– Chère мадам! – Пуаро поклонился и преподнес миссис Оливер букет, подобранный в лучшем викторианском стиле.

– Мосье Пуаро! Право, очень-очень мило с вашей стороны, и, знаете, он чем-то на вас похож. Мои цветы всегда какие-то растрепанные! – Она взглянула на вазу с довольно-таки буйными хризантемами и снова посмотрела на тесно прижатые друг к другу чинные розовые бутоны. – И как мило, что вы пришли навестить меня.

– Я пришел, мадам, поздравить вас с выздоровлением.

– Да, – сказала миссис Оливер, – кажется, я выздоровела. – Она осторожно покачала головой. – Но головные боли у меня еще бывают. Тяжелые.

– Вы же помните, мадам, я предупреждал вас не предпринимать ничего опасного.

– Не совать свой нос куда не следует, иными словами. А я, видимо, сунула. – Помолчав, она добавила: – Я чувствовала присутствие чего-то злого и безжалостного. Мне было страшно, но я говорила себе, что бояться глупо, потому что чего, собственно, бояться? То есть я же в Лондоне. В самом его сердце. Вокруг люди. То есть я спрашивала себя: чего же мне бояться? Ведь я же не в дремучем лесу?

Пуаро внимательно взглянул на нее. Действительно ли миссис Оливер ощущала этот нервный страх, действительно ли она подозревала о близости чего-то злого и безжалостного, испытывала пугающее предчувствие, что кто-то или что-то ей угрожает? Или она сочинила все это задним числом? Он знал по опыту, как часто это бывает. Бесчисленные клиенты говорили ему примерно теми же словами: «Меня угнетало чувство, что тут что-то не так. Что рядом таится зло. Что неминуемо произойдет что-то страшное». А на самом деле ничего подобного они не испытывали. Что, собственно, за человек миссис Оливер? Он взвешивающе оглядел ее. По собственному убеждению, миссис Оливер отличалась необыкновенной интуицией. Одно интуитивное прозрение сменялось другим с поразительной быстротой, и миссис Оливер оставляла за собой право гордиться тем, которое более или менее сбывалось.

Но, с другой стороны, ведь ощущаешь вместе с собакой или кошкой неясную тревогу перед грозой, ощущаешь, будто что-то не так, хотя и не знаешь, что именно.

– Когда точно вы почувствовали этот страх?

– Когда свернула с магистрали, – ответила миссис Оливер. – До того момента все было нормально и очень увлекательно... да, я получала большое удовольствие, хотя и злилась, когда выяснилось, как трудно вести слежку на самом деле. – Она помолчала. – Просто веселая игра. И вдруг это перестало быть игрой – вокруг какие-то проулки и закоулки, обветшалые дома, закрытые склады, расчищенные под застройку пустыри... Ну, не знаю. Не могу объяснить. Но все стало другим. Как во сне. Понимаете? Начинается сон с того, что вы, скажем, на званом вечере, и вдруг вы уже в джунглях или еще где-то, и все кругом такое зловещее!

– В джунглях? – повторил Пуаро. – Очень интересно, что вы употребили это сравнение. Значит, у вас было ощущение, словно вы в джунглях и боитесь павлина?

– Ну, по-моему, его я не боялась. В конце-то концов, павлин – вполне безобидное существо. Это... В общем, я его окрестила Павлином, потому что у него такой декоративный вид. Павлины же очень декоративны, верно? И этот жуткий мальчишка тоже декоративен.

– И до того, как вас ударили по затылку, у вас не было ощущения, что за вами следят?

– Нет. Нет, ни малейшего, но тем не менее я убеждена, что дорогу он мне объяснил неправильно.

Пуаро кивнул, о чем-то размышляя.

– И, естественно, ударил меня Павлин, – сказала миссис Оливер. – Кто же еще мог это сделать? Чумазый мальчишка в засаленном костюме из кожи? От него скверно пахло, но ничего угрожающего в нем не было. И уж тем более не расслабленная Фрэнсис, как бишь ее там? Она возлежала на ящике, разметав черные волосищи по всему помещению. Прямо как киноактриса, не помню только какая.

– Вы говорите, что она позировала?

– Да. Только не Павлину, а Чумазому. Не помню, вы ее видели?

– Пока еще не имел удовольствия. Если это удовольствие.

– Ну, в богемном стиле она даже очень недурна. Дико накрашена. Мертвенно-белое лицо, обилие туши и, естественно, свисающие на лицо волосы. Работает в художественной галерее, так что, видимо, позировать всем этим битникам для нее вполне естественно. Не понимаю я этих девиц! Ну, как они могут? Возможно, она влюблена в Павлина. Нет, вероятнее, в Чумазого. Тем не менее я как-то не представляю, чтобы оглушила меня она.

– Я предполагаю еще одну возможность. Кто-то мог заметить, что вы выслеживаете Дэвида, и сам начал вас выслеживать.

– Кто-то заметил, что я иду за Дэвидом, и пошел за мной?

– Или кто-то уже прятался на складе, потому что интересовался теми же людьми, которыми заинтересовались вы.

– А ведь верно, – сказала миссис Оливер. – Кто бы они могли быть?

– В том-то и дело! – досадливо вздохнул Пуаро. – Запутано, чрезвычайно запутано. Слишком много людей, слишком много привходящих обстоятельств. Все как в тумане. Я ничего ясно не различаю. Вижу только девочку, которая сказала, что, может быть, совершила убийство! Вот все, из чего мне дано исходить, и вы знаете, что даже это запутано.

– В каком смысле запутано?

– Рассудите сами.

Способностью рассуждать миссис Оливер особенно не блистала.

– Вы всегда ставите меня в тупик! – пожаловалась она.

– Я упомянул убийство. Но какое именно убийство?

– Ну, убийство мачехи, я полагаю.

– Но ведь мачеху никто не убил. Она жива.

– Нет, с вами с ума сойдешь! – сказала миссис Оливер.

Пуаро выпрямился в кресле, сложил кончики пальцев и приготовился – во всяком случае, так показалось миссис Оливер – пройтись на ее счет.

– Вы отказываетесь рассуждать, – сказал он. – Но без этого мы не продвинемся ни на шаг.

– Рассуждать я не хочу. А хочу узнать, что вы сделали, пока я лежала в больнице. Ведь ничего не сделать вы не могли. Так что же?

Пуаро пропустил ее требование мимо ушей.

– Мы должны начать с самого начала. Однажды вы мне позвонили. Я был расстроен. Да, признаюсь, я был расстроен. Мне сказали нечто, весьма меня ранившее. Вы, мадам, были сама доброта. Вы меня утешали, вы меня ободряли. Вы угостили меня восхитительной tasse de chocolat[88]. Более того: вы не только предложили помочь мне – вы мне помогли! Вы помогли мне найти навестившую меня девочку, которая сказала, что, кажется, совершила убийство. Так спросим себя, мадам, что это за убийство? Кого убили? Где убили? Почему убили?

– Ах, да перестаньте! – воскликнула миссис Оливер. – Из-за вас у меня опять голова заболела, а это мне вредно.

– И вообще, есть у нас убийство? – неумолимо продолжал Пуаро. – Вы сказали: мачеха, но я ответил, что она жива, и следовательно, убийства нет. Но убийству следует быть. И вот я задаю вопрос: кто умер? Ко мне приходят и говорят про убийство. Убийство, совершенное где-то и каким-то способом. Но я не могу отыскать это убийство, и не надо говорить, как вы намерены, что тут вполне годится и покушение на убийство Мэри Рестарик. Эркюля Пуаро это не удовлетворяет.

– Право, не понимаю, чего еще вам нужно, – сказала миссис Оливер.

– Мне нужно убийство, – сказал Эркюль Пуаро.

– Как это у вас кровожадно звучит!

– Я разыскиваю убийство и не могу найти убийство. Это нестерпимо, и я прошу вас поразмыслить вместе со мной.

– Меня осенила великолепная мысль, – сказала миссис Оливер. – Что, если Эндрю Рестарик убил свою первую жену перед тем, как он в такой спешке отправился в Южную Африку? Вам такая возможность в голову приходила?

– Естественно, нет, – негодующе возразил Пуаро.

– А вот мне пришла, – сказала миссис Оливер. – Получается очень мило. Он был влюблен в ту, другую, и, как Криппен, хотел бежать с ней, а потому убил первую, и никто даже не заподозрил.

Пуаро испустил мученический вздох.

– Но его жена умерла через двенадцать лет после его отъезда в Южную Африку, и его дочь не могла быть замешана в убийстве собственной матери в пятилетнем возрасте.

– Она могла дать ей не то лекарство, или Рестарик просто заявил, будто она умерла. В конце-то концов, нам же неизвестно, что она действительно умерла.

– Мне известно, – возразил Эркюль Пуаро. – Я навел справки. Первая миссис Рестарик умерла четырнадцатого апреля шестьдесят третьего года.

– Откуда вы знаете?

– Я поручил кое-кому проверить факты. Умоляю вас, мадам, не строить столь поспешно столь невозможные предположения.

– А я считаю, что это как раз очень остроумно, – упрямо ответила миссис Оливер. – В своем романе я все так бы и устроила. И убила бы у меня девочка. Не преднамеренно, а потому что папа поручил ей дать маме выпить лекарство, настоянное на ягодах самшита.

– Nom d'un nom d'un nom! – воскликнул Пуаро.

– Ну, ладно, ладно, – сказала миссис Оливер. – Излагайте по-своему.

– Увы! Мне нечего излагать. Я ищу убийство – и не нахожу его.

– Даже после того, как Мэри Рестарик почувствовала себя плохо, и легла в больницу, и почувствовала себя лучше, и вернулась домой и снова почувствовала себя плохо? Да если бы хорошенько поискать, так, без всяких сомнений, нашли бы мышьяк или еще какой-то яд, припрятанный Нормой.

– Именно мышьяк и нашелся.

– Нет, право, мосье Пуаро, чего вам еще нужно?

– Мне нужно, чтобы вы больше обращали внимание на смысл слов. Эта девочка точно повторила мне то, что перед этим сказала Жоржу, когда он открыл ей дверь. Она ни в том, ни в другом случае не сказала: «Я пыталась убить одного человека» или «Я пыталась убить мою мачеху». В обоих случаях она говорила о том, что уже было совершено, о том, что уже случилось. Несомненно случилось. В прошедшем времени.

– Я отступаюсь, – сказала миссис Оливер. – Вы просто не желаете верить, что Норма покушалась на жизнь мачехи.

– Но нет же! Я считаю вполне возможным, что Норма могла покуситься на жизнь мачехи. Вполне вероятно, так и произошло – психологически такая возможность согласуется с ее расстроенным душевным состоянием. Но это не доказано. Согласитесь, спрятать мышьяк среди вещей Нормы мог кто угодно. Даже отец.

– По-моему, вы твердо убеждены, что женщин в первую очередь убивают их мужья.

– Обычно муж кажется наиболее вероятной возможностью, а потому с него и начинаешь, – сказал Пуаро. – Могла это сделать и Норма, а также кто-нибудь из слуг, или секретарша сэра Родерика, или сэр Родерик, или даже сама миссис Рестарик.

– Вздор! С какой стати?

– Какие-то причины у нее могут быть. Довольно проблематичные, но не выходящие за грань вероятия.

– Однако, мосье Пуаро, нельзя же подозревать всех!

– Mais oui, можно. Я подозреваю всех. Сначала я подозреваю, потом ищу причины.

– Но какая причина может быть у бедной иностранной девочки?

– Все зависит от того, чем она занимается в этом доме, зачем приехала в Англию, и еще от очень многого.

– Нет, вы сошли с ума!

– Или Дэвид. Ваш Павлин.

– Ну, уж это очень натянуто. Дэвида там не было. Он и близко к дому не подходил.

– О нет, подходил – и очень близко. В тот день, когда я там был, он разгуливал по коридорам.

– Но яда в вещи Нормы все-таки не подбрасывал!

– Откуда вы знаете?

– Но она и этот жуткий мальчик влюблены друг в друга.

– Согласен, что со стороны это выглядит так.

– Нет, вы всегда нарочно создаете трудности, – пожаловалась миссис Оливер.

– Отнюдь. Трудности создавались для меня. Мне нужна информация, и получить ее я могу только от одного человека. А он исчез.

– Вы говорите о Норме?

– Да, я говорю о Норме.

– Но ведь она не исчезла. Мы же ее нашли – вы и я.

– Она ушла из кафе и вновь исчезла.

– И вы позволили ей уйти? – с горьким упреком сказала миссис Оливер.

– Увы!

– Вы позволили ей уйти? И даже не пытались снова ее отыскать?

– Последнего я не говорил.

– Но пока еще не нашли! Мосье Пуаро, вы меня правда очень разочаровали!

– Есть во всем этом система, – произнес Эркюль Пуаро задумчиво. – Да, система есть. Но не хватает одного-единственного факта, и все рассыпается. Вы видите, не правда ли?

– Нет, – ответила миссис Оливер, у которой разваливалась голова.

Пуаро продолжал говорить, больше для себя, чем для своей слушательницы, – впрочем, нельзя сказать, что миссис Оливер его слушала: она кипела негодованием против Пуаро и даже подумала, что девочка, Норма, была права и Пуаро действительно слишком уж стар! Она отыскала ее для него, позвонила загодя, чтобы он успел вовремя, а сама отправилась выслеживать Павлина. Девочку она оставила на Пуаро – и что же! Пуаро ее потерял. Как ни взглянуть, Пуаро ничего полезного не сделал, ни в каком отношении. Нет, она в нем разочаровалась. Когда он кончит, она ему снова это выскажет.

Пуаро невозмутимо и методично объяснял, что он подразумевал под системой.

– Всё соединяется в звенья, в том-то и трудность. Одно смыкается с другим, и тут оказывается, что оно смыкается с чем-то еще и находится вне системы. Но оно вовсе не вне. И втягивает все новых людей в круг подозреваемых. Подозреваемых в чем? Опять-таки неизвестно. Мы начали с девочки, и в паутине систем, противоречащих одна другой, я должен искать ответ на самый важный из вопросов: что она – жертва и ей грозит опасность? Или она очень хитра? И сознательно создает то впечатление, какое хочет создать ради каких-то своих целей? Можно истолковать и так и эдак. Мне требуется еще только одно! Какое-либо точное указание, и оно есть. Я уверен, что где-то оно есть.

Миссис Оливер рылась у себя в сумочке.

– Не понимаю, почему мой аспирин всегда куда-то девается, когда я его ищу, – произнесла она с досадой.

– У нас есть одна система сцепленных звеньев: отец, дочь, мачеха. Их жизни взаимосвязаны. У нас есть престарелый дядюшка, легкий маразматик, у которого они живут. У нас есть Соня. Она связана с дядюшкой. Она выполняет его поручения. У нее приятные манеры, привлекательная наружность. Он от нее в восторге. У него, скажем, к ней слабость. Но какова ее роль в доме?

– Наверное, хочет научиться толком говорить по-английски, – вставила миссис Оливер.

– Она встречается с сотрудником рутландского посольства... в садах Кью. Встречается с ним там, но не разговаривает. Оставляет на скамье книгу, а он ее забирает...

– О чем вы? – спросила миссис Оливер.

– Есть ли здесь какая-нибудь связь с той системой? Это нам пока еще неизвестно. На первый взгляд маловероятно, но в действительности, возможно, и очень большая. Вдруг Мэри Рестарик, сама того не зная, случайно наткнулась на что-то опасное для этой девушки?

– Только не говорите мне, будто тут замешан еще и шпионаж!

– Я этого не говорю, а только взвешиваю возможности.

– Но вы же сами сказали, что сэр Родерик в маразме.

– В маразме он или нет, роли не играет. В дни войны он занимал важный пост. Через его руки проходили важные документы. Ему писали важные письма – письма, которые он получил разрешение хранить у себя, когда они утратили важность.

– Так война же кончилась сто лет назад!

– Совершенно справедливо. Но с прошлым, пусть и столетней давности, не всегда удается покончить. Возникают новые союзы. Произносятся речи: от чего-то отрекаются, что-то отрицают, лгут по-всякому о чем-то еще. И, предположим, существуют письма или еще какие-то документы, которые могут представить некую именитую персону в совсем ином свете. Нет, никаких фактов я вам не сообщаю, пожалуйста, поймите. А только выдвигаю предположения. Предположения, опирающиеся на известные мне ситуации в прошлом. Вполне возможно, что некоторые письма или документы необходимо уничтожить... или с выгодой передать какому-нибудь иностранному правительству. Кто лучше подходит для выполнения подобной задачи, чем очаровательная девушка, которая помогает обремененному годами государственному мужу собирать и систематизировать материалы для мемуаров? Кто сейчас не пишет мемуаров! Им нет никакого удержу. Предположим, мачеха получает небольшое добавление в свой суп в тот день, когда услужливая секретарша, она же иностранная домашняя прислуга, готовит обед? И предположим, она же устраивает так, что подозрение падает на Норму!

– Ну и ум у вас! – заметила миссис Оливер. – Просто какие-то кренделя выделывает. Я хочу сказать, что все это, вместе взятое, никак произойти не могло.

– В том-то и соль. Слишком много разных систем. Какая отвечает требованиям? Эта девочка, Норма, уезжает из дома и поселяется в Лондоне. Она, как вы мне сообщили, живет третьей в квартире с двумя другими девушками. Опять-таки что-то начинает складываться в какую-то систему. Остальные две ей совсем чужие. Но что же я узнаю? Клодия Рис-Холланд – личная секретарша отца Нормы Рестарик. Еще звено. Что это – случайность? Или частица системы? Вторая, узнаю я от вас, позирует как натурщица и знакома с молодым человеком, которого вы называете Павлином и в которого влюблена Норма. Снова звено. Еще звенья. А какую роль Дэвид – Павлин – играет во всем этом? Любит ли он Норму? Как будто да. Ее родителям это очень не нравится, что, впрочем, только естественно.

– А странно, что Клодия Рис-Холланд оказалась секретаршей Рестарика, – задумчиво произнесла миссис Оливер. – Насколько я могу судить, она великолепно справляется со всем, за что бы ни взялась. Может быть, это она выбросила женщину из окна на седьмом этаже?

Пуаро медленно повернулся к ней всем телом.

– Что вы сказали? – спросил он напряженно. – Что вы сказали?

– Ну, кто-то из жильцов дома... Я даже фамилии ее не знаю, но она выпала из окна – или выбросилась. Из окна седьмого этажа. И разбилась насмерть.

– И вы мне ни слова не сказали? – с упреком произнес Пуаро голосом, который повысился на два тона и стал суровым.

Миссис Оливер посмотрела на него с изумлением.

– Я не понимаю, о чем вы?

– О чем я? О смерти, вот о чем. Я прошу вас рассказать мне о смерти. А вы говорите, что никаких смертей не было. Вам на память приходит только попытка отравления. А смерть есть. Смерть в... как называются эти корпуса?

– Бородин-Меншенс.

– Да-да. А когда это случилось?

– Самоубийство? Или что это было? По-моему... да... по-моему, за неделю до того, как я там побывала.

– Великолепно. А как вы о нем узнали?

– Мне сказал молочник.

– Молочник, bon Dieu![89]

– Ну, он просто был в разговорчивом настроении, – объяснила миссис Оливер. – В сущности, очень печально. Случилось это среди бела дня, вернее, рано утром, если не ошибаюсь.

– Как ее звали?

– Понятия не имею. По-моему, он ее никак не называл.

– Молодая, пожилая, старая?

– Ну-у... – Миссис Оливер напрягла память. – Прямо он ее возраста не упомянул. Около пятидесяти, вот что он, кажется, сказал.

– Так-так. Знакомая их всех или одной из них?

– Откуда я знаю? Никто про это ничего не говорил.

– А вы не подумали сказать мне!

– Нет, право же, мосье Пуаро, я не вижу, какое это может иметь отношение к делу... Ну, наверное, может, но никто ничего такого не говорил и не вспоминал.

– Но это же звено! Есть эта девочка, Норма, и она живет в доме, и там кто-то кончает с собой (насколько я понял, таково общее впечатление). То есть какая-то женщина выбрасывается или падает из окна седьмого этажа и разбивается насмерть. А дальше? Несколько дней спустя эта девочка, Норма, услышав, как вы говорили про меня, является ко мне и говорит, что боится, не совершила ли она убийства. Да, видимо, вот оно – мое искомое убийство.

Миссис Оливер хотела было сказать «вздор», но не решилась. Хотя и осталась при своем мнении.

– Следовательно, вот тот факт, которого мне не хватало. И он свяжет все воедино! Да-да. Я пока еще не знаю, как именно, но это так. Мне надо подумать. Мне необходимо подумать. Я должен вернуться домой и думать, думать, пока все звенья медленно не образуют единого целого. Ведь это звено, несомненно, центральное, которое их все и соединяет... Да! Наконец-то! Наконец-то я пойму, как мне следует действовать. – Он встал, добавил: – Adieu, chère[90] мадам! – и поспешил вон из комнаты.

Миссис Оливер дала волю своим чувствам.

– Вздор! – объявила она пустой комнате. – Полнейший вздор! Четыре таблетки аспирина разом – это ничего или все-таки многовато?