Итак, знайте, что я долго прожил в святых местах, в обществе благочестивых и замечательных людей; и жил я с ними в полной скромности, никогда не возносясь над ними, ибо Аллах Всевышний ниспослал мне дар смирения и самоотречения. И я намеревался даже провести остаток дней моих в тишине, исполнении благочестивых обязанностей и покое однообразной жизни. Но намерения эти оказались несогласными с волею судеб.

Однажды ночью, когда я пошел к морю, которого никогда ранее не видел, какая-то непобедимая сила внушила мне мысль идти по воде. И я твердо направился к воде, и, к моему великому удивлению, я пошел по ней, не погружаясь в нее и даже не омочив ног. И таким образом я преспокойно прогуливался некоторое время по морю, а затем вернулся на берег. Тогда, полный восхищения при мысли, что я обладаю таким сверхъестественным даром, которого я даже и не подозревал в себе, я внутренне возгордился и подумал: «Разве кто-нибудь другой может ходить по морю, как я?!»

Но едва только я произнес про себя эту мысль, как Аллах наказал меня за гордость, вложив в мое сердце страсть к путешествиям. И я покинул святые места, а затем принялся бродить по лицу всей земли.

И вот однажды, когда я проходил через Румские страны, продолжая с точностью выполнять все предписания нашей святой религии, я подошел к высокой мрачной горе, на вершине которой находился христианский монастырь, охраняемый одним монахом. Я знал когда-то этого монаха, в бытность мою в святых местах, и он назывался Матруна. И вот едва только он увидел меня, как почтительно подбежал ко мне и пригласил меня войти в монастырь и отдохнуть. Однако оказалось, что этот неверный христианин хотел погубить меня, ибо едва я вошел в монастырь, как он повел меня по длинной галерее, в конце которой находилась дверь в какой-то темный подвал. И он втолкнул меня туда и, захлопнув дверь, запер меня на ключ. И он продержал меня там сорок дней, не давая мне ни есть, ни пить и надеясь таким образом из ненависти к моей вере уморить меня голодом.

Между тем в монастырь прибыл, совершая необыкновенный объезд, главный начальник монахов; и по обыкновению, всех таких монашеских начальников, как он, сопровождала свита, состоявшая из десяти весьма красивых молодых монахов и одной молодой девушки, столь же красивой, как эти десять молодых монахов; и эта молодая девушка была одета в монашеское платье, которое облегало ее талию, заставляя выделяться ее бедра и грудь. И один Аллах ведает, какие ужасы проделывал этот начальник монахов с этой молодою девушкою по имени Тамасиль и с молодыми монахами.

И вот по прибытии своего начальника монах Матруна рассказал ему о моем заключении и сорокадневных муках голода. Тогда начальник монахов, имя которого было Дехианос, приказал ему открыть дверь подземелья и выбросить оттуда мои кости, говоря:

— Вероятно, от этого мусульманина остался теперь только голый скелет, так что и хищные птицы не захотят приблизиться к нему.

Тогда Матруна и молодые монахи открыли дверь подземелья и увидели, что я стою на коленях и читаю молитву. Тогда монах Матруна закричал:

— Ах ты, проклятый колдун! Переломаем ему кости!

И они набросились на меня и стали бить меня палками и кнутами с такой яростью, что я думал, настал уж мой последний час. И я понял тогда, что Аллах послал мне эти испытания, чтобы наказать меня за мою прежнюю гордость: я возмечтал о себе, видя, что могу ходить по морю, между тем как я был лишь орудием в руках Всевышнего.

И вот после того как монах Матруна и эти псы, другие молодые монахи, избили меня, они заковали меня в цепи и опять бросили в темное подземелье. И конечно, я умер бы там от истощения, но Аллаху угодно было вложить чувство сострадания ко мне в сердце юной Тамасиль, которая каждый день тайно приходила ко мне и приносила мне ячменный хлеб и кружку воды. И так продолжалось все время, пока начальник монахов оставался в монастыре; а оставался он там долго, ибо ему очень нравился этот монастырь, и наконец он назначил его обычным местом своего жительства. Когда же ему пришлось уехать, он оставил там молодую Тамасиль, поручив монаху Матруне охранять ее.

И я жил таким образом, заключенный в подземелье, в течение пяти лет, а молодая девушка, со своей стороны, расцветала и стала так прекрасна, что могла бы затмить красотой всех красавиц своего времени. Ибо я могу удостоверить вас, о цари, что ни в нашей стране, ни в странах Румских нельзя найти ни одной женщины, которая могла бы сравниться с ней. Но эта молодая девушка представляет собою не единственную драгоценность этого монастыря, ибо там собрано великое множество золота, серебра, драгоценных украшений и всевозможных не поддающихся исчислению богатств. И потому вы должны как можно поспешнее взять этот монастырь приступом и овладеть молодою девушкой и всеми сокровищами; и я сам буду вам проводником и помогу вам открыть дворцы потайных хранилищ и шкафов, которые хорошо мне известны, и особенно большого шкафа, принадлежащего начальнику монахов Дехианосу, где хранятся прекраснейшие чеканные сосуды из чистого золота; и я отдам в ваши руки это поистине достойное царей чудо — молодую Тамасиль; ибо, кроме своей красоты, она обладает даром пения и знает все арабские песни, как городские, так и бедуинские. И она сделает лучезарными ваши дни и сладостнейшими и благословенными ваши ночи.

Что касается моего освобождения из подземелья, то вы уже знаете об этом из уст этих добрых купцов, которые готовы были пожертвовать жизнью своею, чтобы исторгнуть меня из рук этих христиан, — да будут они прокляты Аллахом, они и все потомство их, до Страшного суда!

Выслушав эту историю, оба брата пришли в величайший восторг, помышляя о тех сокровищах, какие они захватят, и особенно о юной Тамасиль, которая, по словам старухи, несмотря на свою молодость, была чрезвычайно опытна в искусстве наслаждения. Однако визирь Дандан выслушал эту историю с чувством величайшего недоверия, и если он не встал и не ушел, то единственно из уважения к двум царям, ибо слова этого странного отшельника не входили в его голову и нимало не убеждали и не удовлетворяли его. Однако он скрыл свое впечатление и не хотел ничего сказать из опасения ошибиться.

Что же касается Даул Макана, то он хотел сначала сам идти к монастырю во главе своего войска, но старая Зат ад-Давахи отсоветовала ему это, говоря:

— Я боюсь, как бы начальник монахов Дехианос при виде всех этих воинов не испугался и не скрылся из монастыря, уведя с собой и молодую девушку.

Тогда Даул Макан велел позвать главного придворного, эмира Рустема и эмира Вахрамана и сказал им:

— Завтра с раннего утра вы подступите к Константинии, куда мы тоже скоро придем. Ты, о главный придворный, заменишь меня в качестве главнокомандующего; а ты, Рустем, должен заместить моего брата Шаркана; а ты, Вахраман, заместишь великого визиря Дандана. И главное, старайтесь, чтобы войско ничего не знало о нашем отсутствии. Впрочем, это отсутствие не продлится больше трех дней.

Затем Даул Макан, Шаркан и визирь Дандан отобрали сотню наиболее храбрых воинов и сотню мулов, которых они нагрузили пустыми ящиками, предназначенными для укладки монастырских сокровищ; и они взяли с собою также Зат ад-Давахи, эту коварную старуху, которую они продолжали считать угодным Аллаху отшельником, и согласно ее указаниям они направили путь к монастырю.

Что же касается главного придворного и мусульманских войск…

Дойдя до этого места своего повествования, Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ. А когда наступила

ДЕВЯНОСТО ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И что касается главного придворного и мусульманских войск, то согласно предписанию царя Даул Макана они на следующее же утро, с зарей, сняли свои палатки и направились к Константинии.

Старая же Зат ад-Давахи, со своей стороны, тоже не теряла времени. Едва только все они вышли из палаток, как она вынула из ящика, привязанного к ее мулу, пару прирученных ею голубей и привязала на шею каждому из этих голубей письмо к царю Константинии Афридонию, в котором она излагала все происшедшее и которое заканчивала так: «Итак, о царь, нужно немедленно отправить к монастырю десять тысяч воинов, наиболее испытанных и храбрых из всех румских войск. А когда они придут к подножию горы, то пусть до моего прибытия не трогаются с места. Тогда я отдам в их руки обоих царей и визиря и сто мусульманских воинов. Однако я должна тебе сказать, о царь, что хитрость моя может быть выполнена только в том случае, если мы решимся пожертвовать жизнью монастырского сторожа, монаха Матруны, но я пожертвую им ради блага всех христианских войск, ибо жизнь одного монаха — ничто по сравнению с преуспеянием христианства. Слава Иисусу Христу, Господу нашему, в начале и в конце времен!»

И посланные с письмом голуби прилетели на высокую башню Константинии, и приручавший их сторож взял письмо, повешенное на шею голубям, и сейчас же отнес его царю Афридонию. И едва царь прочел это письмо, как приказал собрать десять тысяч требуемых воинов и дать каждому из них по лошади и, кроме того, по верблюду и по мулу, чтобы везти добычу, которую они отнимут у врага. И он велел им как можно поспешнее идти к монастырю.

Что же касается царя Даул Макана, и Шаркана, и визиря Дандана, и ста воинов, то, когда они пришли к подножию горы, им пришлось подниматься к монастырю одним, и старая Зат ад-Давахи, ссылаясь на чрезмерную усталость от путешествия, осталась внизу, говоря:

— Поднимитесь раньше вы, а когда вы овладеете монастырем, я тоже поднимусь и укажу вам, где спрятаны сокровища.

И вот они подкрались к монастырю один за другим, поодиночке, чтобы не быть замеченными; и, подкравшись к стенам, они быстро взобрались на них и все зараз спрыгнули в сад. Тогда, услышав этот шум, прибежал сторож, монах Матруна, но они живо расправились с ним, ибо Шаркан крикнул своим воинам:

— Убейте этого проклятого пса!

И в то же мгновение его пронзили сто ударов мечом, и нечестивая душа его вылетела из его задницы и понеслась прямо в адский огонь. Тогда воины принялись за ограбление монастыря. Сначала они проникли в святилище, где христиане совершали свои жертвоприношения; и там они нашли огромное множество драгоценностей, которые сверху донизу увешивали стены святилища, и всевозможные дорогие вещи в еще большем количестве, чем они ожидали по рассказам старого отшельника. И они наполнили ими ящики и мешки свои и нагрузили ими своих мулов и верблюдов.

Что же касается молодой девушки по имени Тамасиль, которую расписал им отшельник, то они не нашли и следа ее, так же как и десяти столь же прекрасных юношей и ужасного начальника монахов Дехианоса. И они подумали, что молодая девушка либо вышла прогуляться, либо спряталась где-нибудь в комнате; и они обыскали весь монастырь и ждали ее там в течение двух дней, но юная Тамасиль так и не появилась. Наконец Шаркан, выйдя из терпения, сказал:

— Клянусь Аллахом, о брат мой! Сердце мое и ум мой тревожатся мыслью о воинах ислама, которых мы отправили в Константинию и о которых мы не имеем никаких известий!

И Даул Макан сказал:

— Я тоже думаю, что пока придется отказаться от этой Тамасиль и ее юных товарищей, ибо они не появляются. И так как мы уже довольно долгое время прождали напрасно и к тому же нагрузили на мулов и верблюдов наших большую часть монастырских богатств, то удовольствуемся тем, что послал нам Аллах, и пойдем к нашим войскам, чтобы с помощью Аллаха раздавить неверных и овладеть столицей их, Константинией!

Тогда они спустились из монастыря к подножию горы, чтобы, взяв с собою старого отшельника, направить путь к своему войску. Но едва только они сошли на равнину, как со всех сторон появились на высотах румские воины и, издав воинственные клики, стали сразу спускаться со всех сторон, чтобы окружить их. Увидев это, Даул Макан закричал:

— Кто мог предупредить христиан о нашем присутствии в монастыре?

Но Шаркан, не дав ему времени продолжить, сказал:

— О брат мой! Мы не должны терять времени на разные предположения; обнажим наши мечи, и будем мужественно ждать нападения этих проклятых псов, и зададим им такое побоище, чтобы ни один из них не вернулся к своему очагу!

А Даул Макан сказал:

— Если бы мы, по крайней мере, знали об этом заранее, мы взяли бы с собой побольше воинов и могли бы успешнее бороться с ними!

Но визирь Дандан сказал:

— Если бы даже у нас было десять тысяч воинов, они были бы совершенно бесполезны для нас в этом узком ущелье. Но Аллах даст нам силу превозмочь все эти трудности и спасет нас от беды. Ибо в то время, когда я воевал здесь с покойным царем Омаром аль-Неманом, я изучил все ходы и выходы этой долины и все находящиеся здесь источники ледяной воды. Следуйте же за мною, пока неверные не заняли еще всех проходов!

Но в ту минуту, когда они хотели уже укрыться от неприятеля, перед ними вдруг появился святой отшельник и закричал им:

— Куда вы так спешите, о правоверные? Неужели вы бежите от врага? Разве вы не знаете, что жизнь ваша в руках одного только Аллаха и, что бы ни случилось, Он один волен сохранить ее или отнять у вас? Разве вы забыли, что и сам я, заключенный в подземелье и лишенный пищи, спасся от смерти только потому, что так угодно было Аллаху? Вперед, о мусульмане! А если вам суждено погибнуть, то вас ожидает рай!

При этих словах святого отшельника они почувствовали, что души их наполняются храбростью, и они стали мужественно поджидать стремительно приближавшегося к ним врага. Их было всего-навсего сто три человека, но разве один правоверный не стоит целой тысячи неверных?!

И в самом деле, едва христиане подошли к ним на расстояние копья и меча, как головы их стали летать, словно мячи, под руками правоверных. А Даул Макан и Шаркан каждым взмахом сабли отрубали по пять голов зараз. Тогда неверные стали нападать на двух братьев по десять человек сразу, но через мгновение десять отрубленных голов уже летали в воздухе. И сто воинов, со своей стороны, задали этим нападавшим на них собакам знатную резню; и так продолжалось до наступления ночи, когда сражающиеся должны были разойтись.

Тогда правоверные и их три начальника удалились в пещеру у подножия горы, чтобы приютиться там на ночь. И они хотели осведомиться о судьбе святого отшельника, но напрасно они искали его, после того как пересчитали самих себя и уверились, что их осталось теперь всего сорок пять человек. И Даул Макан сказал:

— Кто знает, быть может, этот святой человек погиб среди схватки мучеником за свою веру.

Но визирь Дандан воскликнул:

— О царь, я видел его, этого отшельника, во время битвы, и мне показалось, что он возбуждает к бою неверных; и он подобен был в эту минуту страшному черному ифриту!

И как раз в ту минуту, когда он произносил эти слова, отшельник появился у входа в пещеру; и он держал за волосы отрубленную голову с закатившимися глазами, и это была голова самого начальника христианского войска, который был невероятно храбр и страшен во время битвы.

Увидев это, оба брата поднялись и воскликнули:

— Хвала Аллаху, Который спас тебя, о святой отшельник, и вернул тебя нам, почитателям твоим!

Тогда проклятая коварная старуха ответила:

— Дорогие сыны мои, мне очень хотелось умереть в этой битве, и я много раз бросался между сражающимися, но сами неверные чтили меня и отвращали от моей груди свои мечи. Тогда я воспользовался тем доверием, которое я внушал им, чтобы приблизиться к их начальнику, и с помощью Аллаха одним взмахом сабли отрубил ему голову. И я приношу вам эту голову, чтобы ободрить вас к дальнейшей битве против этого войска, оставшегося без начальника. Что же касается меня…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ДЕВЯНОСТО СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И рассказывали мне, о царь благословенный, что старая Зат ад-Давахи продолжала таким образом:

— Что же касается меня, то я побегу скорее к вашему войску, стоящему под стенами Константинии, и приведу подкрепление, чтобы спасти вас от рук неверных. Укрепитесь же духом и, ожидая прибытия братьев-мусульман, согревайте мечи ваши в крови неверных, чтобы быть угодными Верховному Вождю войска!

Тогда оба брата поцеловали руки почтенному отшельнику, поблагодарили его за его самоотверженность и сказали:

— Но как ты поступишь, о святой отшельник, чтобы выйти из этого ущелья, все проходы которого заняты христианами и которое окружено находящимися на высотах неприятельскими воинами? Ведь они наверное забросают тебя камнями с высоты этих пустынных скал!

Но коварная старуха ответила:

— Аллах укроет меня от их взглядов, и я пройду незамеченным. А если бы даже им удалось увидеть меня, они не причинят мне никакого зла, ибо я буду в руках Аллаха, Который всегда покровительствует Своим истинным служителям и истребляет нечестивых, которые не признают Его.

Тогда Шаркан сказал:

— Слова твои полны истины, о святой отшельник, ибо я видел посреди битвы твое геройское поведение, и ни один из этих псов не осмелился приблизиться к тебе, ни даже взглянуть на тебя. Теперь тебе остается только спасти нас из их рук; и чем скорее ты отправишься, чтобы привести нам подкрепление, тем лучше. Теперь наступила ночь. Воспользуйся же ее мраком и ступай под покровом Аллаха Всевышнего!

Тогда проклятая старуха попробовала увлечь с собою и Даул Макана, чтобы выдать его неприятелям. Однако визирь Дандан, который в душе с недоверием относился к странным приемам этого отшельника, высказал Даул Макану все соображения, какие только могли удержать его. И проклятой старухе пришлось идти одной; и, уходя, она посмотрела на визиря Дандана злобным взглядом.

Что же касается отрубленной головы христианского военачальника, то старуха солгала, говоря, что она сама убила этого страшного воителя.

Она только отрезала ему голову, когда он был уже мертв; ибо он был убит в пылу сражения одним из ста избранных воинов мусульманского отряда. И этот мусульманский воин заплатил за свой подвиг жизнью своей; ибо едва христианский военачальник отдал душу свою демону ада, как христианские воины, видя, что глава их пал под копьем мусульманина, набросились на этого последнего со своими мечами и изрубили его на куски. И душа этого правоверного сейчас же отлетела прямо в рай, пред лицо Высшего Судьи.

Что же касается двух царей и визиря Дандана и сорока пяти воинов, которые провели ночь в пещере, то они проснулись с зарей и, совершив предписанные омовения, сейчас же стали на молитву, чтобы исполнить все утренние обязанности своей веры. Потом они поднялись, укрепленные духом и готовые к борьбе, и по призыву Даул Макана бросились в битву, как львы на стадо свиней. И в этот день они устроили порядочную бойню своим многочисленным врагам; и мечи ударялись о мечи, и копья о копья, и дротики пробивали кольчуги; и воины бросались в бой, как волки, жаждущие крови. И Шаркан и Даул Макан пролили столько крови, что река, протекающая по долине, вышла из берегов, а сама долина исчезла под грудами мертвых тел. Но вот с наступлением ночи…

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ДЕВЯНОСТО ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И вот с наступлением ночи сражающиеся должны были разойтись, и каждая из сторон вернулась в свой лагерь. Мусульманским же лагерем была по-прежнему хорошо скрытая пещера; и, вернувшись в эту пещеру, они пересчитали друг друга и должны были убедиться, что тридцать пять человек из их числа остались в этот день на поле битвы; таким образом, их оставалось всего десять человек, кроме двух царей и визиря, и они могли рассчитывать теперь более, чем когда-либо, только на свои превосходные мечи и на помощь Всевышнего. Однако, убедившись в этом, Шаркан почувствовал, что грудь его сжимается, и не мог удержаться от глубокого вздоха, и он сказал:

— Что мы теперь будем делать?

Но все воины, исполненные веры, ответили ему разом:

— Ничто не совершится помимо воли Аллаха!

И Шаркан провел всю эту ночь не смыкая глаз.

А утром, на рассвете, он поднялся, разбудил своих товарищей и сказал им:

— Товарищи, нас всего тринадцать человек, считая царя Даул Макана, брата моего, и нашего визиря Дандана. Я думаю поэтому, что было бы опасно выступать против неприятеля, ибо, какие бы чудеса храбрости мы ни совершали, мы не сможем долго устоять под натиском наших бесчисленных врагов, и ни один из нас не вернется живым. Поэтому станем с мечами в руках у входа в эту пещеру и вызовем у наших врагов желание подойти к нам сюда. И все те, которые осмелятся проникнуть сюда, будут без особенного труда изрублены нами на куски, ибо в этой пещере мы сильнее их. И это дает нам возможность, истребляя понемногу наших врагов, дождаться подкрепления, обещанного нам святым отшельником.

Тогда все ответили:

— Мысль эта превосходна, и мы сейчас же приведем ее в исполнение.

Тогда пять воинов вышли из пещеры и, обернувшись в ту сторону, где расположен был лагерь неприятеля, стали задирать их громким криком. Затем, видя приближение отделившегося от неприятеля отряда, они опять вошли в пещеру и расположились у входа ее в два ряда.

И вот все пошло так, как предвидел Шаркан. Каждый раз, когда христиане пробовали войти в пещеру, мусульманские воины набрасывались на них и разрубали надвое, и никто не возвращался, чтобы предупредить остальных, как опасен был такой приступ. В этот день избиение христиан было еще значительнее, чем в предыдущие дни, и прекратилось оно только с наступлением ночи. И таким образом Аллах ослеплял нечестивых, чтобы возжечь мужество в сердцах верных слуг Своих.

Однако на следующий день христиане собрались на совет и сказали:

— Эта борьба с мусульманами не будет иметь конца, пока нас не истребят всех до единого. Поэтому, вместо того чтобы пытаться взять эту пещеру приступом, окружим ее со всех сторон нашими воинами и обложим ее сухим хворостом в достаточном количестве и подожжем этот хворост. Тогда, если они согласятся под угрозой сгореть там сдаться нам, мы поведем их как пленников в Константинию к царю нашему Афридонию. В противном же случае пусть они превратятся в уголь, пылающий для поддержания адского огня! И да превратит их Иисус Христос в дым, и да проклянет их вместе с детьми и потомством их, и да сделает их ковром, разостланным под ногами христианского воинства!

И, сказав это, они стали поспешно собирать хворост у входа в пещеру…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что занимается утренняя заря, и скромно отложила продолжение своего рассказа до следующей ночи.

А когда наступила

ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Если они согласятся под угрозой сгореть там сдаться нам, мы поведем их как пленников в Константинию к царю нашему Афридонию. В противном же случае пусть они превратятся в уголь, пылающий для поддержания адского огня. И да превратит их Иисус Христос в дым, и да проклянет их вместе с детьми и потомством их, и да сделает их ковром, разостланным под ногами христианского воинства!

Они поспешно стали собирать хворост у входа в пещеру и, сложив его высокою грудою, подожгли.

Тогда находившиеся в пещере мусульмане почувствовали паливший их жар, который, все более и более усиливаясь, наконец изгнал их оттуда. Тесно прижавшись друг к другу, они бросились из пещеры и быстро проскользнули через пламя. Но увы! Они были ослеплены дымом и пламенем, и судьба бросила их в руки врагов, которые хотели было сейчас же истребить их. Но начальник христиан удержал их от этого и сказал:

— Ради Мессии, подождем убивать их и отведем живыми в Константинию к царю Афридонию, который будет очень рад видеть их пленниками. Наденем им цепи на шеи и потащим таким образом за нашими лошадьми в Константинию!

Тогда их связали веревками и приставили к ним в качестве стражей нескольких воинов. Затем, чтобы отпраздновать пленение их, все христианское войско принялось есть и пить; и они пили так много, что в полночь все уже лежали распростертые на спине, как мертвецы.

Тогда Шаркан, оглядевшись вокруг и увидев все эти распростертые тела, сказал брату своему Даул Макану:

— Не можем ли мы выбраться из этого скверного положения?

Но Даул Макан ответил:

— О брат мой, право, я не знаю, ибо мы теперь как птицы в клетке.

И Шаркан пришел в такое бешенство и испустил такой глубокий вздох, что от усилия, которое он сделал при этом, связывавшие его веревки порвались и отскочили. Тогда он вскочил и, подбежав к брату своему и к визирю Дандану, поспешил освободить их; затем он подошел к главному сторожу и, взяв у него отмычки от цепей, в которые были закованы десять мусульманских воинов, освободил и их. Затем, не теряя времени, они вооружились оружием опьяневших христиан, и взяли лошадей их, и потихоньку удалились, благодаря Аллаха за свое освобождение.

Тогда они быстро поскакали вперед и выбрались на вершину горы.

И Шаркан остановил их на минуту и сказал им:

— Теперь, когда с помощью Аллаха мы находимся в безопасности, я должен сообщить вам одну мысль.

Они ответили все в один голос:

— Какая же это мысль?

Он сказал:

— Мы рассеемся во все стороны на вершине этой горы и, подкрепив голос, закричим изо всех сил: «Аллах акбар!» Тогда все горы, и скалы, и долины отзовутся нашими голосами, и нечестивые подумают, что все мусульманское войско напало на них. И, растерявшись, они бросятся в потемках избивать друг друга и будут резаться так до самого утра.

Выслушав эти слова, они ответили на них полным послушанием и сделали так, как посоветовал им Шаркан. И действительно, услышав эти тысячекратно перекликавшиеся в горах голоса, неверные с ужасом вскочили и схватились за свое оружие, крича:

— Христос свидетель! Все мусульманское войско напало на нас!

Совершенно обезумев, они бросились друг на друга и стали резать друг друга и продолжали резню эту до самого утра, в то время как маленький отряд правоверных быстро удалялся по направлению к Константинии.

Но вот в то время как Даул Макан и Шаркан с визирем Данданом и воинами шли при свете наступающего утра, они увидели, что перед ними поднялось облачко густой пыли…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СОТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И они увидели перед собой облачко густой пыли и услышали голоса, которые кричали: «Аллах акбар!» А несколько минут спустя они заметили, что навстречу им, развернув знамена, быстро идет мусульманское войско. И под большими знаменами, на которых написаны были слова веры: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Его!» — появились на лошадях во главе своих воинов эмиры Рустем и Вахраман. А за ними, как бесчисленные волны, подвигались мусульманские воины.

Как только эмиры Рустем и Вахраман увидели царя Даул Макана и его товарищей, они спрыгнули с лошадей и подошли с приветствием.

И Даул Макан спросил их:

— А что же случилось с братьями-мусульманами, которые находятся под стенами Константинии?

И они ответили:

— Ничего, они вполне здоровы и благополучны. Но главный придворный просил нас поспешить к вам на помощь с двадцатью тысячами воинов.

Тогда Даул Макан спросил их:

— А как же вы узнали, что мы подвергались опасности?

И они ответили:

— Этот почтенный отшельник, шедший для этого день и ночь, сообщил нам об угрожавшей вам опасности и просил нас поспешить сюда. А теперь он находится в полной безопасности подле главного придворного; и он ободряет правоверных на борьбу с неверными, находящимися в стенах Константинии.

Узнав об этом, оба брата были чрезвычайно обрадованы и возблагодарили Аллаха за благополучное прибытие святого отшельника. И они рассказали обоим эмирам обо всем, что произошло с ними, начиная с их прибытия в монастырь, и сказали им:

— В настоящее время неверные, которые избивали друг друга, должны быть в полной рассеянности и ужасе от своей ошибки. А потому, не давая им времени опомниться, пойдем скорее и нападем на них с вершины горы, и истребим их, и захватим добычу, а также все богатства, которые мы награбили в монастыре.

И все войско правоверных под командой Даул Макана и Шаркана сейчас же, как гром, устремилось с вершины горы и напало на лагерь неверных и заиграло с телами их мечами и копьями. И к концу этого дня из всех неверных не осталось ни одного человека, который мог бы сообщить об этом погроме проклятым, заключенным в стенах Константинии.

Когда все христианские воины были перебиты, мусульмане овладели всеми богатствами и всей добычей и провели эту ночь в покое, поздравляя друг друга с успехом и благодаря Аллаха за Его милости.

А на следующее утро Даул Макан решил выступить в путь и сказал начальникам войска:

— Теперь мы должны идти как можно скорее к Константинии и соединиться с главным придворным, который осаждает город и войско которого слишком малочисленно; ибо, если бы осажденные знали, что вы теперь здесь, они поняли бы, что мусульмане, оставшиеся под стенами, очень немногочисленны, и сделали бы опасную для правоверных вылазку.

Тогда они снялись с лагеря и пошли к Константинии, между тем как Даул Макан, чтобы поддержать бодрость духа у воинов, произносил следующие сочиненные им дивные стихи:

Только Даул Макан произнес эти стихи, как продвигавшееся вперед войско увидело, что вдали поднялась черная пыль, а когда она рассеялась.

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И вдали поднялась черная пыль, а когда она рассеялась, из нее показалась проклятая старуха Зат ад-Давахи по-прежнему в образе почтенного отшельника. Тогда все бросились целовать ей руки, а она со слезами на глазах и дрожащим голосом сказала им:

— Я должна сообщить вам о несчастье, о народ правоверный! Поспешите вперед! Братья-мусульмане, стоявшие лагерем под стенами Константинии, подверглись неожиданному нападению со стороны осажденных, и притом в очень большом количестве; и теперь они совершенно разбиты. Спешите же им на помощь, иначе от главного придворного и воинов его не останется к вашему приходу и следа!

Услыхав эти слова, Даул Макан и Шаркан почувствовали, что сердца их готовы вылететь из груди от слишком сильного биения, и в полном сокрушении они бросились на колени перед святым отшельником и облобызали ноги его; и все воины зарыдали и стали испускать крики отчаяния.

Но не то было с великим визирем Данданом, ибо он один не сошел с лошади и не стал целовать рук и ног злополучного отшельника. А перед всем собранием военачальников он воскликнул громким голосом:

— Клянусь Аллахом, о мусульмане, сердце мое полно какого-то отвращения к этому странному отшельнику; и я чувствую, что он принадлежит к проклятым, к тем, для которых навсегда закрыта дверь небесного милосердия! Поверьте мне, о мусульмане, и прогоните от себя этого проклятого колдуна! Поверьте старому товарищу покойного царя Омара аль-Немана! И, не обращая больше внимания на слова этого проклятого, поспешим скорее к Константинии!

На эти слова Шаркан сказал визирю Дандану:

— Изгони из ума своего эти нехорошие подозрения, которые доказывают только, что ты не видел, как этот святой отшельник возбуждал во время битвы мужество в мусульманах и бесстрашно бросался на мечи и копья врагов. Постарайся не злословить этого святого, ибо злословие есть грех и нападки на благого человека осуждаемы. И знай, что, если бы он не был угоден Аллаху, он не мог бы обладать такою силой и выносливостью и не был бы спасен от мук, которые он переносил в подземелье.

Затем, сказав эти слова, Шаркан предложил святому отшельнику прекрасного, сильного мула с роскошно убранным седлом и сказал ему:

— Сядь на этого мула, чтобы не идти пешком, о отец наш, о святейший из отшельников!

Но коварная старуха воскликнула:

— Могу ли я думать о своем покое, в то время как тела правоверных валяются без погребения под стенами Константинии?!

И она не согласилась сесть на мула, а присоединилась к воинам и не переставала кружиться между пехотинцами и всадниками, как ищущая добычи лиса. И, кружась таким образом, она все время произносила громким голосом стихи из Корана и молитвы к Всевышнему, пока мусульмане не увидели, что навстречу им беспорядочно бежит разбитое войско, находившееся под командой главного придворного.

Тогда Даул Макан подозвал главного придворного и попросил его рассказать все подробности поражения. И главный придворный с расстройством, отраженным на лице, и с мукою в душе рассказал ему все, что произошло.

И все это было замыслом проклятой Зат ад-Давахи.

В самом деле, когда эмиры Рустем и Вахраман, начальники турок и курдов, отправились на помощь Даул Макану и Шаркану, войско, стоявшее под стенами Константинии, оказалось сильно ослабленным в числе; и вот из опасения, чтобы это не стало известно христианам, главный придворный не хотел говорить об этом даже своим воинам, ибо он боялся, чтобы из них не нашлось какого-нибудь изменника.

Но старуха, которая давно уже ожидала этого момента, подготовленного ею с величайшим трудом и предусмотрительностью, сейчас же побежала к осажденным и окликнула громким голосом одного из начальников их, находившихся на стенах, и попросила бросить ей веревку. Тогда ей бросили веревку, и она привязала к ней письмо, написанное ею царю Афридонию, в котором говорилось следующее: «Письмо это написано тончайшей, и хитрейшей, и ужаснейшей Зат ад-Давахи, самым страшным бичом Востока и Запада, царю Афридонию, благословленному самим Христом».

И затем: «Знай, о царь, что отныне спокойствие воцарится в сердце твоем, ибо я замыслила такую хитрость, которая будет окончательною погибелью для мусульман. После того как я завлекла в плен и в цепи царя их Даул Макана, брата его Шаркана и визиря Дандана и погубила войско, с помощью которого они ограбили монастырь монаха Матруны, мне удалось ослабить численность осаждающих, убедив их отослать две трети войска в долину, где они будут уничтожены победоносными воинами Христа.

Теперь же тебе остается только сделать вылазку против осаждающих и напасть на их лагерь, и сжечь их палатки, и изрубить всех их на куски, что легко удастся тебе с помощью Господа нашего Иисуса Христа и Матери Его Святой Девы. И да вознаградят Они меня когда-нибудь за все то благо, которое я приношу всему христианскому миру!»

Прочитав это письмо, царь Афридоний предался величайшей радости и приказал немедленно позвать к себе царя Гардобия, который вместе со своими войсками пришел из Кайсарии на помощь осажденной Константинии; и он прочел ему письмо Зат ад-Давахи.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что занимается утро, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

СТО ВТОРАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И он прочел ему письмо Зат ад-Давахи. Тогда царь Гардобий пришел в величайший восторг и воскликнул: — Оцени же, о царь, бесподобные хитрости кормилицы моей Зат ад-Давахи! Ведь, право, она была более полезна нам, чем наши войска; один взгляд, брошенный ею на наших врагов, устрашает их более, чем все демоны ада в день Страшного суда!

А царь Афридоний ответил:

— Да сохранит нам Христос эту неоцененную женщину и да позволит нам воспользоваться плодами хитроумных замыслов ее!

И он сейчас же приказал начальникам своего войска дать воинам сигнал к атаке и наступлению. И воины сейчас же сбежались со всех сторон и стали точить шпаги и призывать крест, и начали клясться, и богохульствовать, и безумствовать, и орать. И все вышли через главные ворота Константинии.

Увидев христиан, которые подвигались в боевом порядке и с обнаженными мечами в руках, старший придворный понял опасность; и он сейчас же призвал своих людей к оружию и сказал им такие слова:

— О мусульманские воины! Укрепите душу свою верою своей! О воины, если вы поколеблетесь, то вы погибли; если же вы будете держаться твердо, то восторжествуете! Ибо храбрость есть не что иное, как терпение на один момент; и нет такой тесноты и такой узкой вещи, которую Аллах не мог бы расширить; и я молю Всевышнего благословить вас и взглянуть на вас милосердным оком!

Когда мусульмане выслушали эти слова, мужество их сделалось беспредельным, и они воскликнули все в один голос:

— Нет Бога, кроме Аллаха!

А христиане, со своей стороны, руководимые священниками и монахами, стали призывать Иисуса Христа. И при этих смешанных криках оба войска схватились в ужасной схватке; и кровь потекла ручьями, и головы стали отлетать от тел. Тогда добрые ангелы стали на сторону правоверных, а злые ангелы стали защищать неверных; и сейчас можно было видеть, где находятся трусы и где храбрецы; и герои бросались в схватку, и одни убивали, а другие оказывались вышибленными из седел; и битва была кровопролитной, и мертвые тела устлали собой землю и громоздились целыми кучами вышиной со всадника. Но что могли сделать правоверные со всем своим геройством против бесчисленного войска проклятого Рума?! И вот к вечеру мусульмане оказались оттесненными, а палатки их сброшенными на землю, и весь их лагерь достался в руки жителям Константинии.

И тогда-то, после полного поражения, они встретили победоносное войско царя Даул Макана, шедшее из долины, где разбиты были христиане, собравшиеся у монастыря.

Тогда Шаркан призвал старшего придворного и громким голосом перед всем собранием начальников поздравил его и воздал ему хвалу за твердость в его сопротивлении, и за осторожность, с которою он поступал, и за терпение после поражения. И все мусульманские воины, собравшиеся теперь в единое сплоченное войско, дышали только надеждой на отмщение и, развернув знамена, направились к Константинии.

Когда христиане увидели приближение этого страшного войска с развевающимися знаменами, на которых были написаны слова веры, они пожелтели, как шафран, и стали жаловаться на судьбу и призывать Иисуса Христа, и Мариам, и Ханну[82], и Крест и просили своих патриархов и своих нечестивых священников молиться за них святым.

Что же касается мусульманского войска, то, подойдя к стенам Константинии, оно стало готовиться к бою. Тогда Шаркан подошел к брату своему Даул Макану и сказал ему:

— О царь времен, несомненно, что христиане не откажутся от борьбы, которой мы сами так страстно желали. И вот я хотел бы высказать свое мнение, ибо определенный план составляет суть всякого порядка и успеха.

И царь сказал ему:

— Какое желание ты хочешь высказать, о господин превосходных мыслей!

А Шаркан сказал:

— Вот какое. Лучшее расположение войск для битвы состояло бы в том, чтобы я поместился в самом центре нашего войска, как раз перед неприятельским фронтом; великий визирь Дандан будет командовать правым центром; эмир Тюркаш — левым центром, эмир Рустем — правым крылом, а эмир Вахраман — левым крылом. Ты же, о царь, останешься под покровом главного знамени, обозревая все движение, ибо ты столп наш и наша единственная надежда после Аллаха! И все мы будем служить укреплением тебе!

Тогда Даул Макан поблагодарил своего брата за высказанное им мнение и за преданность его и приказал привести его план в исполнение.

Между тем из рядов румских выехал один всадник и быстро двинулся по направлению к мусульманам. И когда он подъехал ближе, они увидели, что он сидел на муле, который подвигался быстрым шагом, и белое шелковое седло его было покрыто кашмирским ковром; а сам всадник был красивый старик, с седой бородой, с представительной наружностью, в белой шерстяной накидке. Он подъехал к тому месту, где находился Даул Макан, и сказал:

— Я приехал к вам в качестве посланца; и так как я являюсь только посредником, а посредник должен быть неприкосновенен, то дайте мне возможность говорить в спокойствии и безопасности, и я сообщу вам, зачем меня послали.

Тогда Шаркан сказал ему:

— Ты можешь не опасаться.

Тогда посланный спустился с лошади и, сняв крест, который висел у него на шее, передал его царю и сказал:

— Я приехал к вам от царя Афридония, согласившегося последовать моим советам и прекратить наконец эту ужасную войну, которая губит столько тварей, созданных по образу Божию. И вот я предлагаю вам от его имени положить конец этой войне поединком между царем Афридонием и главою мусульманского воинства, доблестным Шарканом.

Выслушав эти слова, Шаркан сказал:

— О старик, вернись к румскому царю и скажи ему, что защитник мусульман Шаркан принимает его вызов. И завтра утром, когда мы отдохнем от этого долгого перехода, мы скрестим с ним оружие. И если я буду побежден, воины наши должны будут искать спасения в бегстве.

Тогда старик вернулся к царю Константинии и передал ему этот ответ. И, выслушав его, царь чуть не подпрыгнул от радости, ибо он был уверен, что убьет Шаркана, и принял для этого все меры. И всю эту ночь он только и делал, что ел и пил, и молился, и говорил речи. А когда наступило утро, он, одетый в золотую кольчугу, посреди которой блестело зеркало в оправе из драгоценных камней, сел на своего боевого коня; и он держал в руке большую кривую саблю, а за плечом у него был лук сложного устройства, как вообще многое у людей Запада. И, подъехав вплотную к рядам мусульман, он поднял забрало и воскликнул:

— Вот я! И тот, кто знает меня, знает, с кем имеет дело; а тот, кто меня не знает, скоро должен будет узнать! Эй вы! Я царь Афридоний, с головою, покрытой благословениями!

Однако не успел он еще договорить, как перед ним появился Шаркан верхом на ахалтекинском[83] коне, который стоил более тысячи червонцев и на котором было парчовое седло, расшитое жемчугом и драгоценными камнями. И он держал в руке индийский меч с золотой насечкою и с клинком, который мог разрубать сталь и резать все что угодно.

И, подъехав на своей лошади вплотную к царю Афридонию, он закричал ему:

— Берегись, о проклятый! Быть может, ты считаешь меня за одного из тех юношей с девичьей кожею, которым больше подобает валяться в постели с продажными женщинами, чем выезжать на ратное поле?! Шаркан — вот мое имя, о проклятый!

И с этими словами Шаркан взмахнул своим мечом и нанес ужасный удар своему противнику, который спасся от погибели только благодаря прыжку своей лошади. Потом оба они бросились друг на друга, подобно двум встречающимся горам или двум сливающимся морям; потом они разъехались и снова съехались, чтобы вновь и вновь разойтись и сойтись; и они не переставали наносить и отражать удары на глазах у обеих войск, которые то кричали, что победа осталась за Шарканом, то думали, что она склоняется на сторону румского царя, и так до самого захода солнца без какого-либо результата для той или другой стороны.

Но в ту минуту, когда светило должно было уже закатиться, Афридоний вдруг закричал Шаркану:

— Клянусь Иисусом Христом! Оглянись-ка назад, герой поражения и бегства! Тебе привели нового коня, чтобы успешнее сражаться со мною, тогда как я остаюсь на том же коне! Это прием рабов, а не храбрых воинов! Клянусь Иисусом Христом, о Шаркан, ты раб из рабов!

При этих словах взбешенный Шаркан оглянулся, чтобы посмотреть, о какой лошади говорит ему христианин. Но ничего подобного не было, и это была только хитрость проклятого христианина, который, воспользовавшись движением Шаркана, схватил свое копье и вонзил его ему в спину.

Тогда Шаркан испустил ужасный крик, один-единственный крик, и упал на луку своего седла. А проклятый Афридоний, считая его мертвым, испустил победоносный крик и поскакал к рядам христианского войска.

Но как только мусульмане увидели, что Шаркан упал, повернувшись лицом к луке своего седла, они бросились к нему на помощь, и прежде всех прибежали к нему…

На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и со свойственной ей скромностью прервала свой рассказ.

А когда наступила

СТО ТРЕТЬЯ НОЧЬ,

она сказала:

И прежде всех подбежали к нему визирь Дандан и эмиры Рустем и Вахраман. И они подняли его и поспешно перенесли на руках в палатку его брата, царя Даул Макана, который был вне себя от ярости и скорби и пылал жаждой мщения. И сейчас же призвали врачей и поручили Шаркана их заботам; затем все присутствующие разразились рыданиями и провели всю ночь вокруг постели, на которой распростерт был лишившийся сознания герой.

А утром к раненому пришел святой отшельник и прочел над ним несколько стихов из Корана и возложил ему на голову руки. Тогда Шаркан глубоко вздохнул и открыл глаза, и первые слова его были словами благодарности Всемогущему, Который спас его от смерти.

Потом он обернулся к брату своему Даул Макану и сказал:

— Он нанес мне рану предательским образом, этот проклятый! Но благодаря Аллаху удар оказался несмертельным. Где святой отшельник?

Даул Макан сказал:

— Вот он, у изголовья твоего.

Тогда Шаркан взял руки отшельника и облобызал их; а отшельник помолился о его исцелении и сказал:

— Сын мой, переноси страдания свои терпеливо, и ты будешь вознагражден Высшим Судьей.

Между тем Даул Макан вышел на минуту, потом, вернувшись в палатку, обнял брата своего Шаркана, поцеловал руки отшельнику и сказал:

— О брат мой, да хранит тебя Аллах! А я пойду отомстить за тебя, убью проклятого изменника, этого пса Афридония, царя Рума!

Тогда Шаркан попробовал удержать его, но безуспешно, а визирь Дандан и оба эмира и придворный вызвались пойти вместо него и убить проклятого, но Даул Макан уже вскочил на лошадь и закричал:

— Клянусь источником Замзама[84], я сам накажу этого пса!

И он пришпорил своего коня, и можно было подумать, что это сам Антара[85], явившийся посреди схватки на своем черном коне и мчащийся быстрее ветра и молнии.

И проклятый Афридоний, со своей стороны, пустил коня своего посреди ристалища. И оба воина встретились, и теперь все дело было только в том, кто нанесет противнику смертельный удар, ибо на этот раз битва могла кончиться только смертью. И действительно, смерть поразила проклятого предателя, ибо силы Даул Макана удвоились от жажды мщения, и после нескольких бесплодных нападений ему удалось нанести своему противнику удар в самую шею, и меч его, пронзив забрало, кожу на шее и хребет, отделил голову от тела.

Увидев это, мусульмане, как гроза, помчались на ряды христиан, и началось беспримерное избиение их; и они перебили их таким образом до пятидесяти тысяч, пока не наступила ночь; тогда под покровом мрака неверным удалось спастись бегством в Константинию, и они заперли ворота, чтоб помешать победоносным мусульманам проникнуть в город. И таким образом Аллах ниспослал победу защитникам веры.

Тогда мусульмане вернулись в свои палатки, нагруженные добычей; и начальники их подошли и поздравили царя Даул Макана, который поблагодарил за победу Всевышнего. Затем царь вышел к брату своему Шаркану и сообщил ему радостное известие, и Шаркан сейчас же почувствовал, что сердце его расширяется, а тело находится на пути к выздоровлению, и он сказал своему брату:

— Знай, о брат мой, что мы всецело обязаны этой победой молитвам святого отшельника, который во время битвы не переставал призывать Небо и благословение Его на правоверных воинов.

Между тем проклятая старуха, услышав известие о смерти царя Афридония и о поражении его войска, изменилась в лице; и желтая кожа ее стала зеленой, и ее стали душить слезы; но ей удалось овладеть собой, и она стала уверять, что плачет от радости при мысли о победе мусульман. Но в душе она замыслила худший из замыслов, чтоб сжечь скорбью сердце Даул Макана. И в этот день, как обыкновенно, она прикладывала разные мази к ранам Шаркана и перевязывала их с величайшей заботливостью, а затем приказала всем выйти, чтобы он мог спокойно заснуть. Тогда все вышли из палатки и оставили Шаркана одного со злополучным отшельником.

Когда Шаркан окончательно погрузился в сон…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ,

сказала:

Старуха приказала всем выйти, чтобы Шаркан мог спокойно заснуть. Тогда все вышли из палатки и оставили его одного со злополучным отшельником.

Когда Шаркан окончательно погрузился в сон, ужасная старуха, следившая за ним, как разъяренная волчица или как ядовитейшая из змей, поднялась, ехидно подползла к самому его изголовью и вытащила из одежд своих отравленный кинжал, с таким ужасным ядом, что если бы положить его на гранит, то и гранит раскололся бы.

И она занесла этот кинжал своею злодейскою рукой и, внезапно опустив его на шею Шаркана, отделила голову от туловища. И таким образом погиб велениями рока и замыслами Иблиса от руки проклятой старухи тот, кто был воином за всех мусульман, несравненный герой Шаркан, сын Омара аль-Немана.

И, удовлетворив свою жажду мести, старуха положила подле отрубленной головы написанное ею письмо, в котором она говорила: «Письмо это написано благородною Шауахи, которая сделалась известна своими подвигами под именем Зат ад-Даваха, к мусульманам, находящимся в христианских странах.

Знайте, о вы, мусульмане, что это я имела счастье погубить посреди дворца его царя Омара аль-Немана; и я же была причиной вашего поражения и истребления в долине монастыря; и наконец, я же собственной рукой моей и благодаря хорошо обдуманным хитростям отрубила теперь голову начальнику вашему Шаркану. И я надеюсь, что с помощью Неба мне удастся также отрубить голову царю вашему Даул Макану и визирю его Дандану. Предоставляю теперь вам самим обдумать и решить, что вам выгоднее: оставаться ли в нашей стране или вернуться в свою страну. Во всяком случае знайте, что никогда вам не удастся привести в исполнение свои намерения; и вы погибнете все до единого под стенами Константинии от моей руки и моих хитроумных замыслов и с помощью Иисуса Христа, Господа нашего».

Положив это письмо, старуха выскользнула из палатки и вернулась в Константинию, чтобы сообщить христианам о совершенном ею злодеянии. Потом она пошла в церковь, чтобы помолиться, и оплакать смерть царя Афридония, и возблагодарить своего Бога за смерть принца Шаркана.

Что же касается убийства Шаркана, то вот что за ним последовало. В тот час, когда оно совершилось, на великого визиря Дандана напала бессонница и беспокойство и он чувствовал такую тяжесть, как если бы весь мир навалился на грудь его. Он решил наконец встать с постели и вышел из палатки, чтобы подышать воздухом; и в то время как он прогуливался, он увидел, уже вдали, отшельника, который быстро удалялся из лагеря. Тогда он подумал: «Принц Шаркан, должно быть, остался один; пойду посидеть подле его постели или поговорить с ним, если он не спит».

Когда визирь Дандан вошел в палатку, первое, что он увидел, была лужа крови на земле; потом он заметил в постели тело и отрезанную голову Шаркана.

Увидев это, визирь Дандан испустил такой громкий и ужасный крик, что разбудил всех спавших, и скоро весь лагерь и все войско были на ногах, так же как и царь Даул Макан, который сейчас же прибежал в палатку. И он увидел визиря Дандана, который плакал подле безжизненного тела брата его, принца Шаркана. Увидев это, Даул Макан воскликнул:

— О Аллах! О, какой ужас! — и упал без чувств.

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что уже близко утро, и со свойственной ей скромностью замолкла.

А когда наступила

СТО ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И увидев это, Даул Макан воскликнул:

— О Аллах! О, какой ужас! — и упал без чувств. Тогда визирь и эмиры собрались вокруг него и стали навевать на него прохладу своими платьями; и наконец Даул Макан пришел в себя и воскликнул:

— О брат мой Шаркан, о величайший из героев! Какой шайтан привел тебя в это непоправимое состояние?

И он залился слезами и зарыдал, так же как и визирь Дандан, и эмиры Рустем и Вахраман, и особенно первый придворный. Но вдруг визирь Дандан увидел письмо, взял его, прочитал царю Даул Макану в присутствии всех собравшихся и сказал:

— О царь, ты видишь теперь, почему вид этого проклятого отшельника внушал мне такое отвращение!

А царь Даул Макан, не переставая плакать, воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Я схвачу эту старуху, и собственной рукой волью в ее влагалище расплавленный свинец, и воткну в нее заостренный клин, а потом повешу ее за волосы и заживо прибью гвоздями к главным воротам Константинии!

Потом Даул Макан устроил торжественные похороны своему брату Шаркану и, идя в погребальном шествии, выплакал все свои слезы и велел похоронить его у подножия холма под большим куполом из алебастра и золота.

Затем в течение многих дней он не переставал плакать, пока наконец сам не сделался похож на тень. Тогда визирь Дандан, подавляя собственную скорбь, пришел к нему и сказал ему:

— О царь, утиши скорбь свою и осуши глаза свои! Разве ты не знаешь, что брат твой находится теперь перед лицом Судьи Справедливого?! И потом, к чему вся эта скорбь о непоправимом, тогда как все предначертано и все должно прийти в свое время?! Поднимись же, о царь, и возьмись за оружие; и подумай о том, чтобы достойно закончить осаду этой столицы неверных, — это будет лучший способ окончательно отомстить за себя!

Но вот в то время как визирь Дандан ободрял царя Даул Макана, прибыл посланец из Багдада и привез Даул Макану письмо от сестры его Нозхату. И суть этого письма состояла в следующем: «Сообщаю тебе, о брат мой, доброе известие! Супруга твоя, молодая раба, зачавшая от тебя, благополучно родила тебе ребенка мужского пола, блистающего красотою, как луна в месяце Рамадане. И я нашла подходящим назвать этого ребенка Канмакан[86]. Ученые и астрономы предсказывают, что дитя это совершит разные достопамятные подвиги, ибо рождение его сопровождалось всевозможными чудесными явлениями.

Я не преминула по этому случаю совершить молитвы и обеты во всех мечетях за тебя, за ребенка и за торжество твое над врагом.

Извещаю тебя также, что все мы находимся в добром здравии, и особенно друг твой, истопник хаммама, который процветает и пользуется всеми совершенствами мира и горячо желает, так же как и все мы, получить какие-нибудь известия о тебе.

В этом году у нас были обильные дожди, и можно надеяться на прекрасный урожай.

И да пребудет над тобой и вокруг тебя мир и всяческое благоденствие!»

Прочитав это письмо, Даул Макан глубоко вздохнул и воскликнул:

— Теперь, о визирь, когда Аллах даровал мне сына Канмакана, скорбь моя смягчилась и сердце мое понемногу оживает. Нам надо подумать о том, чтобы согласно обычаям нашим торжественно закончить траур по моему покойному брату.

А визирь ответил:

— Это справедливо.

И сейчас же он велел разбить большие палатки вокруг могилы Шаркана, где разместились чтецы Корана и имамы; и он велел зарезать множество баранов и верблюдов и разделить мясо их между воинами. И вся эта ночь была проведена в молитве и чтении Корана.

А утром Даул Макан подошел к могиле, в которой покоился Шаркан и которая вся была обтянута драгоценными тканями из Персии и Кашмира, и перед всем войском…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что занимается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Даул Макан подошел к могиле, в которой покоился Шаркан и которая была вся обтянута драгоценными тканями из Персии и Кашмира, и перед всем войском стал проливать обильные слезы и прочел следующие стихи в память покойного:

Проговорив эти стихи, Даул Макан залился слезами, а вместе с ним и все войско излило чувства свои в глубоких вздохах. Тогда подошел визирь Дандан, бросился на могилу Шаркана, облобызал ее и, задыхаясь от слез, прочитал следующие стихи поэта:

И таким образом завершился траур по Шаркану.

Но Даул Макан продолжал грустить о разлуке с братом, тем более что осада Константинии грозила затянуться на долгое время. И вот однажды он открылся визирю Дандану и сказал ему:

— Что мне сделать, о мой визирь, чтобы забыть терзающую меня скорбь и прогнать тоску, которая теснит мне грудь?

Визирь Дандан ответил:

— О царь, я знаю одно только средство против твоих страданий, а именно: рассказать тебе историю из времен тех славных царей, о которых говорится в летописях. И это мне нетрудно: в царствование покойного отца твоего, царя Омара аль-Немана, моя постоянная обязанность состояла в том, чтобы развлекать его по ночам, рассказывая ему какую-нибудь чудесную сказку и читая стихи арабских поэтов или мои собственные сочинения. Итак, сегодня же ночью, когда лагерь заснет, я расскажу тебе, если позволит Аллах, одну историю, которая приведет тебя в такой восторг, что грудь твоя расширится и время осады пройдет для тебя необыкновенно скоро. Я могу тебе теперь же сообщить заглавие ее, вот оно: «История двух влюбленных, Азиза и Азизы».

При этих словах визиря Дандана царь Даул Макан почувствовал, что сердце его забилось от нетерпения, и он мог думать только о том, как бы скорее настала ночь, чтобы услышать обещанную сказку, одно заглавие которой бросало его в трепет удовольствия.

И вот едва только стала спускаться ночь, Даул Макан приказал зажечь все факелы в своей палатке и все фонари в парусинном проходе ее и велел принести подносы с яствами и напитками и лари, нагруженные ладаном, амброй и разными благоухающими веществами; потом он призвал эмиров Вахрамана, Рустема и Тюркаша и старшего придворного, супруга Нозхату. И когда все собрались, он приказал позвать визиря Дандана, а когда тот явился, сказал ему:

— О визирь мой, ночь уже распростерла над нашими головами свое широкое одеяние и распустила власы свои; и мы ждем лишь обещанного тобою рассказа из рассказов, чтобы насладиться им.

Но в эту минуту Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно отложила продолжение своего повествования до следующей ночи.

А когда наступила

СТО СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Так вот, царь Даул Макан сказал визирю Дандану:

— О визирь мой, ночь уже распростерла над нашими головами свое широкое одеяние и распустила власы свои; и мы ждем лишь обещанного тобою рассказа из рассказов, чтобы насладиться им.

И визирь Дандан ответил:

— От всего сердца и как должную тебе честь! И знай, о царь благословенный, что история Азиза и Азизы и всего, что случилось с ними, способна развеять все горести сердца и принести утешение при больших утратах, чем даже утрата Якуба![88] Вот эта история.