Знайте же, о братья мои, что мне было восемь лет, когда началась эта история. Но я уже был весьма опытен в искусстве лгать, и каждый год — и только раз в год — я так лгал торговцу невольниками, что он поджимал свой зад и падал на пол от удивления. Поэтому торговец в конце концов захотел избавиться от меня как можно скорее и передал меня глашатаю и велел ему кричать на базаре:
— Кто хочет купить негритенка с норовом?
И глашатай объезжал со мною все базары и кричал. И вскоре один честный человек из торговцев подошел на базаре к глашатаю и спросил:
— Но какой же норов у этого маленького негра?
Тот ответил:
— Он лжет один раз в год, и больше никогда!
Торговец спросил:
— А какую цену давали за этого негра и за его норов?
— Только шестьсот драхм.
Торговец сказал:
— Я его покупаю. А тебе — двадцать драхм куртажа!
И тут же собрали свидетелей торга, и торг был заключен между глашатаем и торговцем. Тогда глашатай отвел меня в дом моего нового господина, взял плату и куртаж и ушел.
Господин мой одевал меня чисто и в такое платье, которое шло мне, и я оставался у него до конца года без всяких приключений. Но наступил новый год, и обещал он быть благодатным, обещал хорошую жатву и всякое плодородие. Поэтому купцы стали задавать друг другу пиры в садах; каждый по очереди тратился на угощение, пока не наступил черед и моего господина. Тогда господин мой пригласил купцов в сад, находившийся за городом, и велел отнести туда все, что могло быть нужно из яств и напитков; и все сели есть и пить с утра и до полудня. В это время господину моему понадобилась одна вещь, которую он забыл дома, и он сказал мне:
— О невольник, садись на моего мула, поезжай поскорее домой, спроси у госпожи твоей такую-то вещь и возвращайся немедля!
И я повиновался этому приказанию и поспешно направился к дому.
Когда я был уже около него, я принялся громко кричать и ронять крупные слезы; и тотчас же меня окружила толпа жителей нашей улицы и нашего квартала, большие и малые. И женщины высовывались из окон и дверей, и жена моего господина услышала мои крики и в сопровождении дочерей своих отворила мне дверь. И все спрашивали меня о причине такого моего приезда.
Я ответил со слезами:
— Господин мой, находившийся в саду со своими гостями, отлучился на минуту и отошел к стене за своею надобностью. И вдруг стена обрушилась, и господин мой исчез под ее развалинами. Тогда, обезумев от ужаса, я вскочил на мула и поспешил сюда, чтобы известить вас об этом происшествии.
Когда жена и дочери услышали мои слова, они принялись громко кричать, рвать на себе одежду и бить себя по лицу и по голове; и все соседи сбежались и окружили их. Потом жена моего господина, в знак огорчения и как то обыкновенно делается в случаях неожиданной смерти главы дома, стала переворачивать все вверх дном, ломать мебель, бросать ее за окно, разбивать все, что могло быть разбито, разрушать окна и двери. Потом она велела выкрасить все наружные стены голубой краской и налепить на них комки грязи.
И она закричала мне:
— Негодяй Кафур, что же ты не трогаешься с места! Иди же помогай мне разбить эти шкафы, уничтожить всю эту утварь и расколотить этот фарфор!
Тогда я, не ожидая второго зова, бросился со всех ног и принялся все разбивать и портить: шкафы, драгоценную мебель, фарфоровую посуду; я жег ковры, постели, занавеси, дорогие ткани и подушки; покончив со всем этим, я стал разрушать самый дом, потолки и стены и уничтожил все сверху донизу.
И все это время я не переставал плакать и вопить:
— О мой бедный господин! О мой несчастный господин!
После этого моя госпожа и дочери ее сняли с себя покрывала и с открытыми лицами и с распущенными волосами вышли на улицу и сказали мне:
— О Кафур, иди перед нами и показывай нам дорогу и веди нас к тому месту, где господин твой погиб под развалинами, потому что мы должны найти его, чтобы положить его в гроб и принести его домой и устроить приличествующие ему похороны!
Тогда я пошел впереди, не переставая кричать:
— О мой бедный господин!
И все шли за мной, женщины с открытыми лицами, с волосами в беспорядке, с воплями и стонами. И мало-помалу к нам присоединились жители всех улиц, по которым мы проходили: мужчины, женщины, дети, молодые девушки и старухи; и все били себя по лицу и чрезвычайно много плакали. А я забавлялся тем, что заставляю их идти через весь город и по всем улицам; и все прохожие осведомлялись о причине всего этого, и им рассказывали то, что слышали от меня, и тогда они восклицали:
— Один Аллах всесилен и всемогущ!
Между тем некоторые посоветовали жене моего господина отправиться прежде всего к вали и рассказать ему о несчастье. И все пошли к вали; я же говорил им, что пойду вперед в сад, к развалинам, под которыми погиб мой господин.
Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.
Но когда наступила
она сказала:
И говорили мне, о благословенный царь, что евнух Кафар продолжал свой рассказ так:
— Тогда я побежал в сад, а женщины и все остальные отправились к вали и рассказали ему, в чем дело. Тогда вали поднялся и сел на лошадь и взял с собой землекопов, нагруженных инструментами, мешками и корзинами, и все направились к саду, следуя данным мною указаниям.
Я же, с своей стороны, посыпал голову землей, бил себя по лицу и, придя в сад, закричал:
— О моя бедная госпожа! О мои бедные молодые госпожи! О мой бедный господин!
И таким образом вступил я в среду гостей. Когда мой господин увидел меня: с головой, покрытой землей, бьющим себя по лицу и вопящим: «Ах, кто приютит меня теперь? Ах, какая женщина будет так добра ко мне, как моя бедная госпожа!» — он изменился в лице, пожелтел и сказал мне:
— Да что же с тобою, о Кафур? И что же случилось? Скажи!
Я сказал ему:
— О господин мой, когда ты приказал мне ехать к госпоже за той вещью, я нашел дом разрушенным, а госпожу и детей ее погребенными под его развалинами!
И он воскликнул:
— Но разве госпожа твоя не могла спастись?
Я сказал:
— Увы, нет! Никто не мог спастись; и первой погибла моя старшая молоденькая госпожа!
Он сказал мне:
— Но меньшая молодая госпожа, меньшая дочь моя, разве не могла быть спасена?
Я сказал:
— Увы, нет!
Он сказал:
— А мул разве не мог спастись, мул, на котором я обыкновенно езжу?
Я ответил:
— Нет, о господин мой, потому что стены дома и стены конюшни обрушились на все, что было живого в доме, даже на баранов, гусей и кур! И все это обратилось в бесформенную массу и исчезло под обломками. И никого не осталось.
Он сказал мне:
— И даже старшего сына моего?
Я сказал:
— Увы, нет! Нет никого более в живых. И нет более ни дома, ни его обитателей. И даже не осталось следа всего этого. Что касается баранов, гусей и кур, то теперь их, вероятно, поедают кошки и собаки.
Когда господин мой услышал слова мои, свет померк у него в глазах; он потерял всякое чувство и всякую волю; и зашатался он, и мускулы его парализовались, и спина его переломилась. Потом он стал рвать на себе одежду, бороду и срывать с головы тюрбан. И он не переставал действовать таким образом, пока не заметил, что все лицо у него в крови.
И он вскрикивал:
— О дети мои! О жена! Какое бедствие! И какое несчастье может сравниться с моим?
Потом и все знакомые его, купцы, принялись стонать и плакать вместе с ним, чтобы выразить ему свое сочувствие, и также разорвали на себе одежды.
Потом мой господин в сопровождении всех гостей своих вышел из сада, продолжая бить себя большею частью по лицу. И сделался он точно пьяный. Но едва переступил он за ворота сада, как увидел целое облако пыли и услышал громкие и жалобные крики. И скоро заметил он вали и всех его людей, а за ними — женщин его дома, всех жителей своего квартала и всех, кто пристал к ним по пути из любопытства. И все были в слезах, и все стонали.
Прежде всего мой господин встретился лицом к лицу с госпожой, своей супругой, а за нею — со своими детьми. При виде их господин мой остановился как вкопанный и точно сошел с ума; потом он стал смеяться, и все бросились обнимать его, плача и приговаривая:
— О отец наш! Благословен Аллах за твое спасение!
А он им:
— Но сами-то вы как? Здоровы? И что случилось с вами дома?
Жена сказала:
— Благословен Аллах за то, что дал нам увидеть тебя невредимым! Но как же ты успел спастись и без всякой помощи высвободиться из-под развалин? Мы же, как видишь, живы и здоровы. И если бы не ужасное известие, которое привез нам Кафур, ничего не случилось бы и у нас дома!
И он воскликнул:
— Какое известие?
Она отвечала:
— Кафур приехал с непокрытой головой, в разорванной одежде и кричал: «О бедный господин мой! О бедный господин!» Мы же спросили: «Что же случилось, Кафур?» А он: «Господин мой присел около забора за своею надобностью, как вдруг стена обрушилась и заживо похоронила его!»
Тогда господин мой, в свою очередь, сказал:
— Клянусь Аллахом! Но Кафур только что пришел ко мне, крича: «О госпожа моя! О бедные дети господина моего!» И я спросил его: «Что же случилось, о Кафур?» А он: «Моя госпожа только что погибла, и со всеми своими детьми, под развалинами дома!»
Вслед за тем господин мой повернулся в мою сторону и увидел, что я продолжаю посыпать себе голову пылью, стонать, рвать на себе одежду и сбрасывать тюрбан.
Тогда он позвал меня страшным голосом. И я подошел, а он сказал мне:
— Ах ты, негодный раб! Зловещий негр, сын блудницы и тысячи собак! Ах ты проклятый, проклятая порода! Зачем причинил ты нам все эти мучения и учинил всю эту смуту? Но клянусь Аллахом, я накажу тебя так, как ты заслужил, я сдеру кожу с твоего мяса и отделю мясо от твоих костей!
Тогда я без всякого страха сказал ему:
— Клянусь Аллахом! Ты не сделаешь мне ничего, так как купил меня с моим норовом, и притом при свидетелях, и свидетели скажут, что ты знал, что покупал. Следовательно, ты знал, что я лгу каждый год один раз, — так и глашатаи кричали обо мне. Впрочем, я должен предупредить тебя, что все, что я теперь сделал, только половина моей ежегодной лжи и что до окончания года я исполню и другую половину!
При этих словах господин мой воскликнул:
— О гнуснейший из негров! Как?! Все, что ты наделал теперь, только половина?! Вот истинное бедствие! Ступай вон, собака, собачий сын, я прогоняю тебя! Отныне ты свободен!
Я отвечал:
— Клянусь Аллахом! Если ты прогоняешь меня, то я-то не хочу уходить! Я не хочу уходить от тебя до тех пор, пока не выполню второй половины моего обмана. Только после этого ты можешь отвести меня на базар и продать за ту самую цену, за которую купил меня и мой норов. А до тех пор ты не можешь покинуть меня, потому что я не знаю никакого ремесла, которым мог бы себя прокормить. И все, что я говорю тебе, законно и законным образом признано судьями в то время, как ты меня покупал!
Между тем как мы разговаривали таким образом, все пришедшие на похороны стали спрашивать, в чем дело. Тогда им объяснили, а также и вали, и всем купцам, и всем знакомым, что ложь эта — особенность моего характера, и прибавили, что это только половина. При этом объяснении все присутствующие были сильно озадачены и нашли, что и первая половина слишком велика. И они проклинали меня и ругали меня напропалую.
Но я стоял, смеялся и говорил:
— Как же можно упрекать меня, коль скоро меня купили с заведомым норовом?
Скоро мы пришли на ту улицу, где жил мой господин, и он удостоверился, что дом его обращен в груду развалин, и узнал, что я всего более содействовал его разрушению и что я перебил много дорого стоивших вещей.
А супруга его сказала:
— Это Кафур переломал мебель, разбил вазы и фарфор и все перепортил!
И господин мой еще более взбесился и сказал:
— В жизнь мою не видел я такого сына ублюдка, как этот негодный негр! И он еще уверяет, что это только половина лжи! Чем же была бы полная ложь? В таком случае это было бы разрушение целого города или двух городов!
Затем он потащил меня к вали, который велел отсчитать мне столько палок, что я лишился чувств и упал в обморок.
Пока я находился в таком состоянии, привели цирюльника с инструментами, и он оскопил меня и прижег рану каленым железом. И, очнувшись, я убедился, что буду евнухом до конца своих дней.
Тогда господин мой сказал мне:
— Как ты жег мое сердце, пытаясь отнять у него то, что для него всего дороже, так и я жгу твое сердце, отнимая у тебя то, что тебе всего дороже!
Потом он повел меня на базар и продал гораздо дороже того, за что купил, так как я, сделавшись евнухом, поднялся в цене.
С той поры я постоянно сеял смуту и раздор во всех домах, куда меня брали в качестве евнуха; и я все время переходил от одного господина к другому, от одного эмира к другому эмиру, от одного именитого к другому именитому, пока не сделался собственностью самого эмира всех правоверных. Но я теперь совсем не тот, и силы мои уменьшились после кастрации.
Такова, о братья мои, причина моей кастрации и того, что я теперь такой, какой я есть.
Я закончил. Уассалам!
Выслушав рассказ товарища своего Кафура, оба негра стали смеяться над ним и сказали:
— Ты ловкий плут и сын плута! И твоя ложь была поистине ужасная ложь!
Потом третий негр, которого звали Бакитой, заговорил в свою очередь и, обращаясь к товарищам, сказал: