Знайте же, о братья мои, что мне едва исполнилось пять лет, когда торговец невольниками взял меня и увез из моего края сюда, в Багдад. И продал он меня одному военному, во дворец. У этого человека была дочь, в то время трехлетняя девочка. Меня воспитывали вместе с ней; мною забавлялись все в доме, когда я играл с этой девочкой, танцевал для нее смешные танцы и пел песни, которые знал; и все любили маленького негритенка.

И росли мы так вместе, и исполнилось мне наконец двенадцать лет, а девочке — десять. И продолжали оставлять нас вместе и не разлучали нас. И вот однажды, когда я нашел ее одну в уединенном месте, я подошел к ней, как и всегда.

Как раз в то время девочка только что приняла ванну в хаммаме; от нее еще издали распространялось благоухание, и она была прелестна и вся сияла; а лицо ее было как луна в четырнадцатую ночь. Увидев меня, она подбежала, и мы принялись играть, резвиться и делать тысячу маленьких глупостей; и она кусала меня, а я царапал ее, и она щипала меня, и я тоже, так что через некоторое время мой маленький зебб поднялся и раздулся, став похожим на огромный ключ, и он заметно выступал из-под моего платья. Тогда девочка рассмеялась и набросилась на меня. Она опрокинула меня на спину и принялась хлопать себя по животу, а потом стала меня ласкать и гладить и в конце концов вытащила мой распухший зебб. Она обхватила его рукой и стала тереть им свои трусы между ног. От этой кутерьмы мое возбуждение усилилось и стало таким, что я сжал девочку в объятиях, а она тоже обняла меня изо всей силы, повиснув у меня на шее.

И вот — сам не знаю как — мой зебб, ставший твердым, как железо, пронзил ее трусы, проник между ее губами и в один миг лишил ее девственности. И когда дело было закончено, девочка снова принялась смеяться и обнимать и ласкать меня, но я остолбенел, ужасаясь того, что сделал, и, вырвавшись из ее объятий, убежал и спрятался у одного из друзей своих, молодого негра.

Что же касается девочки, то она вернулась домой; и вскоре мать заметила ее измятое платье и порванные трусы. Тогда она громко вскрикнула, осмотрела то, что находилось между бедер девочки, и увидела то, что увидела. И упала она навзничь и лишилась чувств от волнения и гнева.

Но она пришла в себя, а так как ничего поправить было нельзя, то она скоро успокоилась и предприняла всякие предосторожности, чтобы уладить все и скрыть случившееся от мужа своего, отца девочки. И это ей удалось; два месяца ждала она терпеливо, и за это время узнала, кто виновник; но продолжала ласкать меня и делать мне маленькие подарки, чтобы заставить меня вернуться в дом моего хозяина. И когда я вернулся, они продолжали молчать о случившемся и скрывать все от отца, который наверное убил бы меня, но никто в доме не желал мне такого зла, потому что все они очень любили меня.

По прошествии двух месяцев матери удалось обручить девочку с одним молодым цирюльником, который работал на отца и потому часто бывал у него в доме. И она сделала приданое на собственные деньги и много заботилась об этом. Потом стали думать и о свадьбе. Тогда-то и привели молодого цирюльника с инструментами; меня схватили, цирюльник обвязал мне мошонку и разом отрезал оба моих яйца, и в результате я стал евнухом. Свадьба состоялась, и меня сделали евнухом при моей молодой госпоже, и с той поры я должен был сопровождать ее повсюду: на базар, в гости, в родительский дом. И мать так ловко устроила все, что никто ничего не узнал: ни молодой муж, ни родные, ни друзья.

И чтобы заставить приглашенных поверить, что ее дочь — девственница, мать зарезала голубя и окрасила его кровью рубашку новобрачной и по обычаю велела передавать эту рубашку из рук в руки к концу ночи между приглашенными на свадьбу женщинами, которые плакали от умиления.

И с этих пор я жил в доме моей молодой госпожи и супруга ее, цирюльника. И таким образом, я мог безнаказанно и без помех наслаждаться сколько мог красотою и совершенством ее прелестного тела. Ведь хотя я утратил оба моих яйца, мой зебб остался при мне. Потому я мог без риска продолжать целовать мою госпожу и обладать ею до самой ее смерти. А когда умер ее муж и ее родители, я перешел в собственность казны и сделался одним из придворных евнухов.

Таким-то образом я и стал вашим товарищем, братья мои.

Тут негр Сауаб замолчал, и второй негр, Кафур, начал так: