьмя великими кади и за великим визирем Данданом. И четыре кади вошли, и присягнули в верности, и поцеловали землю между рук царя Даул Макана. Но когда вошел великий визирь Дандан, царь Даул Макан поднялся со своего трона, чтоб оказать ему честь, и сам пошел ему навстречу и сказал:

— Привет тебе, отец наш, достоуважаемый и достойный великий визирь, тот, дела которого благоухают высокою мудростью, а распоряжения направляются искусною рукою!

Тогда великий визирь Дандан принес присягу в верности на книге веры и поцеловал землю между рук царя.

И в то время как старший придворный вышел для отдачи необходимых приказаний относительно приготовления пиршеств, накрытия столов, изготовления самых отборных блюд и напитков, царь сказал великому визирю:

— Прежде всего в ознаменование моего вступления на престол нужно быть щедрым по отношению к воинам и всем военачальникам; а для этого раздай им всю дань, которую мы везем из Дамаска, не сберегая ничего. Нужно накормить и напоить их досыта. Только после этого, о великий визирь мой, ты придешь рассказать мне о смерти отца моего и о ее причине.

И визирь Дандан исполнил волю царя и дал три дня праздника воинам, чтобы они могли повеселиться, и предупредил их начальников, что в течение трех дней царь никого не желает принимать. Тогда все войско пожелало долгой жизни царю и благополучного царствования, а визирь Дандан вернулся в царскую палатку.

Но царь тем временем пошел к сестре своей Нозхату и сказал ей:

— О сестра моя, ты узнала о смерти нашего отца, царя Омара, но ты еще не знаешь о причине его смерти. Приходи же ко мне, чтобы услышать об этом из уст самого визиря Дандана.

И привел он Нозхату под купол и опустил большой шелковый занавес между ней и присутствующими; и сел он на престол, между тем как за шелковым занавесом оставалась одна только Нозхату. Тогда сказал он визирю Дандану:

— Теперь, о визирь нашего отца, расскажи нам подробности о смерти величайшего из царей!

И визирь Дандан сказал:

— Слушаю и повинуюсь!

И рассказал он об этой смерти так: