Был в далекие, старинные времена в Персии, за Испаганьскими горами, город из городов. И название ему было Зеленый город. И царя того города звали Сулейман-шах. Он отличался справедливостью, великодушием, осмотрительностью и ученостью. Поэтому в его город со всех сторон стекались путешественники, так далеко шла добрая слава о нем, внушая доверие купцам и караванам.

И так провел царь Сулейман-шах очень долгое время среди благоденствия и окруженный любящим его народом. Но для полного счастья ему недоставало жены и детей, потому что он был холост.

И был у Сулейман-шаха визирь, который очень походил на него своею щедростью и добротою.

И вот однажды, когда особенно сильно тяготило его одиночество, царь велел позвать своего визиря и сказал ему:

— Визирь, грудь моя сжимается, и терпение мое иссякает, и силы мои слабеют; пройдет еще некоторое время, и останутся от меня только кожа да кости. Потому что вижу я теперь, что холостое состояние не согласно с природой, в особенности же для царей, которые должны передать престол потомкам своим. К тому же наш пророк сказал: «Сочетайтесь и умножайте потомство свое, потому что я буду хвалиться вашею многочисленностью передо всеми племенами в День воскресения!» Дай же мне совет, о визирь мой, и скажи, что думаешь об этом.

Тогда визирь сказал ему:

— Поистине, о царь, этот вопрос чрезвычайно труден и щекотлив. Попытаюсь удовлетворить тебя, оставаясь на предписанном пути. Знай же, о царь, что мне было бы неприятно, если бы неизвестная невольница сделалась супругою моего господина: как узнает он о происхождении этой невольницы, и о благорождении ее предков, и о чистоте ее крови, и о правилах ее рода; и как может он, следовательно, сохранить в неприкосновенности чистоту крови собственных предков? Разве ты не знаешь, что дитя, рожденное от такого союза, всегда будет ублюдком, преисполненным пороков, лживым, кровожадным, проклятым Аллахом, его Создателем, по причине гнусностей, которые он совершит в будущем. Такое происхождение походит на растение, растущее на болотистой почве, пропитанной солоноватой стоячей водой и сгнивающее раньше, чем достигнет полного роста. Поэтому не жди, о царь, от своего визиря, чтобы он предложил тебе купить невольницу, хотя бы то была красивейшая из девственниц земли, потому что я не хочу быть причиною и нести тяжесть грехов, мною же попущенных. Но если ты хочешь выслушать совет мой, то я полагаю, что следует выбрать супругу из царской семьи, происхождение которой известно, а красота могла бы служить образцом в глазах всех женщин.

На это царь Сулейман-шах сказал:

— О визирь, если ты найдешь мне такую женщину, я готов взять ее в законные супруги, чтобы привлечь на мой род благословения Всевышнего!

А визирь сказал ему:

— Благодаря Аллаху дело твое сейчас же может быть устроено.

Царь же вскричал:

— Каким это образом?

А визирь ему в ответ:

— Знай, о царь, что жена моя передавала мне, что у царя Зар-шаха, господина Белого города, есть дочь несравненной красоты, описать которую до такой степени трудно, что язык мой успел бы обрасти волосами, прежде чем сумел бы я дать тебе о ней хоть малейшее понятие.

Тогда царь воскликнул:

— Йа Аллах!

А визирь продолжал:

— Да, о царь, как мог бы я достойно описать ее темные веки, ее волосы, ее стан, такой тонкий, что его совсем незаметно, и полноту ее бедер, и то, что их поддерживает и округляет?! Клянусь Аллахом! Никто не может подойти к ней, не остолбенев от удивления, как и никто не может взглянуть на нее, не умерев! И о ней-то сказал поэт:

Услышав эти стихи, царь задрожал от удовольствия и воскликнул из глубины своего горла:

— Йа Аллах!

А визирь продолжал:

— Поэтому, о царь, я полагаю, что следует как можно скорее послать к царю Зар-шаху одного из твоих эмиров, человека, достойного доверия, умеющего держать себя и деликатного, который оценивал бы свои слова ранее, чем произнести их, и опытность которого была бы тебе известна. И ты поручишь ему добиться согласия отца молодой девушки и женишься на ней во исполнение слов пророка (мир и молитва с ним!), который сказал: «Люди, не знающие женщины, должны быть изгнаны из среды ислама! Это развратители! Не нужно холостой жизни для священников ислама!» Поистине, эта царевна — единственная достойная тебя супруга, она — прекраснейший из драгоценных камней на всей поверхности земли и за ее пределами!

При этих словах царь Сулейман-шах почувствовал, что сердце его расширяется, вздохнул от удовольствия и сказал своему визирю:

— Кто же лучше тебя сумеет привести к благополучному концу это щекотливое дело? О визирь мой, ты один, разумнейший и вежливейший, поедешь устроить это дело. Ступай же простись с твоими домашними и поспеши с окончанием текущих дел; ступай в Белый город и испроси мне в супруги у царя Зар-шаха его дочь. И ум мой и сердце весьма озабочены этим.

А визирь сказал:

— Слушаю и повинуюсь!

И тотчас же отправился он кончать то, что должно было кончить, проститься с теми, с кем следовало, и приступить к дорожным приготовлениям. Он взял с собою всякого рода богатые подарки, могущие удовлетворить царей, например, драгоценные украшения, золотые и серебряные вещи, шелковые ковры, драгоценные ткани, благовония, чистейшую розовую эссенцию и разные вещи, легкие на вес, но дорогие по своей цене. Не забыл он взять также десять отборных лошадей лучших пород и чистейшей арабской крови. Взял он также с собою богатое оружие с золотою чернью, нефритовыми рукоятками, украшенными рубинами, и легкое стальное оружие, и золотые кольчуги, не говоря уже о ящиках, нагруженных всякого рода роскошными вещами и всякого рода сластями, как, например, лакомствами из роз, абрикосов, нарезанных тонкими ломтиками, душистыми вареньями, ароматным миндальным тестом, напитанным росным ладаном с теплых островов, и тысячей лакомств, предназначенных для утехи молодых девушек и приобретения их расположения. Затем приказал он навьючить все эти ящики на мулов и верблюдов; и взял с собою сто молодых всадников, и сто молодых негров, и сто молодых девушек, предназначенных для сопровождения невесты на обратном пути. Когда же визирь во главе каравана, уже развернувшего знамена, подал знак к выступлению в путь, царь Сулейман-шах остановил его на минуту и сказал ему:

— Главное же, не возвращайся сюда без молодой девицы; и не медли, потому что я сгораю от нетерпения; у меня не будет ни сна, ни покоя до той минуты, пока не встречу этой супруги, мысль о которой не покинет меня ни днем ни ночью и к которой я уже весь пылаю любовью.

И визирь засвидетельствовал свое послушание. И уехал он со всем своим караваном и шел быстро днем и ночью, перебираясь через горы, долины, реки и потоки, через пустынные и плодоносные равнины до тех пор, пока остался уже только один день пути до Белого города.

Тогда визирь остановился отдохнуть на берегу реки и послал быстрого гонца, чтобы возвестить о своем прибытии царя Заршаха.

Случилось же так, что как раз в ту минуту, когда гонец был уже у городских ворот и собирался вступить в город, царь Заршах, вышедший подышать свежим воздухом в один из своих садов неподалеку от того места, увидел гонца и догадался, что это чужеземец. Он тотчас же велел позвать его и спросил, кто он такой. И гонец ответил:

— Я посол такого-то визиря, стоящего лагерем у такой-то реки и посланного к тебе господином нашим, царем Сулейман-шахом, властителем Зеленого города и Испаганьских гор!

Царь Зар-шах был чрезвычайно обрадован этою вестью и велел предложить прохладительные шербеты гонцу визиря и отдал эмирам своим приказ выйти навстречу знатному посланнику царя Сулейман-шаха, власть которого почиталась в самых отдаленных краях и на землях самого Белого города. И гонец поцеловал землю между рук царя Зар-шаха и сказал:

— Завтра прибудет сам визирь. А пока да продолжит дарить тебе Аллах Свои высокие милости и да будет Он милосерден и милостив к твоим умершим родным!

Вот и все о них.

Что же до великого визиря царя Сулейман-шаха, то он остался отдыхать на берегу реки до полуночи. А затем он направился к Белому городу и с восходом солнца был у городских ворот.

В эту минуту он остановился для своей надобности, а затем увидел идущих к нему навстречу визиря царя Зар-шаха с придворными, и первыми людьми царства, и эмирами, и именитыми людьми. Тогда он поспешно передал одному из своих невольников кувшин, который служил ему для омовений, и поспешил сесть на лошадь. И после обычных приветствий и поклонов с обеих сторон караван и сопровождавшие его вошли в Белый город.

Дойдя до царского дворца, визирь спешился и, предшествуемый старшим придворным, вступил в тронный зал.

В этом зале он увидел высокий трон из тончайшего белого мрамора, украшенный вставленными в него жемчужинами и драгоценными камнями и поддерживаемый четырьмя слоновыми клыками. На этом троне положена была широкая подушка из зеленого атласа, вышитая золотыми блестками и украшенная золотою бахромою и золотыми же кистями. А над этим троном высился полог, весь сиявший золотыми украшениями, драгоценными камнями и слоновою костью. А на троне сидел царь Зар-шах…

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И на троне сидел царь Зар-шах, окруженный главными представителями царства и стражей, неподвижно стоявшей в ожидании приказаний.

Увидев все это, визирь царя Сулейман-шаха почувствовал, что вдохновение засияло в уме его, а красноречие развязывает ему язык и побуждает его к сочным речам. Он тотчас же красивым движением повернулся к царю Зар-шаху и сымпровизировал в его честь следующие стихи:

Сказав эти стихи, визирь умолк. Тогда царь Зар-шах велел ему приблизиться к трону, посадил его рядом с собой, приветливо улыбнулся ему и разговаривал с ним довольно долго, выказывая все самые явные знаки своего расположения и дружбы. Потом царь велел накрыть стол в честь визиря, и все сели за стол и ели и пили досыта. Только после этого царь пожелал остаться с глазу на глаз с визирем; и все вышли, за исключением старых придворных и великого визиря того царства.

Тогда визирь царя Сулейман-шаха встал и после нового приветствия и поклона сказал:

— О великий и щедрый царь, я пришел к тебе по делу, которое всем нам принесет благословение, счастливые плоды и благоденствие! Цель моего прихода — просить у тебя руки уважаемой и прекрасной, благородной и скромной дочери твоей для моего господина и венца главы моей, царя Сулейман-шаха, славного властителя Зеленого города и Испаганьских гор! И поэтому я привез тебе богатые подарки, роскошные вещи в доказательство степени пламенного желания господина моего породниться с тобою. И желаю я узнать, разделяешь ли ты это желание и даруешь ли ему предмет его желаний?

Когда царь Зар-шах услыхал такую речь визиря, он встал и поклонился до земли; придворные и эмиры удивились до крайности, что царь оказывает такую честь простому визирю. А царь продолжал стоять перед визирем и сказал ему:

— О мудрый и разумный визирь, красноречивый и достойный, выслушай то, что скажу тебе. Я смотрю на себя как на простого подданного царя Сулейман-шаха, и я почитаю за величайшую честь принадлежать к его роду и семье. Поэтому дочь моя отныне не более как раба из рабынь его, и с настоящей минуты она его вещь и собственность. Таков мой ответ царю Сулейман-шаху, нашему общему главе, властителю Зеленого города и Испаганьских гор!

И тотчас же призвал он кади и свидетелей, которые составили договор между царем Зар-шахом и царем Сулейман-шахом о браке дочери первого из них. И царь радостно приложил этот договор к губам, принял поздравления и пожелания кади и свидетелей и осыпал их милостями; в честь же визиря устроены были торжественные празднества, которым радовались сердца и взоры всех жителей; розданы были съестные припасы и подарки бедным, так же как и богатым. Потом он велел приготовить все для дороги и выбрал невольниц для своей дочери: гречанок, турчанок, негритянок и белых. И велел он изготовить для своей дочери большой паланкин[89]из литого золота, украшенный жемчугом и самоцветными камнями, который установили на спины десяти мулов, выставленных в ряд. И весь кортеж двинулся в путь. И при свете утра паланкин казался дворцом из дворцов, жилищем духов, и окутанная покрывалами девушка — прекраснейшей из прекрасных райских гурий.

^{Паланкин казался дворцом из дворцов, жилищем духов, и окутанная покрывалами девушка — прекраснейшей из прекрасных райских гурий.}

Сам царь Зар-шах провожал караван за три парасанга, а потом простился с дочерью и визирем и спутниками его и, преисполненный радости и надежд на будущее, вернулся в свой город.

Что же касается визиря и каравана…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно отложила свой рассказ.

Но когда наступила

СТО ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И что касается визиря и каравана, то они благополучно совершили путешествие и за три дня расстояния от Зеленого города послали гонца с известием о своем прибытии царю Сулейман-шаху.

Узнав о прибытии своей супруги, царь затрепетал от радости и подарил прекрасную одежду гонцу-вестнику. И приказал он всему своему войску идти навстречу новобрачной с развернутыми знаменами; и глашатаи призывали весь город присоединиться к встрече, так чтобы не осталось дома ни одной женщины, ни одной девушки и даже ни одной самой дряхлой и немощной старухи. И все вышли навстречу новобрачной. А когда все окружили паланкин царской дочери, то решено было, что в город выйдут ночью и с большим торжеством.

Когда же наступила ночь, именитые люди города за свой счет осветили все улицы и дорогу, ведущую к дворцу. И все стали в два ряда вдоль пути. И по обеим сторонам дороги стеной стояли воины; и на всем пути горели огни в прозрачном воздухе; большие барабаны рокотали, трубы громко пели, знамена развевались над головами, благовония горели в курильницах на улицах и площадях, а всадники бились на копьях и дротиках. И среди всего этого предшествуемая неграми и всадниками и сопутствуемая своими невольницами и другими женщинами новобрачная в роскошном одеянии, подаренном ей отцом, прибыла во дворец своего супруга Сулейман-шаха.

Тогда молодые невольницы распрягли мулов и среди звонких криков радости всего народа и войска взяли паланкин на плечи и донесли его до потайной двери. Здесь молодые женщины и служанки сменили невольниц и ввели новобрачную в ее комнату. И комната эта тотчас же озарилась от света ее глаз, и огни побледнели от красоты ее лица.

И казалась она среди всех этих женщин луною среди звезд или одинокой крупной жемчужиной в середине ожерелья. Потом молодые женщины и служанки вышли из спальни и стали в два ряда от дверей до конца коридора, уложив, однако же, сперва молодую девушку на большую кровать из слоновой кости, украшенную жемчугом и самоцветными камнями.

Только тогда царь Сулейман-шах, пройдя между рядами всех этих живых звезд, вошел в комнату с кроватью из слоновой кости, на которой, вся убранная и благоухающая, лежала молодая девушка.

И в ту же минуту Аллах воспламенил сердце царя великою страстью и дал ему любовь к этой девственнице. И царь обладал ею, и утопал в блаженстве, и забыл на этом ложе между ее бедрами все горести жизни.

И целый месяц оставался царь в комнате своей молодой супруги, не расставаясь с ней ни на минуту, так тесен был их союз и так понравились они друг другу. И с первой же ночи царица понесла.

После этого царь вышел и сел на престол и занялся делами своего царства для блага своих подданных; а когда наступал вечер, он не забывал посещать комнату своей супруги, и так продолжалось до девятого месяца.

В последнюю же ночь этого месяца царица почувствовала приближение родов и села на особый стул для рожениц, и Аллах облегчил ей муки родов, и родила она мальчика, на котором лежала печать счастья и удачи.

Как только царь узнал о рождении сына, он возрадовался беспредельно великою радостью и подарил целое богатство вестнику; потом поспешил к ложу своей супруги и, взяв на руки ребенка, поцеловал его между глаз, изумился его красоте и увидел, до какой степени подходят к нему слова поэта:

Тогда служанки и кормилицы взяли ребенка на свое попечение, а повитухи перерезали пуповину и провели черной краской черту, удлиняющую глаза[90]. А так как это был сын и внук царей, и так как и мать его была царской дочерью, и так как он сиял красотою, то его и назвали Диадемом[91].

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО ДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Его назвали Диадемом. И воспитывали его с любовью прекраснейшие женщины; и шли дни, и протекали годы; и минуло мальчику семь лет.

Тогда отец его Сулейман-шах призвал самых ученых из учителей и приказал учить его чистописанию, словесности, правилам хорошего поведения, а также синтаксису и законоведению.

И эти учителя оставались при мальчике до достижения им четырнадцатилетия. Тогда, так как он выучился всему, чему хотел выучить его отец, его почли достойным почетного одеяния; и царь передал его из рук ученых в руки учителя верховой езды, который выучил его ездить верхом, и метать копье и дротик, и охотиться на ланей с ястребом. И скоро принц Диадем стал превосходнейшим всадником; и был он таким красавцем, что, когда он выходил пешком или выезжал верхом, все останавливались перед ним в восхищении.

Когда же ему исполнилось пятнадцать лет, наружность его так очаровывала всех, что поэты посвящали ему все самые нежные оды свои; и самые холодные и чистые из мудрецов таяли от восторга при виде этого обаятельного молодого человека. И вот какое стихотворение посвятил его прекрасным очам один влюбленный поэт:

И все это, когда ему было только пятнадцать лет! Но когда ему минуло восемнадцать, то и не то еще было! Тогда нежный пушок покрыл розовую ткань его щек, а черный янтарь оттенил белизну его подбородка. И все умы, и все очи помутились от такой красоты, и сказал о нем поэт:

И это было так, когда ему исполнилось восемнадцать лет; а когда он возмужал, он был так изумительно хорош собой, что его считали образцом красоты во всех мусульманских странах вдоль и поперек. Поэтому велико было число его друзей и приятелей; и все окружающие пламенно желали, чтобы он царствовал в стране, как царил в сердцах.

В это самое время принц Диадем пристрастился к охоте и к поездкам по лесам и борам, несмотря на страх, внушаемый этими беспрестанными отлучками его отцу и матери. И вот однажды он велел своим невольникам взять припасов на десять дней и отправился с ними на охоту с борзыми. И шли они четыре дня, пока не добрались до богатой дичью местности, покрытой лесом, в котором жили всякого рода дикие животные, и орошаемой множеством источников и ручьев.

Тогда принц Диадем подал знак к началу охоты. Сейчас же протянули обширную веревочную сеть на большое пространство; загонщики дичи лучами шли от окружности к центру и гнали перед собою обезумевших от страха животных, которые скучивались, таким образом, в центре. И была в тот день охота очень удачна, и затравили много газелей и другой дичи. И было это большим праздником для пантер, употреблявшихся для охоты, для собак и соколов. И по окончании охоты принц сел отдохнуть на берегу речки и разделил дичь между охотниками и лучшую долю оставил для отца своего, царя Сулейман-шаха. Потом он заснул в этом месте и проспал до утра.

Не успели проснуться охотники, как увидели неподалеку большой караван, пришедший ночью и расположившийся лагерем в том месте; и скоро увидели они множество людей, черных невольников и купцов, выходящих из своих палаток и идущих к речке для совершения омовений. Тогда принц Диадем послал одного из своих людей спросить у незнакомцев, откуда они и какого звания.

И гонец вернулся и доложил ему:

— Эти люди сказали мне: «Мы купцы и расположились здесь лагерем, привлеченные зеленью муравы и дивной водой протекающих здесь источников. Знаем мы также, что нам нечего бояться здесь, так как находимся на безопасной земле царя Сулейман-шаха, мудрое управление которого известно во всех странах и успокаивает всех путешествующих. Кроме того, мы несем ему в дар множество прекрасных и ценных вещей, в особенности же для сына его, прекрасного принца Диадема».

На это Диадем ответил:

— Клянусь Аллахом! Если у этих купцов такие прекрасные вещи для меня, то почему бы нам самим не пойти за ними? Это поможет нам к тому же весело провести утро.

И тотчас же принц Диадем с друзьями своими и охотниками направился к палаткам каравана.

Когда купцы увидели приближающегося царского сына и поняли, кто он, они все выбежали к нему навстречу, и попросили его войти к ним, и немедленно разбили для него почетную палатку из красивого атласа, украшенную разноцветными изображениями птиц и животных и обитую внутри шелковыми индийскими тканями и тканями из Кашмира. А для него они положили чудную подушку на шелковый ковер, края которого были украшены каймой, усыпанной тонкими изумрудами. И царевич сел на ковер и оперся на подушку и приказал купцам развернуть товары; когда они развернули товары, он выбрал то, что ему понравилось, и, несмотря на то что купцы несколько раз отказывались, заставил их принять деньги и щедро заплатил за все.

Потом, велев невольникам своим собрать покупки, он хотел уже сесть снова на лошадь и вернуться на охоту, как вдруг увидел перед собою среди купцов молодого…

Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и, как всегда, скромно умолкла.

Но когда наступила

СТО ОДИННАДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Как вдруг принц Диадем увидел среди купцов молодого человека изумительной красоты, привлекательной бледности и очень ловко одетого в прекраснейшую одежду. Но красивое бледное лицо его носило следы большой печали, как будто причиненной разлукой с отцом, матерью или дорогим другом.

Тогда Диадем не захотел удалиться, не узнав, кто этот прекрасный молодой человек, к которому влекло его сердце; и он подошел к нему, пожелал ему мира и с участием спросил, кто он и почему так печален. Но при этом вопросе глаза молодого человека наполнились слезами, и он мог вымолвить только два слова:

— Я Азиз!

И разразился он рыданиями так, что упал без чувств. Когда он пришел в себя, царевич сказал ему:

— О Азиз, знай, что я друг тебе. Скажи же мне причину твоей печали.

Но молодой Азиз вместо ответа пропел такие стихи:

Выслушав это стихотворение, Диадем не захотел пока настаивать на других разъяснениях и, чтобы завязать разговор, сказал ему:

— Почему, о Азиз, не показал ты мне свои товары, как другие купцы?

А тот ответил:

— О господин мой, поистине из моих товаров нет ничего достойного царского сына.

Но прекрасный Диадем сказал Азизу:

— Клянусь Аллахом! Я все-таки хочу, чтобы ты показал мне их! — И заставил он молодого Азиза сесть рядом с ним на шелковом ковре и показать все свои товары штука за штукой. И, не рассматривая прекрасных тканей, царевич Диадем купил их все, не считая, и сказал ему: — А теперь, Азиз, не расскажешь ли мне о своем горе… Я вижу слезы на глазах твоих, и сердце твое полно печали. Если кто-нибудь притесняет тебя, я сумею покарать притеснителей; а если долги тяготят тебя, я от всего сердца готов уплатить их. И это потому, что меня влечет к тебе, и сердце мое горит участием к тебе.

Но при этих словах молодого Азиза снова стали душить рыдания, и он пропел такие стихи:

Во время этого пения царевич принялся перебирать прекрасные ткани одну за другою, чтобы отвлечь внимание Азиза от его печали. Но вдруг из них выпал четырехугольный кусок вышитой шелковой материи, которую молодой Азиз поспешил поднять. Он сложил его, дрожа всем телом, подложил себе под колено и воскликнул:

Когда принц заметил смущение прекрасного Азиза и услышал эти стихи, он чрезвычайно удивился и, сгорая от беспредельного любопытства, воскликнул…

Но на этом месте своего повествования дочь визиря Шахерезада заметила приближение утра и, скромная, как всегда, не хотела злоупотреблять данным ей позволением.

Тогда сестра ее, молоденькая Доньязада, слушавшая ее рассказ затаив дыхание, воскликнула из своего уголка:

— О сестра моя Шахерезада, как сладки, как милы и чисты слова твои, как отрадно вдыхать их сочную свежесть! И как очаровательна эта сказка, и как дивно хороши все эти стихи!

И Шахерезада улыбнулась ей и сказала:

— Да, сестра моя! Но что это в сравнении с тем, что я расскажу вам в следующую ночь, если еще буду жива милостью Аллаха и волею царя!

Царь же Шахрияр сказал в душе своей: «Клянусь Аллахом, я не казню ее, раньше чем не услышу продолжение этого рассказа, который поистине чудесен и изумителен до чрезвычайности!»

Потом он взял Шахерезаду в свои объятия, и они провели остаток ночи, переплетая свои тела до самого утра.

Затем царь Шахрияр направился в залу, где творил суд; весь диван был переполнен визирями, эмирами, придворными, стражей и дворцовыми слугами. С ними был и великий визирь, державший под мышкой саван, предназначенный для дочери его Шахерезады, о которой он думал, что ее уже нет в живых. Но царь ничего не сказал ему об этом и продолжал творить суд, назначать на должности, увольнять, заниматься текущими делами, и так до конца дня. Потом заседание было закрыто, и царь вошел во дворец. А визирь был в тревоге и удивлен до крайности.

СТО ДВЕНАДЦАТАЯ НОЧЬ

И как только наступила ночь, царь Шахрияр пошел к Шахерезаде в ее покои и не преминул сделать с ней свое обычное дело, а некоторое время спустя маленькая Доньязада поднялась с ковра и сказала Шахерезаде:

— О сестра моя, прошу тебя, продолжай этот прекрасный рассказ о принце Диадеме, об Азизе и его подруге, который визирь рассказывал под стенами Константинии царю Даул Макану.

И Шахерезада улыбнулась сестре и сказала:

— Да, конечно! От всей души! Но не прежде, чем разрешит мне это столь благословенный царь!

Тогда царь Шахрияр, который не мог заснуть — до такой степени интересовался он продолжением, — сказал:

— Ты можешь говорить!

И Шахерезада сказала:

— И узнала я, о царь благословенный, что царевич воскликнул: «О Азиз, что же такое ты так скрываешь?»

Азиз же отвечал:

— О господин мой, это справедливо, так же как и то, что я не хотел с самого начала разложить перед тобою свои товары. Что же делать теперь?

И он вздохнул из глубины души. Но прекрасный Диадем так настаивал и сказал ему такие ласковые слова, что молодой Азиз в конце концов заговорил:

— Знай же, о господин мой, что история моя, касающаяся этого четырехугольного куска ткани, очень необыкновенна, и полна она для меня весьма сладких воспоминаний, потому что прелести давших мне этот двойной кусок материи никогда не изгладятся из моей памяти. Ту, которая дала мне первый кусок, зовут Азизой; что же касается другой, то мне слишком горько произнести теперь ее имя, потому что она собственной рукою сделала меня тем, кто я есть. Но так как я уже заговорил обо всем этом, то расскажу все подробности; они наверное заинтересуют тебя и послужат назиданием для тех, которые выслушают их со вниманием.

Потом молодой Азиз вынул материю из-под колена и развернул ее на ковре, где сидели оба. И Диадем увидел, что это два отдельных четырехугольника; на одном из них была вышита газель разноцветными шелками и золотыми нитями; а на другом четырехугольнике также газель, но вышитая серебряными нитями, и на шее у нее было ожерелье из червонного золота, на котором висело три восточных хризолита.

При виде этих столь дивно вышитых газелей принц воскликнул:

— Слава Тому, Кто влагает такое искусство в умы Своих созданий! — Потом сказал он молодому красавцу: — О Азиз, расскажи нам поскорее о себе, об Азизе и о той, которая вышила вторую газель!

И молодой Азиз продолжал свой рассказ в присутствии прекрасного принца Диадема такими словами: