И Шахерезада сказала царю Шахрияру: — Рассказывали мне, о царь благословенный, что после правления многих халифов и до многих других халифов был в городе Багдаде царь, который назывался Омар аль-Неман. Он был грозен в своем могуществе, и победил всех Хосроев[1], и подчинил себе всех возможных царей. И был он страшно горяч; так горяч, что огонь, греющий людей, был ему не нужен; так горяч, что никто не мог соперничать с ним в борьбе и в беге; так горяч, что, когда он входил в ярость, из ноздрей его вылетало пламя и сыпались искры. Он покорил себе все страны и распространил владычество свое на все города и столицы. Он подчинил себе с помощью Аллаха всех тварей, и победоносные войска его проникали в самые отдаленные земли. Власть его простиралась на восток и на запад и обнимала собою, кроме разных других государств, Индию, Синд, Китай, Йемен, Хиджаз, Абиссинию, Судан, Сирию, Грецию, провинции Диярбакыра, а также все морские острова и самые прославленные на земле реки, каковы Сейхун и Джейхун, Нил и Евфрат. Он рассылал гонцов своих во все стороны, до самых крайних пределов земли, чтобы оповещать повсюду о том, что происходило в его империи, и, возвращаясь назад, гонцы докладывали, что весь мир покорствует ему и что властители земли почтительно признают верховенство его. Он же, со своей стороны, простирал над всеми ними покров своего великодушия и заливал их волнами щедрости своей, и он воцарил между ними мир и тихое согласие, ибо воистину велик он был и возвышен душой.

И отовсюду притекали к престолу его дары и приношения, а также постоянная дань из разных стран и со всех концов земли. Ибо воистину справедлив он был и горячо любим всеми.

И был у царя Омара аль-Немана сын по имени Шаркан. А назывался он Шарканом потому, что все признавали его чудом из чудес своего времени, ибо он превосходил храбростью своей самых храбрых героев и поражал их, выходя на бой, и бесподобно владел копьем, мечом и луком. И отец любил его безмерно и несказанно и назначил его преемником своим по престолу. И в самом деле, едва достигнув двадцатилетнего возраста и сделавшись настоящим мужем, этот удивительный Шаркан с помощью Аллаха заставил склониться все головы пред славою своей, — столько в нем было геройства и храбрости и так блистал он славой подвигов своих. Ибо он уже взял приступом немало крепостей, и покорил немало стран, и прославил имя свое по лицу всей земли; и с годами все возрастала прекрасная гордость его и могущество.

Но у царя Омара аль-Немана не было других детей, кроме Шаркана. Правда, он имел, как это дозволяется Сунной[2], четыре законных жены, но только одна из них дала ему сына, а три другие остались бесплодными. Однако, кроме этих четырех законных жен, которые жили в самом дворце, царь Омар имел триста шестьдесят наложниц — по числу дней коптского года[3], — и каждая из них была иного племени. И каждой из них он назначил отдельное помещение; и все эти отдельные помещения были расположены в двенадцати зданиях — по числу месяцев в году; и здания эти расположены были так, что опоясывали собою дворец; и в каждом из этих зданий жили по тридцати наложниц — каждая в своем отдельном помещении; и таким образом вокруг дворца было триста шестьдесят отдельных помещений.

И, соблюдая справедливость, царь Омар посвящал одну ночь каждой из наложниц поочередно, и таким образом он проводил с каждой из них всего одну ночь в году и не видел ее более до следующего года. И так поступал он всегда в течение очень долгого времени на протяжении своей жизни. Недаром он славился и своей удивительной мудростью, и своей мужской силой.

Но вот однажды по произволению Повелителя всех тварей одна из наложниц царя Омара забеременела; и об этом вскоре узнали во дворце, и весть эта дошла до царя, который возрадовался безмерною радостью и воскликнул:

— Да будет угодно Аллаху, чтобы все потомство мое состояло лишь из детей мужского пола!

Потом он приказал занести в книгу летописей своих тот день, когда забеременела наложница его, и начал осыпать ее подарками и милостями своими.

Между тем Шаркан, царский сын…

Но в этот момент своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и с обычною скромностью отложила рассказ свой до следующей ночи.

А когда наступила

СОРОК ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Между тем Шаркан, царский сын, также узнал о беременности наложницы и сильно опечалился, особенно потому, что новорожденный мог сделаться его соперником в наследовании престола. И он решил в душе своей непременно погубить ребенка этой наложницы в случае, если бы он оказался мальчиком.

Вот какие мысли были у Шаркана.

Что же касается самой наложницы, то это была молодая рабыня-гречанка по имени Сафия[4]. Она была прислана в дар царю Омару греческим царем Кайсарии[5] вместе со множеством других роскошных подарков. Из всех молодых рабынь дворца она была, несомненно, самая красивая, и самая привлекательная лицом, и самая тонкая в талии, и самая пышная в бедрах и плечах. При этом она была одарена редким умом и другими необыкновенными качествами, и в течение тех ночей, которые царь Омар проводил теперь с нею, она нашептывала ему разные нежные слова, которые очаровывали его чувства и льстили его гордости, слова упоительные, нежнейшие и проникновенные.

И так продолжалось до тех пор, пока не истек срок ее беременности. Тогда она села в кресло и отдалась родовым мукам и стала горячо молиться Аллаху, и Аллах, без сомнения, услышал ее.

А царь Омар между тем поручил евнуху немедленно прийти и доложить ему о рождении ребенка и о том, какого он будет пола; и Шаркан, со своей стороны, возложил такое же поручение на другого евнуха. Едва Сафия разрешилась от бремени, как повивальные бабки приняли ребенка, осмотрели его и, увидав, что это была девочка, поспешили возвестить об этом всем присутствующим женщинам и евнухам, говоря:

— Это девочка! И лицо ее прекраснее луны!

И тогда евнух царя поспешил довести это до сведения своего господина, а евнух Шаркана побежал сообщить эту весть ему, и Шаркан чрезвычайно обрадовался.

Однако едва только евнухи удалились, как Сафия сказала повивальным бабкам:

— О! Постойте! Я чувствую во внутренностях моих еще что-то! — И она стала снова кричать: — А! У! — И снова охватили ее родовые муки, и наконец с помощью Аллаха она родила второго ребенка.

И повивальные бабки поспешно наклонились и осмотрели ребенка, и это был мальчик, прекрасный, как луна в полнолуние, со лбом, блиставшим белизною, и с цветущими розовыми щечками. Тогда все рабыни, прислужницы и приглашенные предались ликованию; и вскоре после того, как Сафия окончательно пришла в себя, все эти женщины наполнили дворец пронзительнейшими криками радости, так что остальные наложницы услышали это и поняли, в чем дело, и готовы были зачахнуть от зависти.

Что же касается царя Омара аль-Немана, то, едва он узнал новость, как возблагодарил Аллаха в своей радости и поднялся и побежал в покои Сафии; приблизившись к ней, он взял ее голову в свои руки и поцеловал ее в лоб. Затем склонился над новорожденным и поцеловал его; и сейчас же рабыни стали бить в барабаны; а музыкантши, перебирая струны, начали извлекать из них мелодичные звуки, и певцы пели подобающие случаю песни.

Затем царь приказал назвать новорожденного Даул Макан[6], а девочку — Нозхату Заман[7]. И все склонились перед ним и ответили безмолвным повиновением.

Затем царь избрал кормилиц и нянек для двух младенцев, а также рабынь и прислужниц; потом он приказал оделить всех живущих во дворце винами, напитками, благовониями и множеством других вещей, которые перечислить все не смог бы язык человеческий.

Когда жители Багдада узнали новость об этом двойном рождении, они разукрасили город свой, и осветили его цветными огнями, и, собираясь толпами, громко выражали восторг свой. Затем стали съезжаться эмиры, визири и все великие люди со всего царства, чтоб поздравить царя Омара аль-Немана и выразить ему радость свою по поводу рождения сына его Даул Макана и дочери его Нозхату. И царь благодарил их, и одарял почетными одеяниями, и осыпал знаками милости своей, и расточал щедроты свои всем присутствующим без различия, как знатным, как и простым людям. И так продолжалось целых четыре года. И в течение всего этого времени царь не пропускал ни одного дня без того, чтобы не узнать о здоровье Сафии и ее детей; при этом он послал Сафие бесчисленное множество разных драгоценных украшений, платьев, шелковых тканей, золота, серебра и всевозможных чудесных вещей. Заботу же о воспитании детей и охране их он поручил наиболее преданным и наиболее опытным из своих служителей.

Между тем Шаркан, находясь в отсутствии, продолжал воевать и сражаться, брать города и прославлять свое имя в битвах, бороться и побеждать самых храбрых героев, и не ведал он о том, что делалось дома, потому что он узнал из уст евнуха только о рождении сестры своей Нозхату. Что же касается рождения брата его Даул Макана, явившегося на свет уже после того, как евнух оставил покои родильницы, то никто и не подумал сообщить ему об этом.

И вот в один прекрасный день, когда царь Омар аль-Неман восседал на своем престоле, в залу вошли придворные и, облобызав землю между рук его, сказали:

— О царь! К нам прибыли посланные от царя Афридония, властителя Рума[8] и Константинии Великой[9], и они желают, чтобы ты принял их и позволил им повергнуть к стопам твоим их почтительные чувства. Если ты разрешишь им это, мы введем их сюда; если же нет, отказ твой будет принят без возражений.

И царь дал на это свое разрешение. Когда посланные вошли, царь принял их благосклонно, велел им приблизиться, осведомился об их здоровье и спросил о причине их прибытия. Тогда они облобызали землю перед ним и сказали:

— О царь, великий и всеми чтимый, с душою высокой и бесконечно великой! Знай, что мы посланы к тебе царем Афридонием, властителем Греции и Ионии и военачальником христианских стран, престол которого находится в Константинии. Он повелел сказать тебе, что собирается пойти ужасною войною против жестокого тирана, царя Гардобия, властителя Кайсарии. Причина же этой войны состоит в следующем: глава одного из арабских племен нашел во вновь завоеванной стране клад древних времен, времен эль-Искандера Двурогого[10]. Клад этот заключал в себе несметные богатства, которые невозможно было бы даже исчислить, но между прочими сокровищами в нем нашлись три геммы[11] величиной со страусиное яйцо, округленные и белые, сделанные из превосходнейшего камня, затмевающего красотой и ценностью все камни, когда-либо найденные в воде и на земле. Эти три драгоценные геммы были посредине просверлены, так как должны были нанизываться на шнурок и служить ожерельем. На них были вырезаны ионическими буквами какие-то таинственные надписи. И известно было, что геммы эти заключают в себе разные чудесные свойства, в том числе способность предохранять лицо, которое носило бы их на шее, от всяких болезней, от лихорадок и горячек. И особенно чувствительны к этим их свойствам были новорожденные.

И вот когда арабский начальник узнал об удивительных свойствах этих гемм и заподозрил другие таинственные их свойства, он подумал, что ему представляется прекрасный случай привлечь к себе расположение нашего царя Афридония; и он решил немедленно послать ему в дар эти три драгоценные геммы вместе с большею частью найденного им редкостного клада.

Тогда он снарядил два корабля, один из которых должен был везти сокровища, в том числе три драгоценных геммы, предназначенные в дар царю нашему Афридонию, а на другом должны были ехать люди, сопровождающие эти дары и охраняющие их от нападения врагов и разбойников. Однако арабский начальник был уверен, что никто не осмелится напасть ни на него самого, ни на вещи, посланные им и предназначенные нашему могущественному царю Афридонию, тем более что путь кораблей лежал по морю, в конце которого находилась Константиния.

Как только корабли были снаряжены, они отплыли и распустили паруса, держа путь в нашу сторону. Но однажды, когда они пристали к гавани неподалеку от нашей страны, на них внезапно напали греческие воины вассала нашего, кайсарийского царя Гардобия. Они отняли у них все сокровища и драгоценности, между ними и три чудесные геммы; затем они перебили всех людей и овладели кораблями. Когда это дошло до сведения нашего царя, он немедленно выслал против царя Гардобия отряд своего войска, но отряд этот был уничтожен; он послал второй отряд, но и тот был уничтожен. Тогда царь наш Афридоний разгневался гневом великим и поклялся, что сам станет во главе всех войск своих и не вернется, пока не разрушит город Кайсарию, не разгромит все царство Гардобия и не сровняет с землей все его крепости.

И вот теперь, о царь великий и славный, мы приехали, чтобы просить тебя о помощи и твоей могущественной союзной поддержке. Помогая нам средствами и войсками, ты еще более прогремишь по миру деяниями своими. И царь наш вручил нам эти тяжеловесные дары всевозможных видов, которые он приказал повергнуть к стопам твоим и которые он просит тебя принять милостиво и благосклонно, как это подобает твоему великому сердцу.

С этими словами посланные замолкли, и пали ниц, и облобызали землю перед царем Омаром аль-Неманом.

И вот из чего состояли дары царя Афридония, владыки Константинии.

Но в этот момент своего повествования Шахерезада увидела, что занимается свет утренней зари, и скромно умолкла.

А когда наступила

СОРОК ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И вот из чего состояли дары царя Афридония, владыки Константинии.

Здесь было пятьдесят молодых девственниц, наиболее прекрасных из всех девушек Греции. Здесь было пятьдесят юношей, избранных из наиболее стройных юношей Рума; и каждый из этих прелестных юношей был одет в пышное платье с широкими рукавами, сделанное из шелка с золотыми рисунками и цветными узорами, а пояс был золотой с серебряной резьбой, и к нему прикреплялась двойная юбка из парчи и бархата; у каждого из них были продеты в ушах золотые кольца, на которых висела круглая белая жемчужина стоимостью более тысячи золотых монет. И молодые девушки также были разодеты с невероятной роскошью.

Таковы были два главные подарка. Но тут были и другие дары, столь же богатые и ни в чем не уступавшие исчисленным.

И царь Омар принял их не без удовольствия и велел оказать посланным все подобающие им почести. Затем он собрал своих визирей, чтобы спросить их мнение относительно просьбы о помощи, с которою обратился к нему царь Афридоний из Константинии. Тогда поднялся один из визирей, почтенный старец, всеми уважаемый и любимый; он был великим визирем и назывался Дандан. И вот великий визирь Дандан сказал:

— Правда, о царь великий и славный, в том, что этот царь Афридоний, владыка Константинии Великой, — христианин и не верит в закон Аллаха и пророка Его (да пребудет над ним молитва и мир!) и что народ его тоже принадлежит к неверным[12]. И тот, против которого он просит нашей помощи, тоже неверный. Поэтому дела их никого не касаются и не должны были бы интересовать правоверных[13]. Тем не менее я советую тебе оказать поддержку царю Афридонию и послать ему многочисленное войско, во власти которого ты поставил бы сына своего Шаркана, только что вернувшегося из своих славных походов. И эта мысль, которую я предлагаю тебе, хороша по двум причинам: во-первых, потому, что царь румский отправил к тебе своих посланников с многочисленными дарами, которые ты соблаговолил принять, и при этом он просит тебя о помощи и покровительстве; во-вторых, потому, что нам нечего бояться этого маленького царя Кайсарии, а помогая царю Афридонию победить его врага, ты извлечешь из этого несравненные выгоды, и все будут смотреть на тебя как на истинного победителя. И подвиг этот станет известен во всех странах, и слух о нем дойдет до Запада. И тогда западные цари будут искать твоей дружбы и направят к тебе многочисленных посланцев со всевозможными подношениями и необыкновенными подарками.

Выслушав слова своего великого визиря Дандана, царь Омар аль-Неман нашел, что совет этот заслуживает всяческого одобрения, и подарил ему почетное платье, говоря:

— Поистине, ты словно создан для того, чтобы быть вдохновением и советником царей! А потому тебя нужно поставить во главе войска, в авангарде; что же касается сына моего Шаркана, то он будет командовать только арьергардом.

Затем царь Омар призвал сына своего Шаркана, изложил ему все это дело, рассказал, что говорили посланные и что предложил великий визирь Дандан, и приказал ему готовиться к отъезду и не забыть о щедрых подарках воинам, которые должны быть выбраны из лучших частей всего войска и составить отряд в десять тысяч всадников, отлично вооруженных, закаленных лишениями и не боящихся никакой усталости. И Шаркан, почтительно выслушав отца своего Омара аль-Немана, тотчас же пошел и избрал из воинов десять тысяч великолепных всадников, которых он щедро осыпал золотом и богатствами. И он сказал им:

— Теперь я вам даю три дня отдыха и свободы.

И десять тысяч всадников облобызали землю в знак послушания воле его и пошли, осыпанные щедротами, отдохнуть и как следует снарядиться в дорогу.

Тогда Шаркан вошел в залу, где находились сундуки с сокровищами и разные боевые запасы, и выбрал самое прекрасное оружие с золотою насечкою и надписями по слоновой кости и черному дереву, и взял все, что только привлекало вкус его. Затем он направился к дворцовым конюшням, где были собраны прекраснейшие лошади Неджеда и Аравии, причем каждая из них имела при себе свою родословную в висевшем на шее кожаном мешочке, расшитом золотом и шелком и украшенном бирюзою. Здесь Шаркан выбрал лошадей, принадлежавших к самым славным породам, а себе взял караковую[14]лошадь с лоснящеюся шерстью, с глазами навыкате, с широкими копытами, с великолепным высоко приподнятым хвостом и тонкими, как у газели, ушами. Лошадь эта была подарена Омару аль-Неману шейхом одного могущественного арабского племени и принадлежала к породе сиглави Джидрани[15].

А когда прошли три дня, воины собрались в полном порядке за городом; и царь Омар аль-Неман также вышел, чтобы проститься с сыном своим Шарканом и великим визирем Данданом. И, подойдя к Шаркану, который при этом склонился и облобызал землю между рук царя, он подарил ему семь сундуков, доверху наполненных деньгами, и приказал ему во всем советоваться с мудрым визирем Данданом. И Шаркан почтительно выслушал своего отца и обещал ему все исполнить. Тогда царь обратился к визирю Дандану и поручил его вниманию сына своего Шаркана и воинов его. А визирь облобызал землю перед ним и ответил:

— Слушаю и повинуюсь!

Затем Шаркан вскочил перед царем и визирем на свою лошадь и велел пройти мимо царя главным начальникам и всему своему десятитысячному войску. Потом он поцеловал руку царю Омару аль-Неману и, сопровождаемый визирем Данданом, пустил свою лошадь вскачь. И все двинулись вперед и поехали среди грохота военных барабанов и звуков флейт и рожков. А над ними поднимались военные значки и развевались по ветру знамена.

А посланные царя Афридония служили проводниками. И таким образом войска шли в течение всего этого дня и в течение всего следующего дня и других дней — в общем двадцать дней. Останавливались же они только ночью, для отдыха. И наконец пришли они в широкую долину, поросшую лесом и полную журчащей воды. И так как была ночь, Шаркан приказал разбить лагерь и объявил трехдневный отдых. И всадники спешились, разбили палатки и рассыпались во все стороны, направо и налево. А визирь Дандан приказал поставить свою палатку в самой середине долины, и тут же рядом находились палатки посланных царя Костантинии Афридония.

Что же касается Шаркана, то он дождался, чтобы все воины его разошлись, и приказал страже своей, оставив его одного, идти к визирю Дандану. Затем, бросив поводья, он пустил вольным шагом своего скакуна, желая самолично обследовать всю долину и таким образом исполнить совет своего отца, который особенно настаивал на том, чтобы, подъезжая к странам Румским, соблюдать особенные предосторожности, столь же мало полагаясь на друзей, как и на врагов. И так, не сходя с лошади, продолжал он объезжать долину, пока не истекла четверть ночи. Тогда сон тяжело пал на веки его, и он не мог уже ехать так быстро. Однако поскольку он имел привычку спать, не сходя с лошади, то он пустил свою лошадь шагом и заснул.

И лошадь шла таким образом до самой полуночи и вдруг посреди лесной глуши остановилась и сильно ударила копытом о землю. Шаркан проснулся и увидел себя среди деревьев, в лесу, который теперь был освещен лунным сиянием. И, увидев себя в этом уединенном месте, Шаркан чрезвычайно смутился духом, но он произнес громким голосом животворное слово:

— Нет другой власти и силы, кроме Аллаха Всевышнего!

И душа его сейчас же успокоилась, и ему не страшно было больше диких лесных зверей, а прямо напротив него чудесная луна серебрила лесную прогалину, и так прекрасна была эта прогалина, что казалось, такие места могут быть только в раю. И вдруг Шаркан услышал как будто совсем поблизости упоительные слова, и голос дивно прекрасный, и смех. И какой смех! Слыша его, смертный не мог не потерять голову от нежного сладострастия и желания испить его на смеющихся губах и потом умереть.

Тогда Шаркан соскочил с лошади и пошел между деревьями, разыскивая, откуда раздавались голоса; и так шел он, пока не вышел на берег белеющей реки с весело бегущей и поющей водою; и на это пение воды отвечали голоса птиц, и жалобы опьяненных газелей, и нежные крики других животных; и все эти голоса вместе сливались в гармоническую торжествующую песню. И все это место было словно вышито и усыпано цветами и растениями, по словам поэта, который сказал:

Шаркан осмотрелся и увидел, что на противоположном берегу поднимаются освещенные луной стены белого монастыря с высокой, смотрящей в небо башней. И подножие этого монастыря купалось в свежих водах реки, а напротив расстилался луг, на котором сидели десять девушек, окружавших одиннадцатую. И эти десять девушек, подобные лунам, одеты были в легкие, широкие и мягкие одежды, и все они были девственно-прекрасны, как описывается в стихах поэта:

^{Шаркан проснулся и увидел себя среди деревьев, в лесу, который теперь был освещен лунным сиянием.}

Что же касается женщины, которую окружали десять белых молодых рабынь, то она была как луна в самое полнолуние. Брови ее были изогнуты прекрасными дугами, лоб подобен первому свету утра, веки обрамлены бархатистыми изогнутыми ресницами, а волосы на висках завивались очаровательными завитками; и вся она была само совершенство, как говорится в стихах поэта:

Ее-то голос и слышал Шаркан. И теперь, не переставая смеяться, она говорила по-арабски окружавшим ее молодым рабыням:

— Перестаньте, ради самого Мессии. То, что вы делаете, маленькие шалуньи, совсем нехорошо и даже ужасно! Если которая теперь из вас начнет опять, я свяжу ее кушаком и слегка отшлепаю по ягодицам! — Потом она засмеялась и сказала: — А ну-ка, девочки, кто из вас хочет побороться со мной? Пусть те, которые хотят, встанут, пока еще не зашла луна и не начался утренний рассвет.

Тогда одна из молодых девушек поднялась и попробовала бороться со своей госпожой, но была сейчас же опрокинута на землю; то же самое повторилось и с другою, и с третьей, и со всеми прочими. Однако, когда молодая женщина, торжествуя победу, стала расправляться с девушками, из лесу внезапно появилась старуха, которая подошла к прелестной группе боровшихся и, обращаясь к юной победительнице, сказала:

— Что ты делаешь с молодыми девушками, о развратница? Неужели ты думаешь, что это такое торжество — повалить на землю бессильных молодых девушек? Если ты в самом деле умеешь бороться, то поборись со мной! Я стара, но могу еще одолеть тебя! Пойдем поборемся!

Тогда молодая победительница, хотя и сильно разгневанная, сдержалась, улыбнулась и сказала старухе:

— О госпожа моя Зат ад-Давахи![16] Ради Мессии, неужели ты в самом деле хочешь бороться со мной или ты только пошутила?

А старуха отвечала:

— Нисколько! Я говорю серьезно!

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что уже близок рассвет, и скромно умолкла.

А когда наступила

СОРОК СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

О царь благословенный, говорили мне, что старая Зат ад-Давахи сказала:

— Нисколько! Я говорю серьезно!

Тогда прекрасная победительница ответила:

— О госпожа моя Зат ад-Давахи, если ты в самом деле хочешь бороться, то попробуй!

Сказав это, она вскочила и бросилась к старухе, которая при этом чуть не задохнулась от злобы, так что все волосы ее поднялись на теле, как иглы ежа.

И старуха сказала:

— Клянусь Мессией! Мы будем бороться не иначе как совершенно раздевшись!

И старая развратница скинула все свои платья и, развязав шальвары, далеко отбросила их от себя и обвязала только платок вокруг талии; и таким образом предстала она во всем своем ужасном безобразии, похожая на змею с черными и белыми пятнами. Затем она обернулась к молодой женщине и сказала:

— Чего же ты ждешь? Сделай то же, что и я.

Тогда молодая женщина стала медленно снимать с себя одну за другой свои одежды и, наконец, сбросила и свои шальвары из чистейшего шелка.

И тогда открылись во всей прелести своей словно выточенные из мрамора бедра ее во всей их красе и славе, а над ними — округлая и ароматная выпуклость живота, подобная хрустальной возвышенности с ее очаровательной впадиной, способной вместить емкость мускуса, и стройный стан ее, украшенный двумя великолепными спелыми гранатами, которые были увенчаны двумя бутонами.

И, внезапно изогнувшись, обе женщины бросились друг на друга и сплелись руками.

А Шаркан между тем смотрел, с одной стороны, на безобразие старухи и смеялся, а с другой — на прелестную молодую женщину с ее стройными членами. И, подняв голову к небу, он стал горячо молить Аллаха, чтобы Он даровал молодой женщине победу над старухой.

И вот после первой же схватки молодая женщина с легкостью отпрянула и, схватив левой рукой старуху за горло, правую свою руку продела между ее ног, подняла ее на воздух и бросила к своим ногам на землю, так что старуха, корчась, тяжело грохнулась на спину. А затем ноги ее поднялись в воздух и открыли все смешные и безобразные подробности ее морщинистого тела. Затем старуха испустила два ужасных пука, один из которых поднял облако пыли, а другой поднялся наподобие дымящейся колонны к небу. И всю эту сцену сверху освещала луна.

Тогда Шаркан начал так смеяться, что опрокинулся навзничь. Однако он сейчас же поднялся и сказал себе: «И в самом деле, эта старуха заслуживает имени Мать Бедствий! Я вижу, что она христианка, так же как и молодая победительница, а равно и десять остальных».

Затем он немного приблизился к месту борьбы и увидел, что молодая женщина набросила на обнаженную старуху большое покрывало из тонкого шелка, и она помогала ей одеваться, говоря:

— О госпожа моя, прости меня, ибо если я и боролась с тобой, но ведь это было по твоей собственной просьбе; и я не виновата в том, что произошло. Если ты упала, то это потому, что ты выскользнула из моих рук, но, слава Мессии, ты ведь ничего не повредила себе?

Но старуха ничего не ответила; полная смущения, она быстро удалилась и скрылась в монастыре.

А на лугу осталась только группа из десяти молодых девушек, окружавших свою юную госпожу.

И Шаркан сказал в душе своей: «Какова бы ни была судьба, она всегда приведет к чему-нибудь! Мне было предначертано заснуть на лошади и проснуться в этих местах, и это послужит к благу моему. Ибо я надеюсь, что эта соблазнительная молодая женщина со столь совершенными мускулами и ее столь же обольстительные подруги не откажутся удовлетворить огонь желания моего».

Вскочив на лошадь, он пустил ее вскачь по направлению к лугу, держа в руке оголенную саблю; и лошадь помчалась, как стрела, выпущенная из лука мощной рукой.

И вот Шаркан уже мчится по лугу с громкими криками:

— Единый Аллах велик!

Увидев его, молодая женщина быстро вскочила, подбежала к берегу реки, которая была в шесть шагов шириною, и одним ловким прыжком перескочила на другой ее берег. Стоя там, она закричала своим высоким, тонким голосом:

— Кто ты такой, что осмеливаешься смущать наши уединенные развлечения и не боишься заносить на нас саблю свою, как настоящий воин между воинами? Скажи нам сейчас же, откуда ты и куда едешь? И будь правдив в словах своих, ибо ложь ничего тебе не принесет, кроме вреда; и знай, что ты находишься в таком месте, откуда тебе трудно будет выбраться целым и невредимым, ибо стоит мне крикнуть — и на помощь нам сейчас же прибегут четыре тысячи христианских воинов в сопровождении своих начальников! Скажи же нам, чего ты хочешь? А если ты просто заблудился в лесу, то мы укажем тебе дорогу. Говори!

Услышав эти слова прелестной молодой женщины, Шаркан сказал:

— Я чужестранец и мусульманин из мусульман. И я не заблудился, напротив, я просто разыскиваю какую-нибудь добычу, какое-нибудь молодое тело, которое могло бы утолить огонь моего желания в эту ночь, при этом лунном свете! А тут я вижу как раз десять молодых рабынь, которые, клянусь Аллахом, пришлись бы мне весьма по вкусу и которых я мог бы вполне удовлетворить. И если они будут довольны мною, я увезу их с собою к моим друзьям.

Тогда молодая женщина сказала:

— Дерзкий воин! Знай, что эта добыча, о которой ты говоришь, совсем не для тебя! А к тому же и цель твоя была вовсе не такова, и, несмотря на мое предупреждение, ты солгал мне!

Он же ответил:

— Счастлив тот, кто может удовольствоваться вместо всех благ одним Аллахом и не иметь другого желания!

Она же сказала:

— Клянусь Мессией, я должна была бы кликнуть воинов и велеть им схватить тебя! Но я сочувствую судьбе чужестранцев, особенно если они так молоды и привлекательны, как ты. Ты говоришь о добыче для твоих желаний… Хорошо, я согласна, но с тем условием, что ты сойдешь с лошади и поклянешься верою своею не употреблять против нас своего оружия и согласишься выйти на обыкновенную борьбу со мной. Если тебе удастся побороть меня, то и я, и все эти молодые девушки будут твоими, и ты даже сможешь увезти меня на своей лошади. Но если ты окажешься побежденным, то ты сам сделаешься моим рабом, клянусь верой своею!

А Шаркан подумал: «Неужели она не понимает, эта молодая женщина, насколько я силен и сколь неравною была бы борьба ее со мной?»

Затем он сказал:

— Я обещаю тебе, о женщина, что не прикоснусь к своему оружию и буду бороться с тобою тем способом, какой ты сама назначишь. Если же я окажусь побежденным, то у меня достаточно денег, чтобы уплатить мой выкуп, но если я поборю тебя, я овладею тобой. О, это будет добыча, достойная царя! Итак, клянусь тебе заслугами пророка — да пребудет над ним молитва и мир Аллаха!

А молодая женщина сказала:

— Поклянись также и Тем, Кто вдохнул души в тела человеческие и дал смертным Свои законы!

И Шаркан дал требуемую клятву. Тогда молодая женщина снова разбежалась и одним ловким прыжком перескочила через реку на тот берег, где находилась лужайка. Заливаясь смехом, она сказала Шаркану:

— Право, мне очень жаль будет проститься с тобою, о господин мой, но это к твоему же благу. Лучше уезжай, ибо утро уже близко и скоро сюда придут воины и схватят тебя. А разве мог бы ты противиться моим воинам, если каждая из рабынь моих могла бы побороть и опрокинуть тебя?

И с этими словами молодая женщина хотела удалиться к монастырю, не вступая в борьбу, о которой она перед тем говорила.

Тогда Шаркан, окончательно изумленный, решился остановить молодую женщину и сказал ей:

— О госпожа моя, откажись, если хочешь, от борьбы со мной, но не уходи, ради Аллаха, и не оставляй меня здесь одного, ибо я чужестранец и человек с сердцем!

Тогда она улыбнулась и сказала:

— Чего же ты хочешь, о молодой чужестранец? Говори — и желание твое будет исполнено!

И он ответил:

— Могу ли я, о госпожа моя, побывав на земле твоей и упившись негою твоей прелести, удалиться отсюда, не изведав твоего гостеприимства! Посмотри, ведь я стал рабом среди рабов твоих!

И она ответила, подкрепляя слова свои улыбкой:

— Ты прав, молодой чужестранец, одно только жесткое, черствое сердце может отказать в гостеприимстве. И потому воспользуйся же моим гостеприимством, и я уделю тебе место в голове и глазах моих. Садись на свою лошадь и следуй за мною по берегу реки, — с этой минуты ты гость мой!

Тогда Шаркан преисполнился радости и, сев на свою лошадь, поехал рядом с молодой женщиной, которая шла в сопровождении своих рабынь. Наконец они прибыли к подъемному мосту, который был сделан из тополевого дерева, поднимался и опускался посредством цепей и был перекинут через реку как раз напротив главных дверей монастыря. Тут Шаркан слез с лошади, а молодая женщина позвала одну из своих прислужниц и сказала ей на греческом языке:

— Возьми эту лошадь и отведи ее в конюшню и распорядись, чтобы ей дали всего вволю.

Тогда Шаркан сказал молодой женщине:

— О царица красоты, отныне ты стала для меня вдвойне священна, — священна своей красотой и своим гостеприимством. Не согласишься ли ты теперь же, не входя в монастырь, поехать со мною в мусульманские страны, в город мой Багдад, где ты увидишь много удивительного и много славных воинов? Тогда ты узнаешь, кто я. Поедем, молодая христианка, поедем со мною в Багдад!

На эти слова Шаркана красавица сказала ему:

— Клянусь Мессией! Я думала, что ты более разумен, о молодой человек! Так, значит, ты хочешь похитить меня и отвезти в город Багдад, где я попаду к этому ужасному царю Омару аль-Неману, у которого есть триста шестьдесят наложниц, живущих в двенадцати дворцах, по числу дней и месяцев года! И в течение одной ночи в году я буду удовлетворять желания его, чтобы оказаться затем брошенной; и таким образом он будет издеваться над моей молодостью! О нет, эти нравы подходят только для вас, мусульман! Не говори мне больше об этом и не надейся убедить меня. Если бы ты был даже сам Шаркан, сын царя Омара аль-Немана, войска которого, как я знаю, находятся на нашей земле, то и тогда я не стала бы слушать тебя! Я знаю в самом деле, что десять тысяч багдадских всадников под предводительством Шаркана и визиря Дандана переходят в настоящее время границу нашей земли, чтобы соединиться с войсками царя Афридония из Константинии. Если бы я только захотела, я решилась бы одна пойти в лагерь их, чтобы собственной рукой убить Шаркана и визиря Дандана, ибо они враги наши. А теперь пойдем со мной, о чужестранец!

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СОРОК ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Говорили мне, о царь благословенный, что молодая женщина сказала Шаркану, нимало не догадываясь о том, кто он был:

— А теперь пойдем со мной, о чужестранец!

И, услышав слова эти и узнав о той вражде, какую молодая женщина питала к нему, и к визирю Дандану, и ко всему его народу, Шаркан был чрезвычайно уязвлен. И конечно, если бы он только поддался своему первому гневному движению, он открылся бы ей и овладел бы ею, но его удержало от этого сознание, что он ее гость, а главное, — обаяние ее красоты; и он проговорил следующие строки:

Тогда она медленно пошла через подъемный мост, направляясь к монастырю. А Шаркан шел за нею и смотрел на нее сзади, наблюдая спину ее и роскошные бедра, которые опускались и поднимались, словно волны в море. И он пожалел о том, что визирь Дандан не был с ним и не мог наслаждаться зрелищем этой роскошной красоты. И он вспомнил следующие строки поэта, которые тут же прочел по памяти:

И вот они подошли к большим входным воротам с арками из прозрачного хрусталя. И, войдя, они направились по длинной галерее, состоявшей из десяти арок, поддерживаемых алебастровыми колоннами. И посреди каждой арки висела лампа из горного хрусталя, сверкавшая, как солнце. Тут вышли навстречу госпоже своей молодые прислужницы, держа в руках зажженные факелы, от которых распространялось во все стороны дыхание ароматов. На лбу у этих прислужниц были шелковые повязки, усыпанные разноцветными драгоценными камнями. И они открыли собою шествие и повели молодых людей в главную залу монастыря. И Шаркан увидел, что вдоль стен залы были разложены ряды великолепных подушек; а на дверях и стенах были большие занавесы, украшенные наверху золотыми коронами; а пол состоял из тончайшей мозаики разноцветного мрамора; и посреди залы бил фонтан с двадцатью четырьмя золотыми пастями, из которых лилась вода, журча, как музыка, и звеня, как металл и серебро. В глубине залы находилась обтянутая шелком кровать, какие бывают только в царских дворцах.

Тогда молодая женщина сказала Шаркану:

— Ложись на эту кровать, господин мой, а рабыни мои сумеют услужить тебе.

И Шаркан взобрался на кровать, ожидая услуг со стороны рабынь. А молодая женщина вышла из залы, оставив у Шаркана своих молодых рабынь с драгоценными повязками на лбу. Но так как она не возвращалась, Шаркан спросил молодых девушек, куда она пошла, и они ответили:

— Она пошла спать, а мы останемся здесь, чтобы служить тебе согласно твоим приказаниям.

И Шаркан не знал, что и думать. Тогда молодые девушки принесли ему на больших блюдах драгоценной работы разные превосходные яства всех возможных сортов; и он стал есть и ел, пока не насытился. Затем ему принесли золотой кувшин и золотой таз с серебряными украшениями; и он подставил руки, на которые полилась благовонная вода с запахом роз и апельсинных цветов. Но он уже начинал тревожиться о своих воинах, покинутых им в долине, и бранить себя за то, что забыл советы своего отца; и душевное смущение его увеличивалось еще оттого, что он не знал, кем была молодая хозяйка дворца и где он находился. И тогда он вспомнил следующие стихи поэта:

Прочитав про себя эти стихи, он заснул и проснулся только утром. И он увидел, что в залу вошла толпа красавиц, состоявшая из двадцати молодых девушек, подобных лунам, которые окружили свою госпожу; и она была среди них как луна между звездами. Она была одета в пышные, царственные одежды из шелка, расшитого разными узорами; талия ее казалась еще тоньше, а бедра еще роскошнее под охватывавшим их поясом; это был золотой пояс филигранной работы, сверкавший драгоценными камнями; и вся она, с этими бедрами и этой талией, была похожа на цветок из прозрачного хрусталя с нежно покачивающимся, тонким серебряным стебельком посредине.

Груди ее выступали еще заметнее и казались еще роскошнее. Что же касается волос ее, то они были перевязаны нитью жемчуга с бусинами из разных самоцветных камней. И, окруженная справа и слева молодыми девушками, которые поддерживали ниспадающие на землю концы ее платья, она шла, слегка покачиваясь и разливая вокруг себя необычайное очарование.

Как только Шаркан увидел ее, разум его затмился от волнения чувств и он позабыл своих воинов, и своего визиря, и советы своего отца. Очарованный всеми ее прелестями, он поднялся и проговорил стихи:

Тогда молодая женщина подошла к нему и посмотрела на него долгим-долгим взглядом. Затем она вдруг сказала ему:

— Ты Шаркан! Я больше не сомневаюсь в этом! О Шаркан, сын Омара аль-Немана, о герой великодушный, так это тебе пришлось почтить и озарить это жилище своим посещением! Скажи же, о Шаркан, спокойно ли, хорошо ли ты провел эту ночь? Скажи мне! А главное, не притворяйся и предоставь лгать любителям лжи, ибо притворяться и лгать не подобает царям, особенно же величайшему из царей!

Услышав эти слова, Шаркан понял, что отрекаться было бы бесполезно, и ответил ей:

— О ты, прелестная! Да, я Шаркан ибн Омар аль-Неман. Я тот, которого заставила страдать судьба, бросив его, беззащитного, во власть твою! Сделай же со мною все, что хочешь, что подскажут тебе твои желания, о незнакомка с черными глазами!

Тогда незнакомка на минуту потупила глаза свои в землю и задумалась; потом, посмотрев на Шаркана, она сказала:

— Успокой душу свою и проясни взор свой! Разве ты забыл, что ты гость мой и что между нами хлеб и соль?[17] И разве ты забыл, что между нами были уже дружеские беседы? Отныне ты находишься под покровом моим и можешь вполне положиться на меня. Отбрось же всякие опасения, ибо, клянусь Мессией, если бы вся земля восстала против тебя, то и тогда никто не прикоснулся бы к тебе, прежде чем душа моя не оставила бы тела в твою защиту!

Сказав это, она приблизилась, села подле него и с милой улыбкой принялась болтать. Затем она позвала одну из рабынь и сказала ей что-то на греческом языке; и рабыня вышла, чтобы сейчас же вернуться в сопровождении служанок, которые несли на головах большие подносы, уставленные всевозможными блюдами, тогда как другие служанки несли графины и сосуды с напитками. Но Шаркан не решился отведать этих блюд.

А молодая женщина заметила это и сказала:

— Ты не решаешься есть, о Шаркан, и боишься предательства? Но разве ты не знаешь, что я вчера еще могла лишить тебя жизни?

Затем она первая протянула руку и отведала от каждого блюда. И Шаркан устыдился своих подозрений и принялся есть, и она с ним, пока оба не насытились. Затем, умыв руки, они велели принести цветы и напитки в больших сосудах из золота, серебра и хрусталя; и тут были напитки всевозможных сортов и самого различного цвета. Тогда молодая женщина наполнила золотой кубок и первая выпила его, затем снова наполнила его и протянула ему, и он тоже выпил.

И она сказала ему:

— О мусульманин, видишь, как легка и приятна может быть жизнь!

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и с обычною скромностью умолкла.

А когда наступила

СОРОК ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Говорили мне, о царь благословенный, что молодая незнакомка сказала Шаркану:

— О мусульманин, видишь, как легка и приятна может быть жизнь!

Затем оба они продолжали пить, пока винное брожение не проникло в их разум и в сердце Шаркана не заиграла любовь. Тогда молодая женщина сказала одной из своих любимых прислужниц, которую звали Марджана, что значит «коралловое зернышко»:

— О Марджана, принеси поскорее музыкальные инструменты!

И Марджана ответила:

— Слушаю и повинуюсь!

Она вышла на минуту и вернулась с сопровождении молодых девушек, которые несли дамасскую лютню, персидскую арфу, татарскую цитру и египетскую гитару. И молодая женщина взяла лютню, искусно настроила ее, взялась рукою за трепещущие струны и запела своим чарующим голосом, более нежным, чем морской ветерок, и более чистым и приятным, чем бьющая из скалы вода. И три молодые девушки, которые расселись на ковре, аккомпанировали ей:

Окончив песню, она умолкла. Тогда одна из молодых девушек, игравших на музыкальных инструментах, запела по-гречески другую, более протяжную песню, непонятную для Шаркана. А молодая госпожа ее как будто откликалась время от времени в созвучном тоне. И так сладко звучала эта прерывистая и жалобная песня, выходившая, казалось, из самой глубины бандур!

И молодая женщина сказала Шаркану:

— О мусульманин! Понял ли ты нашу песню?

Он ответил:

— По правде сказать, я ничего не понял, но уже сами звуки и гармония ее бесконечно тронули меня, а влажный блеск улыбающихся зубов и легкость пальцев, перебирающих струны, бесконечно восхитили меня!

Она улыбнулась и сказала:

— Ну а если бы я пропела арабскую песню, о Шаркан, что бы ты сделал? Что бы ты тогда сделал?

И он ответил:

— Я лишился бы, конечно, последних остатков моего разума!

Тогда она настроила свою лютню в другом ключе и, перебирая струны ее, пропела следующие стихи:

Слушая эту песню, Шаркан, который уже довольно много выпил, совершенно опьянел и потерял сознание. А когда он пришел в себя, молодой женщины уже не было. И Шаркан осведомился о ней у рабынь, которые ответили:

— Она пошла к себе спать, ибо теперь уже ночь.

И Шаркан, хотя сильно расстроенный этим, сказал:

— Да развернет Аллах покров Свой над нею!

А на следующее утро молодая любимая рабыня ее, Марджана, вошла к нему, как только он пробудился, чтобы отвести его в покои своей госпожи. И как только Шаркан вступил на порог, его приветствовали звуки инструментов и стройные голоса певиц. И он вошел через большую дверь, сделанную из слоновой кости, с украшениями из жемчуга и драгоценных камней, и увидел большую залу, обтянутую со всех сторон шелковыми тканями и хорасанскими коврами; и она освещалась высокими окнами, из которых открывался вид на густые сады со струящимися водами; а вдоль стен расставлен был целый ряд статуй, которые были одеты, как живые люди, и удивительным образом двигали руками и ногами, и устроены были с таким искусством, что могли петь и говорить, подобно настоящим сынам Адама.

И когда хозяйка дома увидела Шаркана, она поднялась, и пошла навстречу ему, и, взяв его за руку, посадила его рядом с собой, и с участием спросила его, как он провел ночь, и задала ему еще другие вопросы. Затем они стали разговаривать, и она спросила его.

— Знаешь ли ты, что говорят поэты о влюбленных и рабах любви?

Он сказал:

— Да, о госпожа моя, я знаю некоторые стихи.

Она сказала:

— Я хотела бы слышать их.

Он сказал:

— Вот что говорит красноречивый и тонкий Куссаир о дивно прекрасной Иззате, которую он любил:

А молодая женщина сказала:

— В самом деле, он был одарен красноречием, этот дивный Куссаир!

И тогда он прибавил еще следующее:

Затем молодая хозяйка сказала:

— Как она была любима, эта Иззата! И если ты помнишь слова прекрасного Джемиля, относящиеся к этой же самой Иззате, то ты поступишь очень мило, если напомнишь их нам, о принц Шаркан!

А Шаркан сказал:

— Правду сказать, из слов Джемиля к Иззате я помню только одну эту строфу:

И Шаркан прибавил:

— Если ты еще сама не догадалась, о госпожа моя, то знай, что я нахожусь в совершенно таком же положении, как Джемиль, ибо ты, как Иззата, хочешь, чтобы я умер пред тобою!

На эти слова молодая женщина улыбнулась, но ничего не сказала. И они продолжали пить до наступления утра; тогда она поднялась и скрылась. А Шаркану пришлось провести и эту ночь в полном одиночестве на своем ложе. А когда наступило утро, прислужницы, по обыкновению, пришли к нему, играя на музыкальных инструментах и ударяя в бубен, и, облобызав землю между рук его, сказали:

— Сделай милость и пойди с нами к госпоже нашей, которая ожидает тебя!

Тогда Шаркан поднялся и пошел за рабынями, которые продолжали играть и ударять в дафф[18], и вошел в другую залу, еще более удивительную, чем первая, где находились статуи и картины, изображавшие животных и птиц, и множество других вещей, не поддающихся никакому описанию. И Шаркан был совершенно очарован всем, что он видел, и из уст его полились невольно следующие стихи:

Тогда молодая женщина поднялась и, взяв Шаркана за руку, усадила его рядом с собой и сказала ему:

— Принц Шаркан, ведь ты, конечно, играешь в шахматы?

И он ответил:

— Конечно, о госпожа моя, но, ради Аллаха, не будь подобна той, на которую жалуется поэт:

Но молодая женщина с улыбкой придвинула шахматы и начала играть.

А Шаркан каждый раз, когда очередь доходила до него, вместо того чтобы внимательно следить за игрой, заглядывал ей в лицо и играл чрезвычайно рассеянно, ставя коня вместо слона, а слона вместо коня.

Тогда она стала смеяться и сказала ему:

— Клянусь Мессией, как ты искусно играешь!

А он ответил:

— Но ведь это первая партия, она обыкновенно не идет в счет! И они начали игру снова. Но она обыграла его и во второй раз, и в третий, и в четвертый, и в пятый.

И потом она сказала ему:

— Теперь ты оказался побежденным во всех отношениях!

А он ответил:

— О владычица моя, когда имеешь дело с тобой, легко оказаться побежденным! Тогда она велела разостлать скатерть, и они поели и умыли руки, а затем принялись за различные напитки. Потом она взяла арфу, и, поскольку она была чрезвычайно искусна в игре на ней, она извлекла из нее несколько отрывистых звуков и запела:

Она умолкла, и только арфа звучала еще под ее тонкими хрустальными пальцами. А Шаркан, совершенно очарованный, утопал в беспредельных желаниях. Тогда, снова сыграв прелюдию, она запела:

Но только отзвучала эта песня, как оба они услышали за стенами дома ужасающий шум и крики; и, посмотрев в окно, они увидели большую толпу христианских воинов, которые были вооружены обнаженными мечами и приближались, крича:

— Наконец-то ты попал к нам в руки, о Шаркан! Наконец-то настал день твоей погибели!

Услышав эти слова, Шаркан подумал сначала о предательстве, и подозрения его обратились на молодую женщину, но, обернувшись к ней, чтобы высказать свой упрек, он увидел, как она, вся бледная, бросилась из дому и, подбежав к воинам, сказала:

— Что вам нужно?

Тогда начальник их выступил вперед и, облобызав землю перед ней, сказал:

— О славная царица, о владычица наша Абриза, благороднейшая жемчужина из жемчужин морских, разве ты не знаешь, кто находится в этом монастыре?

Тогда царица Абриза сказала им:

— Но о ком же вы говорите?

Они сказали:

— Мы говорим о том, кого называют героем из героев, разрушителем городов, об ужасном Шаркане ибн Омаре аль-Немане, который не пропустил ни одной башни, не разрушив ее, и ни одной крепости, не сровняв ее с землей. А теперь, царица Абриза, царь Гардобий, отец твой и наш владыка, узнал в городе своем Кайсарии из уст старой Матери Бедствий, что принц Шаркан находится здесь. Ибо Зат ад-Давахи сказала царю, что видела Шаркана в лесу и что он направлялся сюда, к этому монастырю. И какая слава тебе, царица наша, что ты захватила этого льва в сети свои и таким образом сделаешься причиною победы нашей над мусульманским войском!

При этих словах молодая царица Абриза, дочь царя Гардобия, владыки Кайсарии, гневно взглянула на начальника воинов и сказала:

— А как тебя зовут?

Он ответил:

— Я раб твой, патриций[19] Массура ибн Моссора ибн Кашерда!

Она сказала:

— Как же ты осмелился, дерзкий Массура, вступить в этот монастырь, не предупредив меня и не испросив на это моего позволения?

А он сказал:

— О владычица моя, ни один из привратников не заграждал мне путь, напротив, все они поднялись, чтобы проводить нас к дверям твоих покоев. А теперь согласно приказаниям царя, отца твоего, мы ждем, чтобы ты выдала нам этого Шаркана, самого страшного из всех мусульманских воинов.

Тогда царица Абриза сказала:

— Что ты говоришь, разве ты не знаешь, что старая Зат ад-Давахи — лгунья, преисполненная всяческого коварства? Клянусь Мессией, здесь действительно находится один человек, но это совсем не Шаркан, о котором ты говоришь; это просто чужестранец, который просил у нас приюта и которому мы сейчас же оказали гостеприимство. И к тому же если бы даже этот чужестранец и был Шаркан, то разве обязанности гостеприимства не повелевают мне защищать его от всевозможных врагов? Никто никогда не посмеет сказать, что Абриза предала гостя, вкусив с ним хлеба и соли! Поэтому тебе остается только вернуться к царю, отцу моему, о патриций Массура; ты облобызаешь землю перед ним и скажешь ему, что старая Зат ад-Давахи солгала и обманула его!

Патриций Массура сказал:

— Царица Абриза, я не могу вернуться к царю Гардобию, отцу твоему, иначе, как только вместе с тем, кого он приказал нам схватить.

Полная негодования, она ответила:

— Ты еще позволяешь себе вмешиваться в эти дела, воин? Ты должен сражаться, когда можешь, потому что за это тебе платят, но не смей вмешиваться в дела, которые тебя не касаются! А если только ты попробуешь тронуть Шаркана, — допуская, что этот чужестранец действительно Шаркан, — то ты поплатишься за это жизнью своей и жизнью всех воинов, которые пришли с тобой! Вот я сейчас позову его сюда с его мечом и щитом!

Патриций Массура сказал:

— О, горе! Если бы даже я мог избежать твоего гнева, мне не избежать гнева царя, а потому, если бы этот Шаркан вышел сюда, я приказал бы моим воинам немедленно схватить его, и мы отвели бы его смиренным пленником к царю Кайсарии, твоему отцу!

Тогда Абриза сказала:

— Слишком уж много говоришь ты для воина, патриций Массура! И слова твои преисполнены самонадеянности и дерзости! Разве ты забыл, что вас здесь сто воинов против одного?! Поэтому, если только знатность твоего рода не лишила тебя последних остатков мужества, ты должен биться с ним один на один. А если ты будешь побежден, на место тебя выйдет другой и будет биться с ним, и так до тех пор, пока вы не победите Шаркана! И это решит, кто из всех вас действительно герой!

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что занимается утренняя заря, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывали мне, о царь благословенный, что молодая царица Абриза сказала:

— И тогда мы посмотрим, кто из вас всех действительно герой!

А патриций Массура ответил:

— Клянусь Мессией, ты говоришь правду, а потому я первый выйду на бой!

Она сказала:

— Подожди только, я должна его предупредить и принести его ответ. Если он согласится, пусть будет так, как сказано; если же он откажется, то, во всяком случае, он останется моим почетным гостем и будет пользоваться моим покровительством!

И Абриза поспешила отыскать Шаркана и сообщила ему обо всем происшедшем, не говоря только о том, кем была она сама.

Тогда Шаркан понял, насколько он был неправ в своих мыслях об этой великодушной молодой женщине, и он стал вдвойне упрекать себя за то, что так дурно думал о ней, и за то, что неосмотрительно бросился в глубину Румской страны.

Потом он сказал:

— О госпожа моя, я привык биться против не одного воина, а против десяти сразу; таким же образом я думаю повести и этот бой!

Сказав это, он вскочил и бросился прямо к христианским воинам. А в руке он держал меч свой и щит.

Когда патриций Массура увидел приближающегося Шаркана, он прыгнул на него одним прыжком и изо всех сил ударил его. Но Шаркан отбил этот удар и, бросившись на своего противника, как лев, нанес ему в плечо такой ужасный удар, что меч его вышел, блистая, из живота Массура, пронзив его внутренности.

При виде этого молодая царица еще более возвысила Шаркана в своем мнении и сказала себе: «Вот настоящий герой, с которым я могла бы побороться в лесу!»

Затем она обернулась к воинам и закричала:

— Чего же вы ждете? Продолжайте бой! Разве вы не хотите отомстить за смерть патриция?

Тогда подошел огромными шагами великан со страшным видом и лицом, дышавшим яростью; это был брат патриция Массура, но Шаркан, недолго думая, нанес ему такой удар в плечо, что меч, блистая, вышел из живота его, пронзив его внутренности. Тогда стали подходить один за другим остальные воины, но Шаркан всех их подверг такой же участи, и меч его не переставал сверкать над их головами. Таким образом, он перебил пятьдесят человек. Когда остальные пятьдесят увидели, что сталось с их товарищами, они сплотились и бросились на Шаркана все вместе, но не тут-то было! Шаркан их встретил так, как если бы вместо сердца в груди его был камень, и перебил всех, как семя, которое молотят в воздухе, и истребил навсегда тела и души их.

Тогда царица Абриза крикнула своим девушкам:

— Есть ли еще другие мужчины в монастыре?

Те отвечали:

— Там остались только монастырские привратники.

Тогда царица Абриза подошла к Шаркану, обняла его и с жаром поцеловала; затем она стала считать убитых и насчитала восемьдесят; что же касается двадцати остальных сражавшихся, то им удалось, несмотря на раны, убежать и скрыться. А Шаркан вытер окровавленный клинок своего меча и, увлекаемый Абризой, вернулся в монастырь, произнося следующие воинственные строки:

Когда они вошли в большую залу монастыря, молодая Абриза, улыбаясь от удовольствия, взяла руку Шаркана и поднесла ее к своим губам; затем она приподняла свое платье, из-под которого показалась юбка из плотно сомкнутых железных колец и сабля из тонкой индийской стали, и Шаркан с удивлением спросил ее:

— Зачем на тебе эта юбка и эта сабля, о госпожа моя?

Она сказала:

— О Шаркан! В разгаре твоего боя я поспешила одеться таким образом, чтоб прибежать к тебе на помощь, но рука моя оказалась тебе ненужною! — Затем царица Абриза позвала монастырских привратников и сказала им: — Как это вы позволили царским воинам проникнуть сюда без моего разрешения?

И они сказали:

— До сих пор воины царя не спрашивали разрешения на вход сюда, а тем более первый патриций!

Она сказала:

— Я подозреваю, что вы хотели погубить меня и убить моего гостя! — И она попросила Шаркана отрубить им головы, и Шаркан отрубил им головы. Тогда она сказала остальным своим рабам: — Они заслуживали еще худшего! Затем она обернулась к Шаркану и сказала ему: — Теперь, Шаркан, я открою тебе то, что до сих пор было скрыто от тебя! — И она сказала: — Знай, о Шаркан, что я единственная дочь греческого царя Гардобия, властителя Кайсарии, и что зовут меня Абризою. Неумолимый враг мой — старая Зат ад-Давахи, которая была кормилицей у моего отца и которую слушаются и боятся во дворце. О причине этой вражды между мною и ей ты позволишь мне не рассказывать тебе, потому что в это дело замешаны молодые девушки; а впрочем, со временем ты узнаешь все подробности этой истории. Не сомневаюсь, что Зат ад-Давахи готова на все, чтобы погубить меня, особенно теперь, когда я сделалась причиной смерти главы патрициев и воинов; и она скажет моему отцу, что я приняла мусульманство. Поэтому единственное, что мне остается ввиду преследований Матери Бедствий, — это уехать как можно дальше от моей страны и от моих родных. И я прошу тебя помочь мне в этом и поступить со мною, как поступила я с тобой, ибо ты являешься до некоторой степени причиною того, что случилось.

При этих словах Шаркан почувствовал, что разум его затмевается от радости, а грудь расширяется и все его существо расцветает; и он сказал:

— Клянусь Аллахом! Никто не осмелится приблизиться к тебе, пока душа моя не оставила моего тела! Однако сможешь ли ты действительно вынести разлуку с отцом и со всеми твоими?

И она ответила:

— Несомненно! — Тогда Шаркан заставил ее поклясться, что она вынесет это, и она поклялась, а потом прибавила: — Теперь сердце мое успокоилось, но я должна попросить тебя еще об одном.

Он сказал:

— О чем же именно?

Она сказала:

— Чтоб ты вернулся в Багдад, страну свою, вместе со всеми твоими воинами!

И он сказал:

— О госпожа моя, отец мой Омар аль-Неман послал меня в Румскую страну для того, чтобы я сражался с отцом твоим, против которого просил у нас помощи царь Константинии, Афридоний. Ибо отец твой овладел кораблем, нагруженным разными богатствами, молодыми рабами и тремя драгоценными геммами, которым приписывают чудесные свойства!

Тогда Абриза ответила:

— Успокой душу свою и проясни взор свой, ибо сейчас я расскажу тебе истинную историю вражды нашей с царем Афридонием.

Знай, что у нас, греков, бывает ежегодный праздник, который празднуется в этом монастыре. И каждый год в известное число все христианские цари съезжаются сюда из своих стран, а также и все знатные люди, и богатые купцы, и жены и дочери царей и разных знатных людей также приезжают сюда; и празднество это продолжается целых семь дней. И вот однажды я сама приехала сюда в числе других посетителей, и здесь же была дочь царя Афридония, по имени Сафия, которая состоит теперь наложницей отца твоего Омара аль-Немана и имеет от него двух детей. Но в то время она была еще молодой девушкой.

Когда празднество закончилось и наступил седьмой день, день отъезда, Сафия сказала: «Я хочу вернуться в Константинию не обычной дорогой по суше, а по морю». Тогда для нее снарядили корабль, и она взошла на него вместе со своими спутницами и велела снести туда все принадлежащие ей вещи; и корабль, распустив паруса, отплыл от берега.

Однако едва только он вышел в открытое море, как поднялся неблагоприятный ветер и отклонил корабль с пути. И Провидению было угодно, чтобы как раз в это время поблизости оказался большой корабль, наполненный христианскими воинами с острова Киферы[20], а именно пятьюстами афранжи[21], и все они были вооружены и закованы в железо; и с тех пор как они выехали в море, они только и ждали подходящего случая чтобы совершить грабеж. И как только они увидели корабль, на котором находилась Сафия, они подплыли к нему и, забросив на него железные крюки, овладели им. Затем, распустив паруса, они потащили его на буксире. Но поднялась страшная буря, которая разбила корабли и выбросила их на наш берег. Тогда на них набросились наши люди; убив пиратов, они овладели, в свою очередь, шестьюдесятью молодыми девушками, в числе которых была и Сафия, и всеми богатствами, которые находились на кораблях. Затем они привезли шестьдесят молодых девушек в дар царю Кайсарии, моему отцу, а богатства оставили у себя. Тогда отец мой выбрал для себя десять наиболее красивых молодых девушек, а остальных распределил между своей свитой. Затем из этих десяти он отобрал пять, особенно отличавшихся красотою, и послал их в дар твоему отцу, царю Омару аль-Неману. Между ними находилась как раз и Сафия, дочь царя Афридония, но мы и не подозревали об этом, ибо ни она сама и никто другой не открыл нам ее происхождения и имени. Таким образом, о Шаркан, Сафия и сделалась наложницей царя Омара аль-Немана, отца твоего; она была послана ему со многими другими вещами, а именно с шелковыми и шерстяными тканями и греческими вышивками.

Но вот в начале этого года царь, отец мой, получил письмо от отца Сафии, царя Афридония. В письме этом говорилось многое, чего я уж, право, не могу пересказать тебе, но между прочим там было сказано следующее: «Два года тому назад ты отнял у пиратов шестьдесят молодых девушек, в том числе дочь мою Сафию; и я только теперь узнал об этом, ибо ты ни о чем не известил меня, о царь Гардобий! И это составляет величайшее оскорбление и величайшее поношение для меня и для всех меня окружающих, и потому, если ты не хочешь сделаться моим врагом, ты должен, немедленно по получении моего письма отослать мне дочь мою Сафию целой и неприкосновенной. В противном случае, если ты станешь удерживать ее у себя, я поступлю с тобой, как ты того заслуживаешь, и тебе придется испытать самое ужасное возмездие от моего гнева и моей злобы».

И вот когда отец мой прочел это письмо, он был чрезвычайно смущен и взволнован, ибо юная Сафия была отправлена в дар твоему отцу Омару аль-Неману, и не было уже никакой надежды вернуть ее неприкосновенной, ибо царь Омар аль-Неман сделал ее матерью, и притом без малейшего затруднения с той или другой стороны.

И тогда мы поняли, что над нами стряслось великое бедствие. И отец мой не мог сделать ничего другого, как написать царю Афридонию письмо, в котором он излагал ему все происшедшее, извиняясь в своем неведении относительно того, кем была Сафия, и подтверждая ему правдивость своих слов тысячей клятв.

Получив письмо моего отца, царь Афридоний впал в невероятную ярость; он поднялся и снова сел и, кипя ужасным гневом, сказал: «Возможно ли, чтобы дочь моя, руку которой оспаривают между собою все христианские цари, сделалась рабыней мусульманина и служила ему для удовлетворения его желаний и разделяла ложе его без законного брачного договора! Клянусь Мессией! Я обрушу на этого мусульманина, погубившего невинность стольких женщин, такую месть, что о ней долго будут говорить Восток и Запад!»

И вот тогда-то, о Шаркан, царь Афридоний и замыслил отправить к твоему отцу послов своих с богатыми дарами и сообщить ему, что он воюет с нами и просит его о помощи. Ибо на самом деле все это было сделано только для того, чтобы заманить тебя, о Шаркан, и десять тысяч твоих всадников в ловушку и таким образом удовлетворить свое мстительное чувство.

Что же касается трех гемм, которым приписывают такие удивительные свойства, то они действительно существуют. Они были собственностью Сафии и попали в руки пиратов, а затем в руки моего отца, который подарил их мне. И они находятся у меня, и я покажу их тебе. Но в настоящее время ты должен подумать прежде всего о том, чтобы отыскать своих всадников и вернуться с ними в Багдад. Иначе вы попадетесь в сети царя Константинии и вам будут отрезаны все пути сообщения.

Выслушав эти слова, Шаркан взял руку Абризы и поднес ее к своим губам и сказал:

— Хвала Аллаху во всех тварях Его! Он поставил тебя на моем пути, чтобы ты сделалась причиной спасения моего и моих товарищей. Но я не могу более расстаться с тобой, о прелестная добрая царица, особенно после того, что произошло; и я не допущу, чтобы ты осталась здесь одна, ибо не знаю, что может с тобою случиться. Поедем, дорогая Абриза, поедем со мною в Багдад!

Но Абриза, которая имела время все обдумать, сказала ему:

— О Шаркан, отправляйся как можно скорее, чтобы захватить послов царя Афридония, которые находятся еще в твоем стане, и заставь их рассказать всю правду, таким образом ты проверишь слова мои. Я же присоединюсь к тебе не далее чем через три дня, и мы вместе отправимся в Багдад.

Потом она поднялась, приблизилась к нему и, взяв его голову, поцеловала его, и Шаркан поцеловал ее. И она заплакала, заплакала так, что от слез ее растаяли бы камни. А Шаркан, увидев эти залитые слезами глаза, почувствовал еще большую нежность и скорбь в своем сердце и также заплакал и проговорил следующие стихи:

И Шаркан покинул Абризу и, выйдя из монастыря, сел на своего скакуна, которого держали под уздцы две молодые девушки, и поехал. Переехав через мост со стальными цепями, он пустил коня брести между деревьями леса и наконец выехал на поляну, расположенную посреди леса. И только он выехал туда, как увидел перед собой трех всадников, которые на всем скаку внезапно остановили коней. И он извлек из ножен свою саблю и держал ее наготове, ожидая схватки. Но вдруг он узнал их, и они узнали его, ибо эти три всадника были визирь Дандан и два главных эмира из его свиты. Тогда три всадника проворно спешились и подошли к Шаркану, чтобы почтительно пожелать ему мира и рассказать ему о той тревоге, в какую было повергнуто все войско из-за его отсутствия. А Шаркан рассказал им свое приключение во всех подробностях от начала и до конца и сообщил о скором прибытии царицы Абризы и о предательстве, которое имели в виду послы Афридония.

И он сказал им:

— Возможно, что они воспользовались вашим отсутствием, чтобы убежать и предупредить своего царя о нашем прибытии в его землю. И кто знает, быть может, теперь их войско уже разбило наших воинов. Поедем же к ним как можно скорее!

И, пустив в галоп своих лошадей, они скоро приехали в долину, где были разбиты палатки; в войске царил порядок, но послы действительно исчезли. Тогда решено было поспешно снять лагерь и вернуться в Багдад. По прошествии нескольких дней они достигли первых известных им границ и таким образом оказались в безопасности. Все жители этой страны поспешили принести им съестных припасов и корма для их лошадей. И, отдохнув в течение некоторого времени в этом месте, они снова пустились в путь. Шаркан поручил командование всем авангардом визирю Дандану, а себе оставил в качестве арьергарда только сто всадников из самых избранных воинов войска. И он приказал войску опередить его на целый день пути, после чего и сам тронулся со своими ста воинами, и, пройдя около двух парасангов[22] они вступили в узкое ущелье, расположенное между двумя высокими горами; и только они вошли туда, как увидели, что на противоположном конце ущелья поднялась густая пыль, которая быстро приближалась. Когда же она немного рассеялась, из нее показались сто всадников, стремительных, подобно львам, и скрытых под кольчугами и стальными забралами. Приблизившись на расстояние человеческого голоса, они закричали:

— Сходите с лошадей, мусульмане, и, сложив оружие, отдайтесь в наши руки, в противном случае именем Мариам[23] и Ахана[24] души ваши сейчас же оставят ваши тела!

При этих словах весь мир, казалось, потемнел перед Шарканом, а глаза его метнули молнию гнева, и щеки его загорелись, и он закричал:

— Ах вы, собаки, именующиеся христианами! Вы еще смеете угрожать нам после того, как имели дерзость перейти наши границы и вступить на нашу землю! Да еще говорите нам такие слова! Неужели вы думаете, что вам удастся теперь вырваться целыми из наших рук и добраться до своей страны? — Сказав так, он закричал своим воинам: — О правоверные! Пойдем на этих собак!

И Шаркан первый бросился на врага. Тогда сто всадников Шаркана, разогнав лошадей, понеслись на сто всадников афранжи, и две массы людей с сердцами более твердыми, чем скала, смешались в одну массу; и сталь зазвенела о сталь, и шпаги о шпаги, и удары посыпались дождем, и тела переплелись с телами; и лошади вздымались на дыбы и тяжело падали на других лошадей; и не слышно было иного шума, кроме звона оружия и громких ударов металла о металл. И бой длился таким образом до наступления ночи и ночного мрака. Тогда только противники разошлись и стали считать оставшихся. Но Шаркан среди всех своих людей не нашел ни одного тяжелораненого.

^{На противоположном конце ущелья поднялась густая пыль, которая быстро приближалась.}

Тогда он сказал:

— О товарищи! Знайте, что всю свою жизнь я плавал по морю шумных битв, где сталкиваются волны мечей и копий. И я победил уже многих героев, но никогда еще я не встречал таких бесстрашных и таких доблестных воинов и таких мужественных героев, как эти противники!

Тогда они ему отвечали:

— Принц Шаркан, слово твое правдиво! Но знай, что среди этих христианских воинов самый удивительный герой — это их начальник. Однако каждый раз, когда кто-нибудь из нас попадался под его руку, он отворачивался, чтобы не убить его, и таким образом давал ему возможность спастись от смерти!

При этих словах Шаркан впал в величайшее смущение, а потом он сказал:

— С завтрашнего утра мы опять сомкнем ряды и пойдем в атаку на них, ибо нас сто против ста. И мы будем молить Владыку неба о победе!

И с этим решением все они заснули в эту ночь.

Что касается христиан, то они собрались вокруг своего вождя и сказали ему:

— Сегодня мы никак не могли разбить их!

А он сказал им:

— Но завтра мы сомкнем ряды и поразим их одного за другим!

И с этим решением они также заснули.

И едва только заблистало утро и осветило мир светом своим и взошло солнце, равно сияя на лицах мирных и воюющих и приветствуя Мухаммеда, украшение всего прекрасного, Шаркан сел на свою лошадь и, став между двумя рядами выстроившихся всадников, сказал им:

— Смотрите, враги наши уже в боевом порядке. Бросимся же на них, но будем биться один на один. И для начала пусть кто-нибудь из вас выедет из строя и громким голосом вызовет на бой одного из христианских воинов. И пусть каждый из вас приступит к битве таким же образом.

Тогда один из всадников Шаркана выехал из строя и, пустив лошадь свою на врага, закричал:

— Эй, вы все! Есть ли между вами такой бесстрашный воин, который вышел бы сегодня на бой со мною?

Едва произнес он эти слова, как из среды христиан выехал один всадник, одетый в золото и шелк и весь покрытый железом и оружием; он сидел верхом на серой лошади, а лицо у него было розовое, а щеки с пушком, нежные, как у девушки. И, пустив свою лошадь на средину ристалища и подняв оружие, он бросился на мусульманского воина и быстро, одним ударом копья, выбил его из седла и заставил сдаться; и повлек его за собою смиренным пленником посреди победных криков и ликования христианских воинов. И в тот же миг другой христианин выехал из рядов и бросился на середину ристалища, навстречу другому мусульманину, который был уже там и который был братом плененного. И оба воина бросились в борьбу, и борьба эта скоро закончилась победой христианина, ибо, воспользовавшись ошибкой мусульманина, который не сумел отбить удара, он направил свое копье и, выбив его из седла, увел его за собою пленником. И так продолжали они мериться силами, и каждый раз борьба заканчивалась пленением мусульманина, побежденного христианином, пока наконец не наступила ночь и двадцать воинов из числа мусульман не оказались плененными.

Увидев это, Шаркан был чрезвычайно взволнован; и, собрав своих товарищей, он сказал им:

— Не правда ли, то, что случилось с нами, в высшей степени необыкновенно? Но завтра я сам выеду навстречу врагу и вызову на бой главу этих христиан. А затем я узнаю, что заставило их вторгнуться в нашу землю и напасть на нас. Если он откажется объяснить нам это, мы убьем его; если же он примет наши предложения, мы заключим с ним мир.

И c этим решением все они заснули до утра.

А утром Шаркан, сев на лошадь, выехал один к неприятельским рядам; и он увидел, что навстречу ему подвигается, отделившись от пятидесяти спешившихся воинов, всадник, который был не кто другой, как глава христиан. На плече его поверх кольчуги из плотно сомкнутых колец развевалась голубая атласная мантия, а в руке он держал обнаженный меч из индийской стали; и он сидел верхом на вороной лошади, на лбу у которой блестело, как звезда, белое пятно величиною с серебряную драхму. И лицо этого всадника отличалось детскою свежестью, а розовые щеки были нежны и покрыты пушком; и он был прекрасен, как луна, победоносно поднимающаяся на восточном горизонте.

Выехав на средину ристалища, молодой всадник обратился к Шаркану на арабском языке с чистейшим выговором и сказал ему:

— О Шаркан, о сын Омара аль-Немана, царящего над крепостями и городами, над замками и башнями, приготовься к борьбе, ибо она будет жестока! А поскольку ты являешься главою своих воинов, а я главою моих, то да будет теперь же между нами условлено, что тот из нас, кто победит в этой борьбе, овладеет воинами побежденного и будет признан их главою.

Однако Шаркан с сердцем, переполненным гневом, уже пустил своего скакуна на христианина, подобно разъяренному льву. И они налетели друг на друга, и схватились в геройской схватке, и осыпали друг друга ударами; и, глядя на них, можно было подумать, что это две горы столкнулись между собой или два моря шумно слились во внезапной встрече. И они не переставали биться с утра до черной ночи. Тогда они разошлись, и каждый вернулся к своим.

И Шаркан сказал своим товарищам:

— Никогда в жизни не встречал я подобного воина! Но что всего более поразительно в нем, так это то, что каждый раз, когда противник его находится в опасности, он не ранит его, а только слегка касается незащищенного места его тела своим копьем; я ничего не понимаю более во всем этом приключении. Нужно было бы желать, чтоб как можно больше наших воинов были одарены подобным бесстрашием!

На следующий день возобновилась такая же битва, но опять без всякого определенного исхода. На третий же день случилось следующее. Посреди боя прекрасный молодой христианин пустил свою лошадь вскачь и внезапно остановил ее, неловко дернув за поводья; тогда лошадь взвилась на дыбы, и молодой человек слетел с седла и упал на землю.

Тогда Шаркан соскочил с лошади и, подняв саблю, бросился на противника и хотел заколоть его. А прекрасный христианин закричал:

— Разве так поступают настоящие герои? И разве рыцарская честь позволяет поступать так с женщиной?

При этих словах Шаркан с удивлением посмотрел на молодого всадника и, хорошенько разглядев его, узнал царицу Абризу. Ибо это действительно была царица Абриза, та самая, с которой произошло его приключение в монастыре.

Тогда Шаркан бросил свою саблю и, простершись перед молодой женщиной, облобызал землю у ног ее и сказал ей:

— Но что же все это означает, царица?

И она сказала:

— Я хотела сама испытать тебя на поле битвы и увидеть степень твоего мужества и твоей доблести! И ты должен знать, что все мои воины, все сто воинов, сражавшиеся с твоими, — молодые девушки, целомудренные и преданные мне. Что же касается меня, то, если бы не моя лошадь, которая взвилась на дыбы, ты увидел бы еще и не такое, о Шаркан!

А Шаркан улыбнулся и ответил:

— Хвала Аллаху, Который свел нас, о царица Абриза, о владычица времен!

И царица сейчас же дала своим товаркам[25] приказ отступить и вернула Шаркану двадцать пленников одного за другим. И все преклонили перед ней колени и облобызали землю у ног ее. А Шаркан обернулся к прекрасным молодым девушкам и сказал им:

— Цари считали бы за честь иметь в своем распоряжении отряд таких героев, как вы!

Затем все снялись с места, и две сотни всадников направились к Багдаду, и шли таким образом целых шесть дней, и наконец увидели сверкавшие вдали прославленные минареты Города мира.

Дойдя до этого места своего повествования, Шахерезада увидела, что занимается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Минареты Города мира наконец засверкали вдали, и тогда Шаркан попросил царицу Абризу и ее товарок снять военные доспехи и надеть настоящие женские греческие одежды. И они сделали это. Затем он отправил в Багдад нескольких своих товарищей, чтобы, опередив его, они известили о прибытии его и царицы Абризы отца его, Омара аль-Немана, который выслал бы им навстречу роскошный кортеж. Затем, к вечеру, все они спешились, разбили на ночь палатки и заснули до утра глубоким сном.

А на рассвете Шаркан и всадники его и царица Абриза со своими воинственными девственницами снова сели на своих коней и направили путь к городу. И навстречу им выехал из города великий визирь Дандан со свитой в тысячу всадников; и, приблизившись к молодой девушке и к Шаркану, он облобызал перед ними землю; затем все они вместе вступили в город.

И Шаркан первый вошел во дворец, чтобы увидеться с отцом своим, царем Омаром аль-Неманом. И царь поднялся, обнял его и стал расспрашивать обо всем происшедшем. И Шаркан рассказал ему всю свою историю с молодою Абризою, дочерью царя Кайсарии, Гардобия, а также сообщил о предательстве царя Константинии и о гневе его по поводу наложницы Сафии, которая оказалась дочерью самого царя Афридония. И он рассказал ему также о гостеприимстве и добрых советах Абризы, и о ее последнем подвиге, и обо всех доблестях, и о ее красоте.

Выслушав эти последние слова, царь Омар аль-Неман почувствовал живейшее желание увидеть замечательную молодую женщину, и от переданных ему подробностей загорелось все существо его. И он думал о том, какое наслаждение было бы чувствовать на своем ложе упругость и бесподобную стройность тела этой женщины, закаленной в битвах и столь любимой ее воинственными спутницами. И он не пренебрег бы также и ее соратницами, лица которых, прикрытые военными доспехами, отличались детской свежестью, а девственные щечки были покрыты пушком. Ибо царь Омар аль-Неман был удивительный старик, с более крепкими мускулами, чем у молодых людей. И он не опасался за свое мужское достоинство и выходил победителем из объятий самых пламенных женщин.

Однако, поскольку Шаркан не мог думать, что отец его сам имеет виды на молодую царицу, он поспешил пойти за ней и представить ее.

А царь сидел на своем троне, отпустив всех своих придворных и всех рабов, за исключением евнухов. И молодая Абриза подошла к нему и, облобызав перед ним землю, обратилась к нему с речью, исполненной самой очаровательной простоты и изящества. Тогда царь Омар аль-Неман пришел в величайший восторг, и благодарил ее, и восхвалял за все, что она сделала для сына его Шаркана, и пригласил ее сесть. Тогда Абриза села и подняла маленькое покрывало, которое было спущено на ее лицо. И лицо это открылось во всей своей ослепительной красоте, так что царь Омар аль-Неман едва не лишился рассудка. И он сейчас же приказал отвести для нее и для ее товарок роскошнейшее помещение в самом дворце и назначил ей штат, подобающий ее сану. И только затем он обратился к ней с вопросом по поводу трех драгоценных гемм, отличавшихся чудесными свойствами.

Тогда Абриза сказала ему:

— О владыка времен! Эти три белые геммы принадлежат мне самой, и я никогда не расстаюсь с ними! И сейчас я покажу их тебе!

Она велела принести ящик и, открыв его, вынула из него шкатулку, с которой сняла крышку, и внутри оказался футляр из чеканного золота. И она открыла этот футляр, и в нем засверкали три драгоценные геммы, круглые и блиставшие белизной. И Абриза взяла их и поднесла одну за другою к своим губам, а затем предложила их в дар царю Омару аль-Неману за оказанное ей гостеприимство. Затем она вышла.

А царь Омар аль-Неман почувствовал, что с ее уходом сердце его словно вышло из его груди. Но так как геммы остались у него и блистали перед его глазами, он подозвал сына своего Шаркана и подарил ему одну из них, а Шаркан спросил его, что он намерен сделать с двумя другими геммами. И царь сказал ему:

— Я подарю одну из них сестре твоей, маленькой Нозхату, а другую — маленькому брату твоему Даул Макану.

При этих словах, относящихся к брату его Даул Макану, о существовании которого он решительно ничего не знал, Шаркан был неприятно поражен, ибо он знал только о рождении Нозхату. И, повернувшись к царю Омару аль-Неману, он сказал:

— О отец, разве у тебя есть другой сын, кроме меня?

И царь сказал:

— Разумеется, ему шесть лет, он родился одновременно с Нозхату, от той же рабыни моей Сафии, дочери царя Константинии.

Тогда Шаркан, крайне взволнованный при этом известии, готов был разорвать на себе платье от досады и злобы, однако он сдержался и сказал:

— Да будет над ними обоими благословение Аллаха Всевышнего!

Однако отец заметил его волнение и его досаду и сказал ему:

— О сын мой! Отчего ты пришел в такое отчаяние? Разве ты не знаешь, что ты один будешь наследником престола после моей смерти? И разве я не подарил тебе гемму, красивейшую из трех чудесных гемм?

Но Шаркан был не в состоянии что-либо ответить и, опасаясь разгневать и огорчить своего отца, вышел, опустив голову, из тронной залы. И он направился к покоям Абризы; и при появлении его Абриза сейчас же встала и ласково поблагодарила его за все, что он для нее сделал, и попросила его сесть рядом с ней. Затем, увидав, что лицо его мрачно и грустно, она обратилась к нему с нежными расспросами, и Шаркан рассказал ей о причине своей грусти и прибавил:

— Но что всего более беспокоит меня, о Абриза, так это то, что я заметил у моего отца несомненную склонность к тебе, и я видел, как глаза его загорелись от желания обладать тобой. Что скажешь ты мне на это?

И она ответила:

— Ты можешь успокоить душу свою, о Шаркан! Ибо отец твой овладеет мною разве только мертвою! Неужели недостаточно ему его трехсот шестидесяти жен, чтобы он стал еще посягать на мою невинность, предназначенную вовсе не для него! Будь же спокоен, о Шаркан, и прогони заботу свою!

Затем она приказала принести есть и пить; и оба ели и пили, и Шаркан по-прежнему с тоскою в душе ушел к себе спать.

Вот что было с Шарканом.

Что же касается царя Омара аль-Немана, то, как только Шаркан вышел, он отправился к наложнице своей Сафие в ее покои; и он держал в руке две драгоценные геммы, подвешенные на золотых цепочках. И при виде его Сафия поднялась и стояла до тех пор, пока не сел царь. Тогда подошли к нему двое детей, девочка Нозхату и маленький Даул Макан, и царь поцеловал их и повесил каждому на шею по драгоценной гемме. И дети были чрезвычайно довольны, а мать их пожелала царю благоденствия и счастья. Тогда царь сказал ей:

— О Сафия, ведь ты дочь Афридония, царя Константинии, но ты никогда ничего не говорила мне об этом! Зачем ты скрыла от меня это и помешала мне таким образом оказать тебе почет, подобающий твоему сану, и возвысить тебя в общем уважении?

А Сафия сказала ему:

— О царь великодушный, но чего же еще я могла желать, в самом деле? Ведь ты уже осыпал меня всеми своими дарами и милостями, и ты сделал меня матерью двух детей, прекрасных, как луны.

И царь Омар аль-Неман был совершенно очарован этим ответом, который он нашел восхитительным, полным такта, мудрости и деликатности. И он приказал отвести для Сафии другой дворец, еще более прекрасный, чем первый, и увеличил ее штат и содержание. Затем он вернулся в свой дворец, чтобы, согласно обыкновению, судить, смещать и назначать людей на разные должности.

Но ум и сердце его по-прежнему были заняты мыслью о молодой царице Абризе. И он проводил у нее все ночи, болтая с ней и бросая ей разные намеки. Но Абриза каждый раз отвечала ему только одно:

— О владыка времен, право, я не чувствую никакой склонности к мужчинам!

Но все это только еще более возбуждало и мучило его, и наконец он захворал от этих мучений. Тогда он призвал к себе визиря своего Дандана и открыл ему любовь, которую он питал в сердце своем к очаровательной Абризе, и признался, что ничего не мог от нее добиться и отчаялся когда-либо обладать ею.

Выслушав эти слова, визирь сказал царю своему:

— Вот что: с наступлением ночи ты возьмешь с собою кусочек этого снотворного средства, банжа, и пойдешь к Абризе, и будешь пить вместе с нею, а в последний кубок ты незаметно положишь этот кусочек банжа; и не успеет она дойти до своей постели, как окажется во власти твоей. Тогда ты сможешь сделать с нею все, что захочешь, для удовлетворения своего желания и успокоения своей страсти. Вот какова моя мысль.

А царь ответил ему:

— В самом деле, совет твой превосходен, и это единственное, что мне остается сделать.

Тогда он поднялся и подошел к одному из своих шкафов, который он открыл, и достал оттуда кусочек банжа, до такой степени сильного, что один запах его мог бы усыпить на целый год кого угодно, даже слона. И он положил этот кусочек банжа в карман и дождался наступления ночи. Тогда он пошел к царице Абризе, которая при появлении его встала и села только тогда, когда сам царь сел и пригласил ее к этому. И он стал болтать с ней и выразил желание пить; и она сейчас же велела принести напитки и все, что при них полагается, как-то: фрукты, миндаль, каленые орехи, фисташки и тому подобные угощения, — и все это в больших золотых и хрустальных чашах. И оба стали пить, поощряя к этому друг друга, пока Абриза не поддалась опьянению.

Увидев это, царь вынул из своего кармана кусочек банжа и спрятал его между пальцами; потом он наполнил кубок и, наполовину отпив из него, незаметно бросил туда кусочек банжа и, предлагая его молодой женщине, сказал:

— О царственная, возьми этот кубок и выпей напиток желания моего!

И царица Абриза, ничего не подозревая, взяла кубок и со смехом осушила его. И как только она его осушила, все завертелось у нее перед глазами, и она едва успела дойти до своего ложа и тяжело упала на спину, раскинув руки и ноги. И два больших факела помещены были у изголовья постели, а третий факел — у другого конца ее.

Затем царь Омар аль-Неман подошел к Абризе и начал с того, что развязал шелковые шнурки ее обширных шальвар, оставив только тонкую, легкую рубашку на ее теле. И он поднял край этой рубашки и увидел под ним между бедер нечто ярко освещенное светом факелов — то, что воспалило его разум и чувства. Однако у него хватило сил повременить, чтобы тоже сбросить платье и шальвары. И тогда он мог свободно отдаться высокой страсти, которая им овладела, и он бросился на лежащее перед ним молодое тело и накрыл его.

И кто может знать меру всего, что там произошло… И вот таким образом исчезла девственность молодой царицы Абризы.

Когда все было закончено, царь Омар аль-Неман поднялся и вышел в соседнюю комнату, чтобы позвать верную и любимую рабыню Абризы, Марджану, и он сказал ей:

— Беги скорее к своей госпоже, ты нужна ей!

И Марджана поспешила к своей госпоже и нашла ее распростертой на спине с задранной рубашкой, и бедра ее были обагрены кровью, а лицо чрезвычайно бледно. И Марджана поняла, что действовать надобно незамедлительно, чтобы помочь своей хозяйке. И она взяла один платок и нежно отерла им лицо своей госпожи, а потом взяла второй платок и отерла им живот и бедра, а затем, омыв ее лицо, руки и ноги, она обрызгала ее розовой водой, а губы и рот ее смочила водою из померанцевых цветов.

Тогда царица Абриза чихнула, потом она открыла глаза и приподнялась на своем ложе. И она увидела свою любимую служанку Марджану и сказала ей:

— О Марджана, что это случилось со мной? Скажи мне! Я чувствую такую слабость!

И Марджана должна была рассказать ей, что она нашла ее лежащей на спине и увидела кровь на ее бедрах. И тогда Абриза поняла, что царь Омар аль-Неман удовлетворил свое желание и совершил над нею непоправимое. И скорбь и горе ее были так велики, что она приказала Марджане никого не впускать в свои покои и велела сказать царю Омару аль-Неману, если бы он пришел справиться о ней: «Госпожа моя больна и никого не принимает».

Когда же царь Омар аль-Неман узнал об этом, он стал ежедневно посылать к Абризе своих рабов с большими подносами, уставленными всевозможными блюдами, и напитками, и чашами с фруктами и вареньями, и фарфоровыми бокалами с сиропами и сладостями. Но она по-прежнему продолжала сидеть, запершись в своих покоях, пока не заметила, что живот у нее увеличивается, а талия полнеет, и она не поняла, что беременна. Тогда скорбь ее еще возросла, и весь мир потускнел перед ее глазами; и она не захотела даже выслушать утешительных слов Марджаны, а сказала ей так:

— О Марджана, я сама виновата во всем; я дурно поступила, покинув отца моего и мать мою и мое царство. И вот теперь я сама себе опротивела, и жизнь мне опротивела, и мужество мое покинуло меня, и силы мои изменили мне. Вместе с невинностью я лишилась и доблести своей, и беременность делает меня неспособной устоять от толчка ребенка. Я не могла бы даже удержать повод моего коня, я, Абриза, молодая Абриза, еще недавно полная огня и силы! Что теперь мне делать? Если я разрешусь от бремени в этом дворце, я сделаюсь предметом насмешек для всех мусульманок, которые живут здесь, и они узнают, каким образом я потеряла невинность. А если я вернусь к моему отцу, то с какими глазами я предстану перед ним! О, как справедливы слова поэта:

Тогда Марджана сказала ей:

— О госпожа моя, ведь я послушная раба твоя и всецело готова к твоим повелениям! Приказывай!

Она ответила:

— В таком случае, о Марджана, слушай, что я скажу тебе. Мне непременно нужно уйти из этого дворца так, чтобы никто ничего об этом не заподозрил, и, несмотря на все случившееся, вернуться к своему отцу и своей матери; ибо, видишь ли, Марджана, если труп начинает издавать запах, позаботиться о его похоронах должны родные. А ведь я теперь не более как безжизненное тело. А затем да исполнится воля Аллаха!

И Марджана ответила:

— О царица! То, что ты намерена сделать, самое лучшее!

И затем она сейчас же начала тайно собираться к отъезду. Но им пришлось подождать благоприятного случая, который скоро представился, ибо царь поехал на охоту, а Шаркан отправился к границам империи, чтобы осмотреть укрепления.

Но пока они таким образом выжидали, время родов приблизилось, и Абриза сказала Марджане:

— Мы должны бежать в эту же ночь! Но что предпринять против судьбы, которая обозначила на лбу моем, что через три или четыре дня я должна разрешиться от бремени?! Однако все-таки поедем, ибо я предпочту что угодно, только бы не родить в этом дворце! Тебе придется найти человека, который согласился бы сопровождать нас в нашем путешествии, ибо я не имею более сил удержать самого легкого оружия.

А Марджана ответила:

— Клянусь Аллахом, о госпожа моя! Я знаю только одного человека, который мог бы сопровождать и защищать нас, — это негр Гадбан, один из негров царя Омара аль-Немана; ибо я много раз оказывала ему услуги, и много раз давала ему денег за его услуги; к тому же он сказал мне, что был прежде разбойником на больших дорогах. А так как он состоит стражем при дверях нашего дворца, то я пойду к нему, и дам ему золота, и скажу ему, что по прибытии в нашу страну мы женим его на самой красивой гречанке Кайсарии.

Тогда Абриза сказала:

— О Марджана, не говори ему ничего, но приведи его сюда ко мне, и я поговорю с ним.

Тогда Марджана пошла к негру Гадбану и сказала ему:

— О Гадбан! Настал наконец день твоего счастья. Но чтоб воспользоваться этим счастьем, ты должен сделать все, что скажет тебе моя госпожа. Пойдем со мною!

И она взяла его за руку и повела к царице Абризе.

Увидев молодую женщину, негр Гадбан подошел и поцеловал у нее руки. Но она почувствовала, что сердце ее отвращается от него, и вид его страшно ей не понравился, однако она подумала: «Необходимость всегда заставляет делать неприятные вещи!» И, несмотря на все отвращение, какое он вызывал в ней, она сказала ему:

— О Гадбан, способен ли ты прийти к нам на помощь и оказать нам поддержку в наших несчастьях и злоключениях? И если я открою тебе тайну мою, будешь ли ты настолько скромен, чтобы не разболтать ее?

Тогда негр Гадбан, который при виде Абризы сейчас же почувствовал, что сердце его воспламеняется любовью, сказал ей:

— О госпожа моя, я сделаю все, что ты мне прикажешь!

А Абриза сказала:

— В таком случае я прошу тебя немедленно приготовить нам двух мулов для наших вещей и двух лошадей для нас самих и вывести нас отсюда, меня и эту рабыню мою, Марджану. И я обещаю тебе, что, как только мы все трое приедем в нашу страну, я женю тебя на красивейшей из гречанок, которую ты сам себе выберешь. И мы осыплем тебя золотом и богатствами. А если ты пожелаешь затем вернуться в свою страну, мы отошлем тебя, осыпав подарками и благодеяниями.

При этих словах негр Гадбан возрадовался великою радостью и воскликнул:

— О госпожа моя, я буду служить вам и смотреть за вами в оба глаза, и, конечно, я поеду с вами, и я сейчас же приготовлю верховых лошадей и все, что нужно!

Затем он вышел, думая про себя: «Какая добыча и какая удача! Конечно, я воспользуюсь и наслажусь телом этих двух лун. А если одна из них вздумает сопротивляться мне, я убью ее и украду все их богатства!»

И с этим решением он стал делать приготовления к отъезду; и всем троим удалось незаметно выйти из дворца, несмотря на состояние царицы Абризы.

Но на четвертый день пути царица Абриза, почувствовав родовые муки, вынуждена была остановиться. И, не имея более сил терпеть, она сказала негру:

— О Гадбан, помоги мне сойти с лошади, ибо муки мои становятся невыносимыми и наступает конец! — И она сказала Марджане: — О Марджана, сойди с лошади и ты и стань передо мною на колени, чтобы помочь мне в родах!

Но как только все трое сошли с лошадей, негр Гадбан, глядя на распростертую царицу, пришел в сильнейшее возбуждение, и его зебб выпрямился и приподнял его одежды. И, не имея сил сдерживать его, он подошел к молодой женщине, которая чуть не упала в обморок от ужаса и негодования. И он сказал ей:

— О госпожа моя, пожалуйста, позволь мне овладеть тобой!

Но на этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что занимается утренняя заря, и с обычною ей скромностью отложила продолжение своего рассказа до следующей ночи.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывали мне, о царь благословенный, что ужасный негр Гадбан сказал царице:

— О госпожа моя, пожалуйста, позволь мне овладеть тобою!

Тогда царица Абриза сказала:

— О негр, сын негра, о сын рабов! Ты осмеливаешься приходить в возбуждение передо мною! Какой позор для меня оказаться теперь беззащитною в руках последнего из чернокожих рабов! Несчастный! Пусть только Аллах поможет мне освободиться от этого состояния и излечиться от моих женских недугов, которые делают меня бессильной, и я накажу твою дерзость собственною рукой! Скорее я сама убью себя и покончу со всеми страданиями и несчастьями моей жизни, чем позволю тебе прикоснуться ко мне!

И она проговорила следующие стихи:

Услышав эти стихи, негр Гадбан пришел в величайшую ярость, и лицо его исказилось ненавистью, и черты его судорожно задрожали от злобы, и ноздри раздулись, и толстые губы перекосились, и весь он затрепетал; и он проговорил следующие стихи:

Услышав эти стихи, Абриза заплакала от негодования и воскликнула:

— О гнусный раб, о негр, рожденный в бесчестии, неужели ты думаешь, что все женщины похожи друг на друга?! И ты смеешь говорить со мной таким образом?!

Тогда негр Гадбан, видя, что Абриза ни за что не сдастся ему, не смог удержать своего бешенства; и он бросился на нее с мечом; и, схватив ее за волосы, он заколол ее своим мечом.

Так погибла от руки негра царица Абриза.

Тогда негр Гадбан поспешил овладеть мулами, на которых были навьючены все вещи и богатства Абризы, и, быстро погоняя их, скрылся в горах.

Что же касается царицы Абризы, то, испуская последний вздох свой, она родила сына, который остался на руках верной рабыни ее Марджаны, и Марджана в скорби своей посыпала голову свою прахом земным, разорвала свои одежды и стала ударять себя по щекам с такою силой, что из них чуть не брызнула кровь; и она восклицала при этом:

— О несчастная госпожа моя! Как тебе, воинственной, тебе, доблестной, пришлось покончить жизнь таким образом от руки злосчастного черного раба!

Но едва Марджана прекратила свои стенания, как заметила, что на горизонте появилось облачко пыли, которое быстро приближалось. И вдруг оно рассеялось и из него появились воины и всадники, одетые в военную форму Кайсарии. И действительно, это было войско царя Кайсарии, Гардобия, отца Абризы. Ибо до царя Гардобия дошли слухи о бегстве Абризы из монастыря; и он сейчас же собрал свое войско и, став самолично во главе его, направился к Багдаду, и так он прибыл к тому месту, где только что погибла дочь его Абриза.

При виде окровавленного тела своей дочери царь соскочил со своей лошади и, обняв распростертое тело, лишился чувств, а Марджана опять заплакала горячими слезами, жалуясь и причитая. Затем, когда царь пришел в себя, она сообщила всю историю и сказала:

— Убийца твоей дочери — один из негров царя Омара аль-Немана, царя, полного любострастия и овладевшего твоею дочерью.

При этих словах свет померк в глазах царя Гардобия, и он замыслил страшную месть. Но он поспешно приказал принести носилки, на которые положил тело своей дочери, и принужден был сначала вернуться в Кайсарию, чтобы исполнить обязанности погребения.

Прибыв в Кайсарию, царь Гардобий вошел в свой дворец, и позвал свою кормилицу Зат ад-Давахи, и сказал ей:

— Смотри, кормилица, что мусульмане сделали с моею дочерью! Царь их похитил ее невинность, а раб хотел изнасиловать и убил ее! И от нее родилось это дитя, за которым ухаживает Марджана. Но я клянусь Мессией отомстить за мою дочь и смыть с себя тот позор, которым они покрыли меня. В противном случае я предпочту убить себя собственной рукой!

И он залился горячими слезами. Тогда Зат ад-Давахи сказала ему:

— Что касается отмщения, то не беспокойся об этом, о царь! Я одна заставлю мусульманина искупить все преступления его! Ибо я убью его и детей его, и таким способом, что о смерти их будут рассказывать истории во все времена во всех странах света! Но ты должен внимательно выслушать все, что я тебе скажу, и в точности выполнить это. Вот что: ты должен призвать в свой дворец пять молодых девушек из самых замечательных красавиц Кайсарии, девственных и отличающихся особенно округлыми грудями; и ты должен призвать в то же время величайших ученых и книжников из мусульманских стран, прилегающих к твоему царству. И ты прикажешь этим ученым-мусульманам воспитать этих молодых девушек согласно их правилам. И таким образом они обучат их мусульманскому закону, истории арабов, летописям халифов и всему, что относится к деянию мусульманских царей, и, кроме того, они преподадут им искусство хороших манер, вежливость, способ разговаривать с царями и забавлять их, предлагая им напитки, и познакомят их с лучшими стихами и лучшими способами декламировать их, и научат их сочинять поэмы и речи и петь песни.

И нужно, чтобы воспитание это было полным, хотя бы оно продолжалось десять лет; ибо мы должны запастись терпением и помнить, что арабы пустыни говорят: «Отмщение возможно и по истечении сорока лет», ибо задуманная мною месть может быть исполнена только посредством самого законченного воспитания этих молодых девушек. А чтобы ты лучше понял меня, я скажу тебе, что этот мусульманский царь имеет большую слабость к своим рабыням и что он имеет уже триста шестьдесят наложниц, кроме тех ста девушек, которые были оставлены у него нашей покойной царицей Абризой, и кроме тех женщин, которых присылают ему в дар со всех сторон. Посредством этой его склонности я и погублю его!

При этих словах царь Гардобий возрадовался великою радостью и, обняв Зат ад-Давахи, поцеловал ее в голову и немедленно послал людей на розыски: за мусульманскими учеными и за молодыми красавицами, девственными и отличающимися округлостью грудей.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывали мне, о царь благословенный, что царь Гардобий немедленно послал людей на розыски мусульманских ученых и молодых красавиц, девственных и отличающихся округлостью грудей. И он осыпал ученых почестями и подарками и принял их чрезвычайно милостиво; затем он поручил им этих прекрасных молодых девушек, выбранных с особенным вниманием, и просил дать им самое тщательное мусульманское воспитание. И ученые повиновались и в точности выполнили приказание царя.

Вот что сделал царь Гардобий.

Что же касается Омара аль-Немана, то, когда он вернулся с охоты и, войдя в свой дворец, узнал о бегстве Абризы и ее исчезновении, он был чрезвычайно разгневан и воскликнул:

— Как могло случиться, что женщина вышла из моего дворца и никем не была замечена?! Если все мое царство так же хорошо охраняется, как мой дворец, то всем нам угрожает неминуемая погибель! Но в другой раз, когда поеду на охоту, я сумею найти стражу для дверей своих!

В то время как он говорил это, вернулся из своего путешествия Шаркан и предстал перед отцом своим, который сообщил ему об исчезновении Абризы. И с этого дня Шаркан не мог более выносить вида отцовского дворца, тем более что маленькая Нозхату и маленький Даул Макан были предметом самой нежной заботы со стороны царя. И с каждым днем Шаркан становился все более и более печальным, так что царь однажды сказал ему:

— Что с тобой, сын мой? Отчего ты так желтеешь лицом и худеешь телом?

А Шаркан сказал ему:

— О отец мой, по многим причинам пребывание мое в этом дворце становится нестерпимым для меня. Поэтому я прошу тебя как милости назначить меня начальником какой-нибудь крепости, где я похороню себя на остаток моих дней!

Затем он проговорил стихи великого мастера изречений:

Тогда царь Омар аль-Неман понял причину скорби сына своего Шаркана, и принялся утешать его, и сказал:

— О дитя мое, да исполнится желание твое! А так как самым значительным городом моей империи является город Дамаск, то я назначаю тебя с сегодняшнего дня правителем Дамаска.

И он немедленно велел позвать придворных писцов и всех знатных людей своего царства и назначил Шаркана в их присутствии правителем Дамаска. И указ о назначении его был написан и обнародован всему собранию; и сейчас же были сделаны все приготовления к отъезду его; и Шаркан простился со своим отцом и со своею матерью и с визирем Данданом, которому он дал свои последние поручения. Затем, приняв клятвы преданности от эмиров, и визирей, и знатных людей, он взял свою свиту и пустился в путь и остановился только тогда, когда прибыл в Дамаск.

И жители встретили его звуками флейт, и кимвалов, и труб, и рожков, и они разукрасили город по случаю его приезда, и устроили иллюминацию, и вышли навстречу ему торжественным шествием двумя раздельными рядами: одни, держась правой стороны, а другие — левой. Вот как они приняли Шаркана!

Что же касается царя Омара аль-Немана, то несколько времени спустя после отъезда Шаркана в Дамаск он призвал к себе ученых, которым было поручено воспитание двух детей его, Нозхату и Даул Макана. И ученые сказали царю:

— О властелин наш, мы можем наконец возвестить тебе, что дети твои окончили свое воспитание и обучение и знают все наставления мудрости, и искусство вежливости, и словесность, и правила поведения.

^{Тогда царь Омар аль-Неман понял причину скорби сына своего Шаркана, и принялся утешать его.}

При этом известии царь Омар аль-Неман был чрезвычайно доволен и сделал ученым великолепные подарки. И действительно, он мог убедиться, что дети его прекрасны, и особенно сын его Даул Макан, которому было теперь четырнадцать лет, делался все привлекательнее и красивее, и становился разумным и замечательным юношей, и отличался в то же время благочестием и усердием в исполнении религиозных обрядов, и любил бедных, и предпочитал всему на свете посещение ученых, поэтов и общество людей, изучавших право и Коран. И все жители Багдада, мужчины и женщины, любили его и призывали на него благословение Аллаха.

Но вот случилось однажды, что в Багдад прибыли паломники, шедшие из Ирана в Мекку для исполнения ежегодных священных обязанностей хаджа[27], а затем в Медину — для посещения гробницы пророка (да пребудет над ним молитва и мир Аллаха!).

Едва только Даул Макан увидел паломников, как в нем возгорелось благочестие, и он подбежал к царю, отцу своему, и сказал ему:

— Я пришел к тебе, о отец мой, чтоб испросить у тебя позволения совершить святое паломничество.

Но царь Омар аль-Неман постарался отговорить его от этого и не дал ему своего позволения, говоря:

— Ты еще слишком молод, сын мой. Но в будущем году, если угодно будет Аллаху, я сам пойду на хадж и непременно возьму тебя с собой.

Но Даул Макан, находя, что будущее слишком отдаленно, побежал к сестре своей Нозхату, которая как раз в это время собиралась молиться. Он дал ей закончить молитву, а затем сказал:

— О Нозхату! Меня мучит желание пойти на хадж и посетить гробницу пророка (да пребудет над ним молитва и мир!). И я просил разрешения на это у отца нашего, но он отказал мне. Поэтому я хочу теперь достать немного денег и уйти в паломничество тайно от всех, а главное, от отца нашего!

Тогда Нозхату, загоревшись тем же желанием, воскликнула:

— Да благословит тебя Аллах! Клянусь тебе, о брат мой, что и я пойду с тобой, и ни за что не останусь здесь, и не откажусь от посещения гробницы пророка (да пребудет над ним молитва и мир!).

Он сказал:

— Хорошо. С наступлением ночи приходи ко мне. А главное, остерегайся говорить об этом кому бы то ни было!

И вот в полночь Нозхату встала, оделась в мужское платье, которое дал ей брат, бывший одного роста и одного возраста с ней, захватила немного денег и вышла, направляясь прямо к дверям дворца. Там она встретила брата своего Даул Макана, который ожидал ее с двумя верблюдами. Тогда Даул Макан помог своей сестре взобраться на одного из опустившихся наземь верблюдов, а сам сел на другого; и животные поднялись и пустились в путь, и под покровом ночи они подошли и незаметным образом присоединились к паломникам. И весь караван, шедший из Ирана, вышел из Багдада и направился к Мекке.

И Аллаху было угодно, чтобы путешествие это совершилось в полном благополучии. И вскоре все паломники прибыли с миром в святую Мекку.

Здесь Даул Макан и Нозхату предались безмерной радости, восходя на гору Арафат и исполняя согласно предписанию священные обряды; а когда они обходили Каабу[28], счастью их не было границ!

Но они не захотели ограничиться Меккой и решили в благочестивом рвении своем поехать также в Медину и поклониться гробнице пророка (да пребудет над ним молитва и мир!).

Тогда, перед тем как расстаться с паломниками, которые собирались вернуться в свою страну, Даул Макан сказал Нозхату:

— О сестра моя! Я очень хотел бы теперь посетить и святой город Ибрахима[29], друга Аллаха, который евреи и христиане называют Иерусалимом.

А Нозхату сказала:

— И я тоже.

Тогда, согласившись на этот счет между собою, они воспользовались отъездом маленького каравана и отправились в святой город Авраама.

После очень затруднительного путешествия они приехали наконец в Иерусалим; но Даул Макан и Нозхату заболели в пути белой лихорадкой; молоденькая Нозхату через несколько дней выздоровела, но Даул Макан продолжал хворать, и состояние его только ухудшалось. И вот, приехав в Иерусалим, они наняли маленькую комнатку в одной из гостиниц, и Даул Макан распростерся в углу, мучимый болезнью; и болезнь эта настолько усилилась, что Даул Макан наконец совершенно потерял сознание и впал в бред. И добрая Нозхату ни на минуту не покидала его и была чрезвычайно озабочена и печальна при мысли, что она находится одна в чужой стране и что некому утешить ее и помочь ей.

И так как болезнь не отступала и продолжалась уже немалое время, Нозхату истратила наконец последние свои средства и не имела более ни единой драхмы. Тогда она послала на базар мальчика из гостиницы, который прислуживал путешественникам, дав ему одно из своих платьев, чтобы он продал его и выручил сколько-нибудь денег. И мальчик из гостиницы сделал это. И Нозхату продолжала поступать таким образом, ежедневно продавая что-нибудь из своих вещей и ухаживая за своим братом, пока у нее не истощились и эти источники для выручки денег. И у нее ничего более не осталось, кроме старого платья, в которое она была одета, и старой, изодранной скатерти, которая служила подстилкою для нее и ее брата.

Тогда, увидев себя решительно без всяких средств к существованию, бедная Нозхату молча залилась слезами.

Но в тот же самый вечер Даул Макан волею Аллаха пришел в чувство и почувствовал некоторое облегчение и, обернувшись к сестре своей, сказал:

— О Нозхату! Я чувствую, что силы мои возвращаются, и мне очень хотелось бы поесть жареной баранины.

А Нозхату сказала ему:

— Ради Аллаха! О брат мой, на что же купить мяса? Я не могу решиться просить милостыни у добрых людей. Однако не беспокойся, завтра же утром я пойду к какому-нибудь богатому человеку и наймусь к нему служанкой. Таким образом я смогу заработать то, что нам нужно. И во всем этом одно только тяжело мне — это необходимость оставлять тебя на целый день в полном одиночестве. Но что делать! Нет сил и прибежища, кроме Аллаха Всевышнего, о брат мой! И Он один может помочь нам вернуться в нашу страну!

И, говоря это, Нозхату не могла удержаться от слез и зарыдала.

И вот на следующий день, едва только рассвело, Нозхату встала, покрыла голову куском старого плаща из верблюжьей шерсти, который дал ей добрый содержатель верблюдов, сосед их по гостинице, поцеловала в голову своего брата, обняла его и вышла в слезах из гостиницы, не зная, куда направиться.

И весь день Даул Макан ждал возвращения своей сестры, но настала ночь, а она не возвращалась. И он ждал ее всю ночь не смыкая глаз, а Нозхату не приходила. То же было на следующий день и на следующую ночь. Тогда Даул Макан почувствовал великий страх за сестру, а сердце его задрожало; и к тому же он уже два дня оставался без пищи. Наконец он сделал усилие и дотащился до двери маленькой комнаты и стал звать слугу гостиницы, который наконец услышал его; и Даул Макан попросил донести его до базара. Тогда слуга взвалил его на плечи, отнес на базар и, положив у запертых дверей одной разорившейся лавки, ушел.

И все прохожие и базарные торговцы столпились вокруг него и при виде его слабости и худобы стали причитать над ним и жалеть его. А Даул Макан, не имея сил говорить, показал им знаками, что он голоден. Тогда собравшиеся взяли медное блюдо и поспешили сделать сбор для него у базарных купцов и сейчас же купили ему пищи. А так как сбор дал тридцать драхм, то все стали толковать о том, что лучше сделать в интересах больного. Тогда один славный старый человек с базара сказал:

— Самое лучшее будет нанять верблюда и перевезти этого бедного юношу в Дамаск и поместить его там в больницу, устроенную для больных щедротами халифа. Ибо здесь, оставшись без всякого ухода, он просто умрет на улице.

Тогда все согласились с ним, но так как уже наступила ночь, то исполнение этого плана пришлось отложить до следующего утра; и, поставив подле Даул Макана кувшин с водой и съестные припасы и закрыв лавки, все разошлись по домам, сожалея о судьбе этого молодого больного. А Даул Макан пролежал всю ночь не смыкая глаз, так беспокоился он о судьбе сестры своей Нозхату; и он едва мог есть и пить, так он был изнурен и слаб. Но вот на следующее утро добрые люди с базара наняли верблюда и сказали погонщику:

— О погонщик! Ты посадишь этого больного на своего верблюда и отвезешь его в Дамаск, чтобы поместить его там в больницу, где он может выздороветь.

А погонщик ответил:

— Клянусь вам в этом головою моей, о господа мои!

Но про себя коварный человек сказал другое: «Как я повезу из Иерусалима в Дамаск человека, который того и гляди умрет?!»

Потом он заставил своего верблюда опуститься на землю, поместил на него больного и, приняв благословения базарного люда, потянул своего верблюда за поводья и закричал на него, и верблюд поднялся и пошел. Но едва прошел он таким образом несколько улиц, как погонщик остановил его; и так как он остановился как раз перед дверьми хаммама, то, подняв Даул Макана, который опять лишился чувств, погонщик положил его на кучу хвороста, служившего для отопления хаммама, а затем быстро удалился.

И вот когда на рассвете следующего дня к куче хвороста подошел истопник хаммама, готовясь приступить к своей работе, он увидел перед дверьми распростертое и как будто бездыханное тело и сказал про себя: «Кто мог бросить перед хаммамом это мертвое тело, вместо того чтобы похоронить его?»

Но в то время как он хотел оттолкнуть тело подальше от дверей, Даул Макан сделал движение. Тогда истопник воскликнул:

— Да это не мертвый, это, без сомнения, какой-нибудь потребитель гашиша, который упал ночью на мой хворост! Ах ты пьяница этакий, пожиратель гашиша!

Но потом, нагнувшись, чтобы прокричать ему эти слова в лицо, он увидел, что это был совсем молодой человек, у которого не было еще никакой растительности на лице и наружность которого указывала на знатность происхождения и, несмотря на худобу и разрушительное действие болезни, отличалась необыкновенною красотою. Тогда истопник хаммама почувствовал величайшую жалость и воскликнул:

— Нет силы и прибежища, кроме Аллаха. Я неосмотрительно осудил этого бедного юношу, больного чужестранца, тогда как пророк наш (да пребудет над ним молитва и мир Аллаха!) велел нам остерегаться поспешного суждения и быть милосердными и гостеприимными относительно чужестранцев, особенно же больных чужестранцев.

И истопник хаммама, ни минуты не колеблясь, взвалил молодого человека к себе на плечи и понес его к себе домой и, войдя к своей жене, поручил ей ухаживать за ним. Тогда жена истопника разостлала на земле ковер, положила на него совсем новую и чистенькую подушку и осторожно уложила больного гостя. Потом она побежала в кухню развести огонь и согрела воды и, вернувшись, омыла руки, ноги и лицо молодого человека. Истопник же, со своей стороны, пошел на базар купить розовой воды и сахара; и, вернувшись, он обрызгал розовой водой лицо молодого человека и напоил его шербетом из розовой воды и сахара. Потом он вынул из большого ящика чистую рубашку, надушенную цветами жасмина, и собственными руками надел ее на молодого человека.

Едва только окончились эти хлопоты, как Даул Макан почувствовал, что в него вливается какая-то свежесть, оживляя его, подобно восхитительному морскому ветерку…

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Передавали мне, о царь благословенный, что Даул Макан сейчас же почувствовал, как в него вливается свежесть, оживляя его, подобно восхитительному морскому ветерку, и он приподнял голову и облокотился на подушки. Увидев это, истопник был чрезвычайно обрадован и воскликнул:

— Хвала Аллаху, возвращающему здоровье! О Господь мой! По бесконечному милосердию Своему ниспошли выздоровление этому молодому человеку при моем посредстве!

И в течение целых трех дней истопник не переставал молиться о его выздоровлении, и поил его разными освежительными напитками и розовой водою, и окружал его самыми нежными заботами. Тогда силы начали мало-помалу восстанавливаться в теле его, и наконец он смог открыть глаза и посмотреть на свет и начал свободно дышать. И как раз в ту минуту, когда он почувствовал себя лучше, в комнату вошел истопник и, увидев его сидящим, с оживленным лицом, сказал ему:

— Как ты теперь себя чувствуешь, сын мой?

А Даул Макан ответил:

— Я чувствую себя здоровым и окрепшим.

Тогда истопник возблагодарил Аллаха и побежал на базар и купил десять цыплят, самых лучших, какие только нашлись на базаре, и отдал их своей жене, говоря:

— О дочь моего дяди![30] Вот я принес тебе десять цыплят. Ты должна ежедневно резать по два из них, одного утром, другого вечером, и кормить ими больного.

И жена истопника сейчас же встала и зарезала цыпленка и сварила его; потом она принесла его больному и дала ему есть цыпленка и суп, который сварился из него. Потом, когда он поел, она принесла ему теплой воды, чтобы он умыл руки. Затем, положив голову на подушки, он предался спокойному отдыху, после того как жена истопника старательно укрыла его, чтобы он не простудился. И таким образом он проспал до средины дня. Тогда жена истопника поднялась и сварила второго цыпленка, и, разрезав его, принесла ему и сказала:

— Ешь, о дитя мое! И да будет тебе это во здравие и в укрепление сил твоих!

И в то время как он ел, вошел истопник хаммама и увидел, что жена его точно исполняет его предписание; и он сел у изголовья молодого человека и сказал:

— Как ты себя чувствуешь, о дитя мое?

Он ответил:

— Слава Аллаху, чувствую себя окрепшим и в добром здравии! И да вознаградит тебя Аллах щедротами Своими!

Услыхав эти слова, истопник был чрезвычайно обрадован; и он пошел на базар и принес оттуда фиалкового сиропа и розовой воды и дал ему пить того и другого.

А между тем истопник получал в хаммаме только по пять драхм в день; и из этих пяти драхм он тратил по две драхмы на Даул Макана, покупая цыплят, сахару, розовой воды и фиалкового сиропу.

И таким образом тратился он еще в течение целого месяца, по истечении которого силы Даул Макана окончательно восстановились и все следы болезни исчезли. Тогда истопник и жена его предались радости, и истопник сказал Даул Макану:

— Сын мой! Не хочешь ли ты теперь пойти со мною в хаммам, чтобы принять ванну, которая будет очень полезна для тебя!

А Даул Макан сказал:

— Разумеется!

Тогда истопник пошел на базар, и привел оттуда осла с погонщиком, и посадил Даул Макана на осла, и в продолжение всей дороги до хаммама шел рядом с ним, поддерживая его с величайшею заботливостью и вниманием. И он ввел его в хаммам, и, пока Даул Макан раздевался, сходил на базар купить все необходимое для ванны, и, вернувшись в хаммам, сказал:

— Во имя Аллаха! Теперь я возьмусь за тебя!

И он принялся растирать тело Даул Макана, начав с ног. Но в то время как он мыл его таким образом, вошел растиральщик хаммама и очень смутился, увидев, что истопник исполняет его обязанности; и он стал извиняться перед истопником за то, что опоздал прийти в растиральную залу. Но истопник сказал:

— Право, друг, я очень рад услужить тебе и этому молодому человеку, который гостит в моем доме.

Тогда растиральщик позвал цирюльника и выщипывальщика волос, которые принялись брить Даул Макана и выщипывать ненужные волосы; затем они окатили его водой. Тогда истопник повел его на возвышение и надел на него тонкую рубашку, одно из своих платьев и красивый тюрбан; и талию его он охватил прекрасным поясом из разноцветной шерсти и повез его домой на том же осле. И как раз к этому времени жена истопника приготовила все для приема его: весь дом был вымыт, а скатерти, ковры и подушки вычищены. Тогда истопник предложил Даул Макану прилечь и напоил его свежим шербетом из сахара и розовой воды; потом он стал кормить его одним из упомянутых цыплят, которого он сам разрезал на мелкие кусочки, и поить его супом из этого цыпленка, пока он не насытился.

Тогда Даул Макан возблагодарил Аллаха за все щедроты Его и за свое выздоровление и сказал истопнику:

— О! Как должен я благодарить тебя за все, что ты для меня сделал?

Но истопник сказал:

— Оставь это, сын мой, но если я о чем-нибудь попрошу тебя теперь, так это чтобы ты сказал мне наконец, откуда ты родом и как твое имя? Ибо я не сомневаюсь более, глядя на твое лицо и на твои манеры, что ты принадлежишь к какому-нибудь знатному роду.

Тогда Даул Макан сказал ему:

— Скажи мне сначала, где ты нашел меня? А потом я расскажу тебе мои приключения.

Тогда истопник хаммама сказал Даул Макану:

— Что касается меня, то я нашел тебя, отправляясь утром на свою работу, лежащим на куче хвороста перед дверьми хаммама. И я не знал, кто бросил тебя таким образом; и я просто-напросто подобрал тебя и принес тебя в свой дом. Вот и все.

Услышав эти слова, Даул Макан воскликнул:

— Хвала Тому, Кто возвращает жизнь костям безжизненным! А ты, отец мой, должен знать теперь, что облагодетельствованный тобою не принадлежит к числу неблагодарных. И скоро, я надеюсь, ты сможешь убедиться в этом. Но скажи мне, прошу тебя, где я нахожусь?

Истопник сказал:

— Ты находишься в святом городе Иерусалиме.

Тогда Даул Макан почувствовал всю горечь отдаления своего от родной страны и разлуки с сестрою своей Нозхату; и он не мог удержаться от слез и заплакал и рассказал истопнику свои приключения, ничего не сказав ему, однако, о своем происхождении; потом он проговорил следующие стихи:

Тогда истопник сказал ему:

— Не плачь, дитя мое, а, напротив, поблагодари Аллаха за свое спасение и выздоровление!

А Даул Макан спросил его:

— Далеко ли отсюда до Дамаска?

Истопник сказал:

— Нужно шесть дней, чтобы доехать туда.

Даул Макан сказал:

— Мне так хотелось бы поехать туда!

Но истопник ответил:

— О молодой господин мой! Разве я могу отпустить тебя в Дамаск одного? Ведь ты так молод! Я слишком боюсь за тебя! Поэтому, если ты непременно настаиваешь на этом путешествии, я сам поеду с тобой и склоню к этому и жену мою. И таким образом, все мы переедем в Дамаск, в страну Шам[31], которую путешественники так восхваляют за ее воды и плоды.

И, повернувшись к жене своей, истопник сказал:

— О дочь моего дяди, не пожелаешь ли ты поехать с нами в прелестный город Дамаск, в страну Шам, или предпочтешь оставаться здесь и ждать моего возвращения? Потому что мне необходимо сопровождать туда нашего гостя, поскольку, клянусь Аллахом, мне очень тягостно расстаться с ним здесь и отпустить его одного по незнакомым дорогам в город, жители которого, как говорят, весьма склонны к разврату и излишествам.

Тогда жена истопника воскликнула:

— Да, разумеется, я поеду с тобою!

Истопник же пришел в восхищение и сказал:

— Слава Аллаху, Который устроил между нами такое согласие, о дочь моего дяди!

И тут же истопник встал и собрал домашние вещи и утварь: циновки, подушки, кастрюли, чугуны, ступки, подносы и матрацы — и отнес их на базар и продал на торгах. И за все это получил он пятьдесят драхм, которые начал расходовать с того, что нанял осла для путешествия.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Передавали мне, о царь благословенный, что истопник нанял осла, на которого посадил Даул Макана, а сам он и жена его шли позади, и они покинули священный город и отправились в Дамаск, куда наконец и прибыли. Они прибыли туда, когда уже темнело, и остановились в хане[32]; истопник же поспешил на базар, чтобы купить для них троих пищу и платье.

И оставались они в хане пять дней, после чего изнуренная утомительною дорогой жена истопника заболела лихорадкой и немного дней спустя умерла. И умерла жена истопника в благости и милосердии Аллаха.

Даул Макан был очень огорчен ее смертью, потому что привык к этой доброй женщине, которая с такою преданностью служила ему, и душа его погрузилась в печаль, и обратился он к бедному истопнику, убитому горем, с такими словами:

— Не горюй, отец мой, все мы идем по одному пути, и всем доведется выйти в одну и ту же дверь.

А истопник обернулся к Даул Макану и сказал ему:

— Да вознаградит тебя Аллах за твое сострадание, о дитя мое! И пусть превратит Он наши горести в радости и удалит от нас печаль! И к чему предаваться нам огорчению, когда все предопределено! Встанем же и пойдем посмотреть на этот город Дамаск, которого мы еще не видели, потому что я хочу, чтобы ты наконец вздохнул с облегчением и был весел.

А Даул Макан сказал:

— Твоя мысль — приказ для меня!

Тогда истопник встал, и вышли они с Даул Маканом рука в руку и принялись медленно расхаживать по базарам и улицам Дамаска. Наконец подошли они к большому зданию, в котором помещались конюшни дамасского вали[33], и у дверей они увидели довольно много лошадей и мулов и множество верблюдов, стоявших на коленках, между тем как погонщики навьючивали их матрасами, подушками, тюками, ящиками и всякого рода кладью; и была здесь целая толпа невольников и слуг, молодых и старых; и все эти люди кричали и говорили, и стоял у них шум и грохот. И Даул Макан сказал себе: «Кто знает, кому принадлежат все эти невольники, верблюды и ящики?»

Потом он спросил об этом у одного из слуг, который ответил ему:

— Это подарки дамасского вали, они предназначаются царю Омару аль-Неману, а все остальное — ежегодная дань города Дамаска царю Омару аль-Неману.

Когда Даул Макан услышал эти слова, глаза его наполнились слезами и он прошептал следующие строки:

Потом он помолчал с минуту, и в его памяти всплыли следующие стихи:

А когда Даул Макан закончил, он заплакал. Тогда добрый истопник сказал ему:

— О дитя мое, будь же благоразумен! С великим трудом мы вернули тебе здоровье, а теперь ты хочешь снова заболеть от слез! Успокойся, молю тебя, и не плачь, потому что велика моя печаль, и я очень боюсь, что ты снова заболеешь!

Однако Даул Макан не мог удержаться от слез и, плача при воспоминании о сестре своей и отце, произнес следующие дивные стихи:

Когда же он закончил эти стихи, которым истопник хаммама внимал с восторгом, стараясь запомнить их и повторяя по нескольку раз, Даул Макан предался размышлению. Тогда истопник, не желавший мешать ему, сказал наконец:

— О молодой господин мой, ты, кажется мне, не перестаешь думать о твоем родном крае и о твоих родных!

Даул Макан сказал:

— Да, отец мой! И я чувствую, что ни минуты не могу более оставаться здесь; и я прощусь с тобою и уеду с этим караваном, который пойдет не спеша, с частыми привалами, и, таким образом, я не буду слишком уставать и дойду до Багдада, моего родного города.

Истопник же ответил:

— И я с тобой! Потому что я не могу оставить тебя одного, не могу расстаться с тобою, и как начал охранять тебя, так и буду продолжать.

А Даул Макан сказал:

— Да вознаградит тебя Аллах за твою преданность Своими благодеяниями и всякими дарами! — И был он чрезвычайно обрадован таким счастливым обстоятельством.

Тогда истопник попросил Даул Макана сесть на осла и сказал ему:

— Ты можешь ехать на осле сколько хочешь; а когда устанешь сидеть на нем, то можешь слезть и немного пройтись.

И Даул Макан горячо поблагодарил его и сказал:

— Поистине, то, что ты для меня делаешь, и брат не сделает для родного брата!

Потом оба дождались заката солнца и ночной прохлады, чтобы пуститься в путь вместе с караваном и направиться из Дамаска в Багдад.

Вот и все о Даул Макане и истопнике хаммама.

Что же касается молодой Нозхату, сестры Даул Макана, то она вышла из иерусалимского хана, чтобы приискать себе место служанки в каком-нибудь именитом семействе, заработать таким образом немного денег, чтобы ухаживать за братом и покупать ему кусочки жареной баранины, о которых он просил. Она накрылась лохмотьями от старого плаща из верблюжьей шерсти и пошла по улицам наудачу, не зная, куда направиться; и ум и сердце ее были полны забот о брате и о том, что оба они отдалены от родителей и родного края; и она возвышалась мыслью к Милосердному Аллаху, и ей пришли на память такие стихи:

В то время как молодая Нозхату блуждала таким образом по улицам, она увидела шейха-бедуина с пятью другими бедуинами.

Он взглянул на нее долгим взглядом, и тотчас же явилось у него сильнейшее желание овладеть прекрасною девушкой, голова которой была накрыта куском старого плаща, но прелести которой еще резче выступали из-под лохмотьев. Он смело пошел в ее сторону, дождался, пока она очутилась в узком и пустынном переулке, и, остановившись перед нею, сказал:

— О молодая девица, свободная ты или невольница?

При этих словах бедуина молодая Нозхату постояла неподвижно, а потом сказала:

— Молю тебя, о прохожий, не задавай мне вопросов, которые растравляют мои огорчения и мое несчастье!

А он сказал ей:

— О молодая девица, если я спросил тебя об этом, то это потому, что у меня было шесть дочерей; я потерял пятерых из них, и у меня осталась только одна, которая и живет у меня в доме в печальном одиночестве. И мне бы хотелось найти для этой дочки подругу, с которой ей было бы приятно проводить время; и если ты свободна, я попросил бы тебя поселиться у меня в доме, быть моей приемной дочерью, войти в мою семью, чтобы дочка моя забыла печаль, гнетущую ее со времени смерти сестер.

Когда Нозхату услышала такие слова, она сильно смутилась и сказала:

— О шейх, я чужеземка, и у меня больной брат, с которым я приехала из Хиджаза. Я согласна идти в дом твой и быть подругой твоей дочери, но с условием, чтобы иметь возможность каждый вечер навещать моего брата.

Тогда бедуин ответил:

— Да, разумеется, о молодая девица, только днем будешь ты при моей дочери. И если хочешь, мы даже перенесем твоего брата к себе, чтобы он никогда не оставался один.

И бедуин говорил так убедительно, что молодая девушка решилась последовать за ним. Но коварный думал только об обольщении, потому что у него не было ни детей, ни дома. Скоро он, Нозхату и остальные бедуины вышли за город и подошли к месту, где уже все было приготовлено для отъезда: верблюды были навьючены, а мехи наполнены водой. Шейх-бедуин сел на верблюда, быстро посадил на него Нозхату позади себя и дал сигнал к отъезду. И они поскакали.

Тогда бедная Нозхату поняла, что бедуин похитил и обманул ее; и она стала жаловаться и плакать и о себе, и о брате, оставленном без всякой помощи. Но бедуин, не обращая никакого внимания на ее мольбы, продолжал путь не останавливаясь всю ночь до самого рассвета и наконец добрался до безопасного места вдали от всякого жилья, в пустыне.

Тогда, между тем как Нозхату продолжала плакать, бедуин велел своим товарищам остановиться, слез с верблюда, снял с него Нозхату, подошел к ней и в бешенстве сказал:

— О презренная горожанка, оседлая с заячьим сердцем, перестанешь ли ты плакать, или ты предпочитаешь быть засеченной насмерть?

При этих словах грубого бедуина сердце бедной Нозхату возмутилось, и она пожелала смерти, чтобы всему положить конец, и воскликнула:

— О вождь разбойников пустыни, обреченный на смерть человек, которому уготовано место в аду, как смеешь ты злоупотреблять моим доверием, предавать свою веру, отрекаться от своих обещаний?! Вероломный изменник, что же хочешь ты сделать со мной?

Услыхав эти слова, взбешенный бедуин подошел к ней с поднятою плетью и закричал:

— Низкая горожанка, ты, кажется, любишь, чтобы плеть гуляла по твоей спине! Я же предупреждаю тебя, что если ты сейчас же не перестанешь реветь и говорить слова, которые дерзкий язык твой осмеливается бросать мне в лицо, то я отрежу его и воткну в самую середину того, что находится между твоих бедер! И клянусь тебе головою, что сделаю это!

При этой страшной угрозе бедная молодая девушка, не привыкшая к таким грубым речам, задрожала и сдержала свой гнев от ужаса; она закрыла голову покрывалом и не могла удержаться, чтобы не произнести следующие жалобные стихи:

Услышав эти дивно рифмованные стихи, бедуин, от природы обожавший поэзию, почувствовал жалость к несчастной красавице, подошел к ней, отер ее слезы, дал ей поесть ячменной лепешки и сказал:

— В другой раз не следует отвечать мне, когда я рассержен, потому что мой характер этого не терпит. А поскольку ты спрашиваешь, что я могу сделать с тобой, то вот: знай, что я не хочу тебя ни в наложницы, ни в невольницы, но я хочу продать тебя какому-нибудь богатому купцу, который будет обходиться с тобою нежно и устроит тебе счастливую жизнь, как, впрочем, и я бы устроил. Я отвезу тебя в Дамаск.

И Нозхату ответила:

— Да исполнится воля твоя!

И тотчас же все сели на верблюдов и направились к Дамаску, и Нозхату опять сидела на верблюде позади бедуина. А так как голод давал о себе знать, то она съела кусок ячменной лепешки, которую дал ей ее похититель.

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

^{Бедуин, от природы обожавший поэзию, почувствовал жалость к несчастной красавице, подошел к ней, отер ее слезы, дал ей поесть ячменной лепешки.}

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И дошло до меня, о царь благословенный, что Нозхату съела кусок ячменной лепешки, данной ей похитителем. И скоро все прибыли в Дамаск и остановились в хане Султани, близ Баб-эль-Салама[34]. А поскольку Нозхату была очень печальна и бледна от огорчения и не переставала плакать, то бедуин сказал ей гневно:

— Если ты не перестанешь плакать, то потеряешь свою красоту и ценность, и тогда тебя можно будет продать разве какому-нибудь безобразному еврею. Подумай об этом, о горожанка!

Потом бедуин тщательно запер Нозхату в одной из комнат хана и поспешил на невольничий базар, чтобы свидеться с работорговцами; и предложил он им похищенную молодую девицу, говоря:

— У меня есть молодая невольница, которую я привез из Иерусалима; у нее больной брат, которого я должен был оставить там у моих родных, чтобы за ним хорошо ухаживали. Поэтому пусть тот из вас, который захочет купить ее, не забудет успокоить ее, сказав, что больной брат ее находится в Иерусалиме, в его, то есть покупателя, доме. А я уступлю ее за небольшую цену.

Тогда один из купцов встал и спросил его:

— Какого возраста эта невольница?

Бедуин ответил:

— Это очень молодая девушка, девственница, но уже вышедшая из детства. Она умна, вежлива, полна совершенств и красоты. К несчастью, со времени болезни брата печаль ослабила ее, она похудела

и несколько потеряла округлость тела. Но все это легко поправить заботливостью.

Тогда купец сказал:

— Я пойду с тобою посмотреть твою невольницу, так как ты перечислил мне ее качества; но если она мне не подойдет, то ничего не будет решено между нами; если же она действительно такова, как ты говоришь, то я куплю ее за ту цену, на которой мы сойдемся; деньги же отдам тебе только после того, как перепродам невольницу. Я должен сказать тебе, какое у меня намерение: знай, что я предназначаю ее царю Омару аль-Неману, господину Багдада и Хорасана, сын которого, доблестный Шаркан, правит в нашем городе Дамаске. Итак, я отправляюсь к нашему господину Шаркану, который меня знает, и расскажу ему, в чем дело, а он даст мне письмо к царю Омару аль-Неману, а тот, как известно, предпочитает невольниц-девственниц и наверное купит ее у меня за хорошую цену. Тогда я и заплачу тебе по нашему с тобой уговору.

И бедуин отвечал ему:

— Я согласен на твои условия.

Тогда оба они направились к хану Султани, где оставалась запертой Нозхату, и бедуин громким голосом позвал молодую девушку:

— Го! Нахия! Го! Нахия! — потому что такое имя счел нужным дать своей невольнице бедуин.

Однако, услышав это новое для нее имя, бедная девушка заплакала и ничего не ответила.

Тогда бедуин сказал торговцу невольниками:

— Смотри, она там. Я позволяю тебе подойти к ней и хорошенько рассмотреть, но не пугая ее; и говори с ней ласково, как я и сам всегда говорю с ней.

Торговец вошел за перегородку и приблизился к девушке и сказал ей:

— Мир тебе, о молодая девица!

А Нозхату ответила голосом сладким, как сахар, и с самым превосходным произношением, по-арабски:

— И тебе мир и благословение Аллаха!

Торговец был очарован этими звуками; он внимательно посмотрел на молодую невольницу, лицо которой было закрыто грубым покрывалом, и сказал себе: «Аллах! Как она привлекательна и какое у нее чистое произношение!»

И она посмотрела на торговца и подумала: «У этого старика очень кроткое лицо, и вид у него почтенный и располагающий к себе. Дай бог, чтобы я сделалась его невольницей, чтобы избавиться от этого грубого бедуина с его свирепым нравом и отталкивающей наружностью! Поэтому я должна отвечать умно и дать заметить мое хорошее обращение и приветливость, так как этот торговец пришел сюда лишь для того, чтобы послушать мой говор».

И торговец спросил ее:

— Как ты поживаешь, молодая девушка?

Она скромно потупилась и тихо ответила:

— О почтенный старец, ты спрашиваешь меня о моей жизни, а она такая, что нельзя пожелать и врагу! Но каждый человек несет на шее свою судьбу, как говорит наш пророк Мухаммед, да будет над ним мир и благословение Аллаха!

Когда торговец услышал эти слова, он был несказанно удивлен, и ум его затрепетал от радости, и он сказал себе: «Без сомнения, я уверен теперь, хотя я и не видел ее лица, которое должно быть восхитительно, что я получу за нее от царя Омара аль-Немана что хочу!»

Потом он обратился к бедуину и не мог удержаться, чтобы не сказать:

— Эта невольница восхитительна! Сколько ты за нее хочешь?

При этих словах взбешенный бедуин вскричал:

— Как ты смеешь говорить, что она восхитительна, когда она самое презренное существо?! Не понимаешь ты разве, что теперь она вообразит, что в самом деле восхитительна, и я потеряю над нею всякую власть?! Ступай вон! Я уже не хочу ее продавать!

Тогда купец понял, что бедуин — грубое животное и что никакого рассуждения он понять не может. Поэтому он заговорил иначе и попытался выйти из затруднения, сказав:

— О шейх-бедуин, я согласен взять ее, хотя она и презреннейшее существо, и я покупаю ее, несмотря на ее недостатки!

Бедуин немного успокоился и сказал:

— Хорошо, но посмотрим, сколько дашь ты за нее.

Купец ответил:

— Пословица говорит: «Имя сыну дает отец». Спроси же у самого себя, сколько ты хочешь взять.

Но бедуин и слышать ничего не хотел и сказал:

— Нет, ты должен назначить цену.

Купец же подумал: «Этот бедуин — упрямая скотина. Что могу я ему предложить, в особенности теперь, когда эта девушка только что покорила мое сердце нежностью своей речи и своим красноречием. И я думаю, кроме того, что она, вероятно, умеет читать и писать. Это редкое благословение Аллаха! И подумать только, этот бедуин не умеет ценить ее по достоинству!»

Потом, обратившись к бедуину, он сказал:

— Я предлагаю за нее сто золотых динариев, кроме залога и пошлин, которые беру на себя.

Но бедуин закричал в бешенстве:

— Торговец, иди прочь! Я не продаю ее! И за двести динариев не уступлю даже старой тряпки, которою покрыта ее голова! Конечно, не продам, и оставлю ее при себе, и увезу в пустыню пасти моих верблюдов и молоть мое зерно! — Потом он закричал девушке: — Иди сюда, презренная! Мы уезжаем! — А поскольку торговец не двигался с места, бедуин повернулся к нему и закричал: — Клянусь своим головным убором! Я ничего не продаю! Поворачивайся и уходи, а не то услышишь от меня вещи, которые тебе не понравятся!

Тогда купец подумал: «Без всякого сомнения, этот бедуин, который клянется своим головным убором, — необыкновенный глупец! Но я все же сумею заставить его выпустить добычу, потому что эта девушка стоит целого клада драгоценностей; и если бы у меня была с собою такая сумма, я немедленно отдал бы ее этому животному, чтобы кончить дело». Потом, настойчиво удерживая бедуина за край плаща, он спокойно сказал ему:

— О шейх-бедуин, прошу тебя, не волнуйся! Я вижу, что ты не привык к покупкам и продажам. Для этих дел нужно много терпения и умения. Успокойся, а я, поверь, дам тебе все, что ты хочешь. Но прежде всего мне еще нужно взглянуть на лицо невольницы, как это всегда делается в таких случаях.

И бедуин сказал:

— Я согласен! Смотри на нее, сколько хочешь, и, если хочешь, раздень донага и трогай ее повсюду и так долго, как тебе угодно.

Но купец, подняв руки к небу, воскликнул:

— Да хранит меня Аллах обнажать ее, как невольницу! Я хочу взглянуть только на ее лицо.

Но на этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что купец сказал: — Я хочу видеть только ее лицо. — И он подошел к Нозхату, извиняясь, смущенно сел около нее и кротко спросил: — О госпожа моя, как твое имя? И, вздохнув, она ответила:

— Какое имя? То ли, которое ношу теперь, или то, которое носила прежде?

И он изменившимся голосом спросил:

— У тебя, значит, есть новое и прежнее имя?

Она ответила ему:

— Да, о старец! Мое прежнее имя означает «упоение временем», а новое — «гнет времени».

При этих словах, произнесенных самым печальным голосом, старый купец почувствовал, что слезы выступили у него на глазах. А молодая Нозхату также не могла удержаться от слез и жалобно произнесла такие стихи:

Но бедуин нашел, что разговор продолжается слишком долго, и, подойдя к Нозхату с поднятою плетью, он сказал:

— Ну, что ты там болтаешь, показывай свое лицо, и делу конец!

Тогда Нозхату взглянула на купца и сказала ему горестным голосом:

— О почтенный старик, молю тебя, избавь меня от этого безбожного разбойника, не знающего Аллаха! Если же ты не можешь сделать этого, то я нынешнею же ночью убью себя!

Тогда купец обратился к бедуину и сказал ему:

— О шейх-бедуин поистине эта девушка только обуза для тебя. Продай же ее мне за какую хочешь цену!

Но бедуин снова закричал:

— Повторяю, что ты должен назначить цену, иначе я сейчас же увезу ее обратно в пустыню пасти верблюдов и подбирать помет!

Тогда купец сказал:

— Хорошо! Чтобы покончить с этим, я предлагаю сумму в пятьдесят тысяч золотых динариев.

Но упрямое животное ответило:

— Ах, нет! Да поможет нам Аллах! Дело не сладится!

Купец же сказал:

— Семьдесят тысяч динариев!

Но бедуин ответил:

— Да поможет нам Аллах! Это не покрыло бы даже суммы, истраченной мною на ее пропитание и на ячменные лепешки! Потому что — знай это, купец, — я истратил на одни ячменные лепешки для нее девяносто тысяч золотых динариев!

Тогда остолбеневший от безумия этого животного купец сказал:

— Но послушай, бедуин, за всю жизнь ты, и твои родные, и все члены вашего племени — вы все и одной сотни динариев не проели на ячмене! Ну, все равно я скажу тебе мое последнее слово, и если ты не согласишься, я сейчас же иду к нашему повелителю Шаркану и скажу ему о дурном обращении твоем с этою молодою невольницею, которую ты, конечно, украл, о разбойник и грабитель!

При этих словах бедуин сказал:

— Пусть будет так; ну, говори, сколько ты предлагаешь!

И купец сказал:

— Сто тысяч динариев!

Тогда бедуин ответил:

— Уступаю тебе невольницу за эту цену, потому что мне нужно идти на базар купить соли.

Купец не мог при этом удержаться от смеха; он повел бедуина и молодую невольницу к себе и полностью заплатил бедуину условленную сумму, после того как динарий за динарием ее отвесил человек, приставленный к общественным весам. А бедуин ушел, сел на своего верблюда и отправился в Иерусалим, говоря себе: «Если сестра принесла мне сто тысяч динариев, то и брат доставит мне по крайней мере столько же. А потому пойду искать его».

И, приехав в Иерусалим, он действительно стал разыскивать Даул Макана по всем ханам; но поскольку тот уже уехал с истопником хаммама, то корыстолюбивый бедуин и не нашел его.

Вот все, что было с бедуином.

Но что касается молодой Нозхату…

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Так вот, что касается молодой Нозхату, то, когда добрый купец привел ее в дом свой, он дал ей богатое и тонкое одеяние, лучшее из всех, потом пошел с ней на базар золотых дел мастеров и ювелиров и велел выбрать для нее драгоценные украшения, которые бы ей понравились, и сложил их в атласный шарф, и отнес домой, и передал ей в руки.

Потом он сказал ей:

— Теперь я требую от тебя только того, чтобы ты, когда я приведу тебя во дворец к нашему правителю Шаркану, сказала ему в точности, за какую именно цену я тебя купил, для того чтобы и он не забыл упомянуть о ней в письме, которое я желаю получить от него, к царю Омару аль-Неману, в Багдад. И сверх того, я хотел бы, чтобы Шаркан дал мне пропускной лист и патент на то, чтобы товары, которые я отныне буду провозить для продажи в Багдад, не оплачивались никакими пошлинами и сборами при въезде в этот город.

При этих словах Нозхату вздохнула и глаза ее омочились слезами.

Тогда купец сказал ей:

— О дочь моя, почему каждый раз, как я называю Багдад, ты вздыхаешь и слезы появляются у тебя на глазах? Разве у тебя есть там кто-нибудь, кого ты любишь, родственник или купец? Говори, не бойся; я знаю всех багдадских и других купцов.

Тогда Нозхату сказала:

— Клянусь Аллахом! Я не знаю там никого, кроме самого царя Омара аль-Немана, повелителя Багдада.

Когда дамасский купец услышал это, он вздохнул с облегчением и сказал себе: «Вот цель моя и достигнута!»

Потом он спросил у молодой девицы:

— Разве тебя уже предлагал ему какой-нибудь торговец невольниками?

Она отвечала:

— Нет, просто я воспитывалась в его собственном дворце вместе с его родной дочерью. И он был очень расположен ко мне; и всякая просьба с моей стороны была бы для него священна. И потому, если бы ты пожелал от него какой-нибудь милости, тебе стоило бы только принести мне калям[35], чернильницу и лист бумаги, и я бы написала тебе письмо, которое ты передал бы в собственные руки царя Омара аль-Немана, и сказать ему: «О царь, твоя старинная невольница Нозхату испытала превратности судьбы и времени и страдала дни и ночи; и она была куплена и перепродана и меняла господ и дома; и в настоящую минуту она находится в доме твоего представителя в Дамаске. И сверх того, она шлет тебе поклон и пожелание мира!»

Услышав эти необычайные и красноречивые слова, купец был на вершине удивления и восторга, и в его сердце значительно возросло расположение к Нозхату; и, преисполненный уважения к ней, он спросил:

— Без сомнения, о чудная девушка, ты была похищена из дворца, обманута и продана. И вероятно, ты сведуща в науках и в чтении Корана.

И Нозхату сказала:

— Действительно так! Я знаю Коран и правила мудрости; и кроме того, медицинские науки; книгу введения в науку о всеисцеляющем составе; комментарии к сочинениям Гиппократа и Галиэка Мудрого[36], к которым сама составила примечания; я читала книги философские и логику; я знаю свойства простых тел и разъяснения Ибн аль-Байтара[37]; я спорила с учеными о «Каноне» Ибн Сины[38], я нашла загадочное объяснение аллегорий и разобрала его; я чертила все геометрические фигуры; я говорила со знанием дела об архитектуре; я долго изучала гигиену и книги Шафии[39]; синтаксис, грамматику и историю языка; я посещала общество ученых и образованных людей всех отраслей знаний; и я сама автор нескольких книг о красноречии, арифметике, чистом силлогизме; и мне знакомы таинственные и божественные науки; и я запомнила все, чему училась! А теперь дай мне калям и лист бумаги, чтобы написать тебе это письмо! И я напишу тебе это письмо хорошо рифмованными стихами, чтобы во все время пути из Дамаска в Багдад ты мог бы иметь удовольствие читать его и перечитывать и не нуждался бы в книгах для дороги, потому что оно будет услаждать твое уединение и будет скромным другом твоих досугов.

Тогда бедный купец остолбенел от удивления и воскликнул:

— Аллах! Аллах! Счастливо жилище, которое приютит тебя! И как счастлив будет тот, кто будет жить под одним кровом с тобой!

И он почтительно принес ей чернильницу и другие принадлежности. И Нозхату взяла калям, обмакнула его в пропитанный чернилами тампон, попробовала его сперва на ногте и написала такое стихотворение:

Когда Нозхату закончила, она посыпала песком лист бумаги и подала его купцу, который почтительно взял его, приложил к губам, потом ко лбу, спрятал в кусок атласной материи и воскликнул: — Слава Тому, Который создал тебя, о дивное существо!

На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И узнала я, о царь благословенный, что купец воскликнул:

— Слава Тому, Который создал тебя, о дивное существо!

И он не знал, чем угодить своей гостье; и он выказывал ей все знаки уважения и восхищения; и подумал он, что прежде всего нужно предложить ей пойти в хаммам, в чем она, вероятно, нуждалась. И в самом деле, молодая девица поспешила согласиться; и он провожал ее до хаммама, идя впереди и неся завернутые в кускок бархата чистые одежды, которые она должна была надеть после посещения хаммама. И он позвал лучшую массажистку и сказал ей, что она должна заботиться о молодой девице, и прибавил:

— А когда она вымоется, ты позовешь меня.

И пока Нозхату мылась с помощью массажистки, старый купец пошел на базар, чтобы купить разного рода плоды и шербеты, и поставил все это на подиум, на котором Нозхату должна была одеваться.

Тогда массажистка по окончании купанья, поддерживая Нозхату, довела ее до подиума и завернула ее в простыни и в надушенные полотенца; и обе они принялись есть плоды и пить шербеты; а когда закончили, то отдали остальное сторожу хаммама.

И в эту минуту пришел добрый купец, неся ящик из сандалового дерева. Он поставил его на возвышение и открыл, призывая имя Аллаха, и приступил, помогая массажистке, к одеванию Нозхату, чтобы вести ее затем к Шаркану.

И вот началось одевание. Прежде всего купец подал Нозхату тонкую шелковую рубашку и вытканный золотом головной шарф, стоивший тысячу динариев. Потом надел ей платье, скроенное по турецкой моде и все вышитое золотыми нитями, а на ноги — башмаки из красного сафьяна, надушенные мускусом; и эти башмаки были усеяны золотыми блестками и украшены цветами, в которые были вкраплены жемчужины и драгоценные камни. Потом он продел ей в уши подвески из жемчуга, каждая из которых стоила по тысяче золотых динариев; а на шею надел он ей золотое ожерелье филигранной работы, и на грудь — сетки из драгоценных камней, и опоясал ее десятью рядами янтарных шариков и золотых полумесяцев; и в каждом янтарном шарике горел рубин, а в каждом полумесяце было девять жемчужин и десять бриллиантов. Так была одета молодая Нозхату, и было на ней драгоценных украшений более чем на сто тысяч золотых динариев.

Тогда купец попросил ее следовать за ним, и вышел с нею из хаммама, и шел впереди с важным и почтительным видом, отстраняя прохожих на ее пути. И все прохожие изумлялись ее красоте, очаровывались ее убранством и восклицали:

— Йа Аллах! Машаллах![40] Слава Ему в Его созданиях! О, блажен человек, кому она принадлежит!

А купец шел впереди, и она шла за ним, пока не прибыли они во дворец Шаркана, правителя Дамаска.

И когда шейх вошел к Шаркану, он поцеловал землю между рук его и сказал:

— Я принес тебе несравненный подарок, прекраснейший и чудеснейший предмет, соединяющий в себе все дары, все качества и все упоения!

Тогда Шаркан сказал ему:

— Поспеши показать мне это!

И купец вышел и вернулся, ведя за руку Нозхату, и поставил ее перед своим повелителем. Но Шаркан не узнал в этой красавице сестру свою Нозхату, которую оставил в Багдаде еще ребенком и которую, впрочем, никогда и не видел по причине зависти, которую почувствовал при рождении брата своего Даул Макана. И беспредельно было его восхищение при виде этого дивного стана и выдающихся форм, в особенности же когда купец прибавил:

— Вот этот несравненный предмет, единственный в нашем веке. Но кроме красоты, дарованной ей природой, она обладает всеми добродетелями, она сведуща во всех божественных, гражданских, политических и математических науках. И она может ответить на все вопросы величайших ученых Дамаска и всего государства.

Ни минуты не колеблясь, Шаркан сказал купцу:

— Скажи казначею, чтобы он уплатил тебе ее стоимость, оставь мне эту девушку и иди с миром!

Тогда купец сказал:

— О доблестный принц, девушку эту я предназначал царю Омару аль-Неману, твоему отцу; и я пришел к тебе только для того, чтобы просить тебя дать мне письмо к нему; но так как она тебе понравилась, то пусть остается здесь. Твое желание господствует у меня в уме и сердце. Но взамен я попрошу тебя освободить отныне от пошлин все мои товары и дозволить мне не платить никаких налогов.

Тогда Шаркан сказал:

— Дарую тебе это. Но все-таки скажи мне, во что обошлась тебе молодая девица, чтобы я мог уплатить тебе эту цену.

И купец сказал:

— Она стоила мне сто тысяч золотых динариев.

Шаркан тотчас же призвал казначея и сказал ему:

— Уплати немедленно этому почтенному шейху двести тысяч золотых динариев и, сверх того, еще сто двадцать тысяч. И кроме того, дай ему лучшее почетное платье из моих шкафов. И пусть отныне знают, что он находится под моим покровительством и что с него никогда не должно требовать никакого налога. Затем Шаркан призвал четырех дамасских великих кади[41] и сказал им…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ШЕСТИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

продолжила:

Потом Шаркан призвал четырех дамасских великих кади и сказал им:

— Вы будете свидетелями, что от сей минуты, я дарую свободу этой молодой невольнице и делаю ее своею супругой.

Тогда четыре кади поспешили написать свидетельство об освобождении Нозхату, а потом они написали брачный договор и скрепили его своею печатью. А Шаркан не преминул в своей щедрости раздать большое количество золота всем присутствующим, чтобы заявить о своей радости, и полными горстями рассыпал золото, которое подбирали слуги и невольники.

Затем Шаркан отпустил всех присутствуюших и оставил при себе только четырех кади и купца. И обратился он к кади и сказал:

— Теперь я хочу, чтобы вы выслушали слово, которое скажет нам эта молодая девица для доказательства своего красноречия и знания и для того, чтобы вы проверили утверждение этого старого купца.

И кади ответили:

— Мы слушаем и повинуемся!

Тогда Шаркан велел опустить большой занавес посередине залы и поставил молодую девицу за занавес, чтобы она не смущалась и могла свободно говорить, не стесняясь перед чужими людьми.

И как только занавес опустился, служанки окружили свою новую госпожу и помогли ей освободиться от некоторых одежд; и они восхищались ею, и удивлялись ее совершенствам, и в радости своей целовали ей руки и ноги. Со своей стороны, и супруги эмиров и визирей не замедлили узнать новость и поспешили явиться к Нозхату, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение и услышать слово, которое она скажет перед Шарканом и великими кади Дамаска. И прежде чем отправиться к ней, они испросили разрешения своих супругов.

Когда Нозхату увидела входящих к ней жен визирей и эмиров, она встала, чтобы принять их, сердечно обняла их и посадила около себя за занавесом; и она ласково улыбалась им и говорила слова привета, отвечая на их пожелания и приветствия. И она была так мила, что все восхитились ее вежливостью и красотою, ее обращением и умом и говорили друг другу:

— Нам сказали, что это освобожденная невольница, но поистине она может быть только царицей и дочерью царя. — И сказали они ей: — О госпожа наша, ты осветила наш город своим присутствием и сделала честь нашему краю и этому царству! И это царство — твое царство, этот дворец — твой дворец, и все мы — твои рабыни!

И она очень благодарила их за эти слова, и самым ласковым и приятным образом.

Но в эту минуту Шаркан позвал ее из-за занавеса и сказал ей:

— О прелестная девушка, украшение нашего века, мы все здесь готовы выслушать дивное слово от тебя, посвященной во все науки и даже в столь трудные правила нашего синтаксиса!

Тогда молодая Нозхату голосом, сладким, как сахар, ответила из-за занавеса:

— Твое желание — закон, и он в моих мыслях и в моих глазах! Потому, чтобы удовлетворить твое желание, я скажу тебе, о господин мой, дивное слово о трех вратах жизни.