Эндрю Рестарик выписывал чек, слегка морщась.

Кабинет у него был большой, великолепно обставленный в обычном стиле преуспевающих дельцов. Мебель и все прочее остались от Саймона Рестарика, и Эндрю Рестарик почти ничего менять не стал, только убрал две картины, а на их место повесил собственный портрет, который привез из загородного дома, и вид Столовой горы. Эндрю Рестарику было под пятьдесят, и он начинал грузнеть. Однако по сравнению с человеком на пятнадцать лет моложе, который смотрел с портрета над ним, он изменился относительно мало: тот же тяжелый подбородок, те же плотно сжатые губы и чуть приподнятые насмешливые брови. Человек не слишком оригинальной внешности, скорее вполне заурядной и в эту минуту далеко не счастливый.

В дверях кабинета возникла секретарша. Он вопросительно посмотрел на нее, но она подошла вплотную к столу, прежде чем сказать:

– Какой-то мосье Эркюль Пуаро. Настаивает, что вы назначили ему встречу, хотя у меня нигде не записано.

– Мосье Эркюль Пуаро? – Что-то знакомое, но почему, он вспомнить не сумел и покачал головой. – Представления не имею, хотя фамилию, видимо, слышал. Как он выглядит?

– Низенький. Иностранец, француз, по-моему. С необыкновенными усами.

– Ах да! Мэри именно так его и описала. Он нанес визит старику Родди. Но никакой встречи я ему не назначал.

– По его словам, вы ему написали.

– Абсолютно не помню, даже если и написал. Может быть, Мэри... Ну да неважно. Пригласите его войти. Пожалуй, следует разобраться.

Несколько секунд спустя Клодия Рис-Холланд вернулась, пропуская вперед себя низенького человека с яйцеобразной головой, огромными усами, узкими лакированными туфлями, дышащего тихим самодовольством, – все это точно соответствовало рассказу его жены.

– Мосье Эркюль Пуаро, – сказала Клодия Рис-Холланд и вышла, а Эркюль Пуаро направился к письменному столу, из-за которого уже вставал Эндрю Рестарик.

– Мосье Рестарик? Эркюль Пуаро к вашим услугам.

– Да-да. Жена говорила, что вы навестили нас... вернее, моего дядю. Чем могу служить?

– Я являюсь к вам в ответ на ваше письмо.

– Какое письмо? Я вам не писал, мосье Пуаро.

Пуаро посмотрел на него с недоумением, затем вынул из кармана лист, развернул его, пробежал взглядом и с поклоном протянул через стол.

– Убедитесь сами, мосье.

Рестарик уставился на письмо. Оно было напечатано на его собственной бумаге, а ниже стояла его подпись, написанная чернилами.

«Уважаемый мосье Пуаро!

Я был бы весьма обязан, если бы вы побывали у меня по вышеуказанному адресу, как только вам будет удобно. Судя по словам моей жены, а также справкам, которые я навел в Лондоне, если вы согласитесь принять щекотливое поручение, на вас можно положиться во всех отношениях.

Искренне ваш,

Он спросил резко:

– Когда вы его получили?

– Сегодня утром. В настоящий момент я не занят и потому приехал.

– Совершенно непонятная вещь, мосье Пуаро. Я этого письма не писал.

– Вы его не писали?

– Нет. И подпись у меня совсем другая. Вот посмотрите сами. – Он обвел взглядом стол, словно в поисках образчика своей подписи, и автоматически повернул к Пуаро чековую книжку, на которой только что расписался. – Видите? Росчерк в письме совсем другой.

– Но это поразительно, – сказал Пуаро. – Просто поразительно. Кто же тогда написал письмо?

– Я и сам хотел бы знать.

– А ваша супруга... простите... не могла?..

– Нет, нет. С какой стати? Да и зачем бы Мэри поставила мою подпись? Но в любом случае она прежде рассказала бы мне, предупредила бы о вашем визите.

– Значит, у вас нет никакого представления, кто мог бы отправить мне это письмо?

– Ни малейшего.

– И вы не знаете, мистер Рестарик, в чем именно заключается дело, ради которого вы, как указано в письме, якобы хотели заручиться моими услугами?

– Ну откуда же мне знать?

– Прошу прощения, – сказал мосье Пуаро, – но вы не дочитали письма. Там после подписи есть еще маленький постскриптум.

Рестарик перевернул лист другой стороной и прочел машинописные строчки:

«Дело, о котором я хотел бы посоветоваться с вами, касается моей дочери Нормы».

Рестарик переменился в лице, его брови сдвинулись.

– А, вот что! Но откуда же... Кто стал бы вмешиваться?.. Кому об этом может быть известно?

– Не уловка ли это, чтобы подвигнуть вас обратиться ко мне? Какой-нибудь ваш друг из самых лучших побуждений? Вы действительно не представляете себе, кто может быть автором письма?

– Не представляю.

– И у вас нет никаких неприятностей из-за одной из ваших дочерей? Из-за вашей дочери Нормы?

Рестарик сказал медленно:

– У меня действительно есть дочь, которую зовут Норма. Моя единственная дочь... – При последних словах его голос изменился.

– И у нее какие-то неприятности? Она попала в беду?

– Нет, насколько мне известно.

Но ответил он не сразу.

Пуаро наклонился к нему через стол.

– Мне кажется, это не совсем так, мистер Рестарик. Мне кажется, у вашей дочери есть какие-то неприятности. Возможно, серьезные.

– Почему вы так думаете? Вам кто-нибудь что-нибудь об этом говорил?

– Я исхожу исключительно из вашей интонации, мосье. К тому же в наши дни у многих людей, – продолжал Эркюль Пуаро, – очень много тревог из-за дочерей. Милые барышни обладают удивительным талантом навлекать на себя всяческие неприятности и беды. Не исключено, что и в вашем случае так.

Несколько секунд Рестарик молча барабанил пальцами по столу.

– Да, я тревожусь за Норму, – сказал он наконец. – Она трудная девочка. Нервная, истеричная. Я... к несчастью, я плохо ее знаю.

– Без сомнения, какой-нибудь молодой человек?

– В определенной мере, но тревожит меня не только он. По-моему... – Он внимательно посмотрел на Пуаро. – Я могу положиться на вашу сдержанность?

– Залогом тому моя профессия.

– Видите ли, вопрос в том, как найти мою дочь.

– Простите?

– В прошлую субботу она, по обыкновению, приехала в наш загородный дом. А в воскресенье вечером уехала назад в Лондон, где живет в квартире с еще двумя девушками, но теперь я узнал, что там она не появилась. Значит, она... поехала куда-то еще.

– Иными словами, она исчезла бесследно?

– Ну, это звучит слишком уж мелодраматично, хотя, по сути, и так. Полагаю, что есть какое-то нормальное объяснение, но... у всякого отца, мне кажется, сердце было бы не на месте. Видите ли, она не предупредила своих сожительниц и не позвонила.

– И они встревожились?

– Нет, не сказал бы. По-моему... ну... по-моему, они принимают такие вещи как нечто само собой разумеющееся. Девушки ведь теперь пошли очень самостоятельные. Куда больше, чем пятнадцать лет назад, когда я уехал из Англии.

– Но молодой человек, которого вы не одобряете? Она не могла уехать с ним?

– От души надеюсь, что нет. Не исключено, но не думаю... моя жена не думает, что она так поступила. Вы же, если не ошибаюсь, видели его в тот день, когда навестили моего дядю...

– А, да! Мне кажется, я представляю, о каком молодом человеке вы говорите. Бесспорно, очень красивый молодой человек, но не из тех, которые нравятся отцам. Я заметил, что ваша супруга тоже не очень довольна.

– Моя жена убеждена, что в тот день он пробрался в дом, надеясь остаться незамеченным.

– Быть может, он осведомлен, что там ему рады не будут?

– Более чем осведомлен, – сказал Рестарик сухо.

– Но в таком случае не считаете ли вы тем более вероятным, что ваша дочь могла поехать к нему?

– Не знаю, не знаю. Я так не думал... вначале.

– В полицию вы не обращались?

– Нет.

– Если кто-то вдруг исчезнет, разумнее всего поставить в известность полицию. Они тоже умеют молчать, и у них в распоряжении есть средства, недоступные частным лицам вроде меня.

– Я не хочу приплетать сюда полицию. Речь же идет о моей дочери, как вы не понимаете! О моей дочери! Если она решила убе... уехать на короткое время, не сообщив нам, это ее дело. Оснований полагать, что ей грозит какая-то опасность, нет ни малейших. Мне... мне просто бы хотелось знать, где она. Для моего собственного спокойствия.

– Может быть, мистер Рестарик (надеюсь, я не слишком злоупотребляю вашей любезностью), что ваша тревога за вашу дочь объясняется не только этим?

– С чего вы взяли?

– Ну, в наши дни в том, что девушки уезжают на несколько дней, не предупредив родителей или подруг, с которыми живут в одной квартире, ничего необычного нет. И я полагаю, тревожитесь вы только потому, что тут замешано что-то еще.

– Что же, в чем-то вы, возможно, и правы. Но... – Он посмотрел на Пуаро с сомнением. – Очень нелегко говорить о подобных вещах с посторонними.

– Наоборот, – заметил Пуаро. – О таких вещах говорить с посторонними несравненно легче, чем с друзьями или знакомыми. Вы не согласны?

– Да, пожалуй, пожалуй. Я понимаю вашу мысль. Хорошо, сознаюсь, что моя девочка меня очень тревожит. Видите ли, она... она не совсем такая, как ее ровесницы, и уже кое-что очень напугало меня... нас обоих напугало.

– Вероятно, – сказал Пуаро, – ваша дочь переживает трудный возраст, в определенном смысле почти подростковый, когда девушки, говоря откровенно, способны на поступки, за которые их просто нельзя считать ответственными. Не сочтите меня неделикатным, если я осмелюсь высказать предположение. Ваша дочь, возможно, очень расстроена тем, что у нее есть мачеха?

– К несчастью, это верно. Хотя никаких настоящих причин расстраиваться у нее нет, мосье Пуаро. Другое дело, если бы я и моя первая жена расстались недавно. Но с тех пор прошло полтора десятка лет. – Он помолчал. – Буду с вами откровенен. В конце-то концов, все это давно известно. Мы с моей первой женой довольно быстро стали чужими людьми. Мне нечего скрывать. Я встретил другую женщину и по уши влюбился. И уехал с ней в Южную Африку. Моя жена не признавала разводов, и я не просил ее развестись со мной. Я вполне обеспечил ее и нашу дочь – ей тогда было всего пять лет...

После некоторого молчания он продолжал:

– Сейчас, вспоминая, я отдаю себе отчет, что тогдашнее мое существование меня не устраивало уже довольно давно. Мне хотелось поездить по свету. И необходимость сидеть в четырех стенах выводила меня из себя. Мой брат упрекал меня за то, что я недостаточно усердно занимаюсь делами нашей семейной фирмы. Он выговаривал мне за лень. Но меня жизнь за конторкой не привлекала. Я не находил себе места. Меня манили приключения. Мне хотелось повидать мир, проникнуть в места, где до меня редко кто-нибудь бывал... – Он внезапно оборвал свои признания. – Ну, да к чему докучать вам историей моей жизни! Короче говоря, я уехал в Южную Африку, и Луиза поехала со мной. Ничего хорошего, скажу откровенно, из этого не вышло. Я был в нее влюблен, но мы непрерывно ссорились. Южную Африку она возненавидела. Ей хотелось жить в Лондоне, в Париже, на модных курортах, и мы расстались меньше чем через год.

Он вздохнул.

– Возможно, мне следовало тогда же вернуться, – вернуться к пресной жизни, так мне опротивевшей. Но я не вернулся. Не знаю, как меня встретила бы моя жена. Возможно, сочла бы, что простить меня – ее долг. А свой долг она исполняла неукоснительно!

Пуаро не преминул заметить легкую горечь в его тоне.

– Однако полагаю, я обязан был больше думать о Норме. С другой стороны, у девочки была мать. Финансово обе были вполне обеспечены. Я иногда писал ей и посылал подарки, но мне даже в голову не приходило поехать в Англию повидаться с ней. Впрочем, винить меня особенно нельзя. Я вел совсем другую жизнь, и мне казалось, что редкие свидания с отцом будут ее только расстраивать и могут дурно на нее повлиять. Как бы то ни было, мне казалось, что мной руководят самые лучшие побуждения.

Теперь Рестарик говорил быстро. Он как будто находил облегчение в том, чтобы выговориться перед благорасположенным слушателем. Пуаро часто вызывал такое доверие и старательно этому содействовал.

– А вернуться на родину ради себя вам никогда не хотелось?

Рестарик решительно покачал головой.

– Нет. Ведь я вел жизнь, которая мне нравилась, для которой я был создан. Из Южной Африки я перебрался в Восточную. Я преуспевал финансово. За что бы я ни брался, все увенчивалось успехом. Все, что я предпринимал один или в компании с другими, приносило богатые плоды. Я часто отправлялся в экспедиции в необжитую глушь. Это была жизнь, о которой я всегда мечтал. По натуре я скиталец. Возможно, именно потому, женившись в молодости, я почувствовал себя запертым, связанным по рукам и по ногам. Нет, я наслаждался свободой и не желал добровольно возлагать на себя прежнее ярмо.

– Но ведь вы все-таки вернулись?

Рестарик вздохнул.

– Да, я вернулся. Видимо, годы берут свое. Кроме того, мне с одним моим товарищем крупно повезло: мы кое-что нашли и получили концессию, которая могла дать богатые результаты, что потребовало бы переговоров в Лондоне. Я рассчитывал на моего брата, но он умер. А я по-прежнему был совладельцем семейной фирмы. Мне следовало вернуться и взять дело в свои руки. Собственно говоря, мне это только тогда пришло в голову. То есть вновь вернуться к существованию в Сити.

– Быть может, ваша супруга... ваша вторая супруга...

– Да, пожалуй, отчасти вы правы. Я женился на Мэри месяца за два до смерти брата. Мэри родилась в Южной Африке, но несколько раз бывала в Англии, и ей очень понравилась жизнь там. У нее даже была мечта обзавестись чисто английским садом. Ну а я? Пожалуй, мне впервые пришла мысль, что я переменился, что прежняя жизнь там теперь меня устроит. И, конечно, Норма. Ее мать умерла за два года до этого. Я поговорил с Мэри, и она искренне захотела создать родной дом для моей дочери. Все это сулило столько хорошего... – он улыбнулся, – что я вернулся домой.

Пуаро посмотрел на портрет над головой Рестарика. Освещен он тут был лучше, чем в загородном доме. Да, все характерные черты сидящего перед ним человека – упрямый подбородок, насмешливые брови, мужественная посадка головы... Но, кроме них, еще нечто, чего человек в кресле лишился. Молодость, победоносная молодость!

Но зачем, подумал Пуаро, Эндрю Рестарику вздумалось забрать портрет сюда, в свою лондонскую контору? Портрет был парным к портрету его первой жены – оба написаны в одно время самым тогда модным художником-портретистом. По мнению Пуаро, естественнее было бы оставить портреты вместе – ведь они с таким расчетом и писались. Тем не менее Рестарик забрал один из них (свой собственный!) сюда, в контору. Что это – тщеславие, желание показать, что он принадлежит Сити, что имеет там вес? Однако годы и годы он провел в необжитой глуши и утверждает, что предпочитает ее цивилизации? Так, может быть, портрет понадобился ему здесь для самоутверждения, для напоминания о нынешней его роли в Сити? Может быть, ему требуется такая опора?

«Или же, – подумал Пуаро, – все исчерпывается желанием похвастать собой? Ведь даже я, – решил он с необычной для себя скромностью, – бываю иногда не свободен от такого желания!»

Незаметно затянувшееся молчание прервал Рестарик. Он сказал виноватым тоном:

– Вы должны извинить меня, мосье Пуаро. Я, кажется, все-таки совсем утомил вас повестью о моей жизни?

– Вам не в чем извиняться, мистер Рестарик. Вы ведь рассказывали свою жизнь, только чтобы объяснить, как она могла повлиять на вашу дочь, за которую очень тревожитесь. Однако истинной причины вы, по-моему, мне так и не сказали. Вы бы хотели, чтобы она была найдена?

– Да, хотел бы.

– Вы хотите, чтобы ее нашли, но хотите ли вы, чтобы ее нашел я? Будьте искренни. La politesse[85] – прекрасная вещь и очень нужная в жизни, но между нами она необязательна. Послушайте. Говорю вам: если вы хотите, чтобы вашу дочь нашли, то я рекомендую вам, я – Эркюль Пуаро: обратитесь в полицию, поскольку у них есть для этого все необходимое. И, как я знаю по опыту, они умеют быть тактичными.

– В полицию я не обращусь. Разве что... разве что совсем отчаюсь.

– Предпочтете частного агента?

– Да. Но, видите ли, я ничего о них не знаю. Не знаю, кому... кому можно довериться. Не знаю, кому...

– Но что вы знаете обо мне?

– Кое-что знаю. Например, что во время войны вы занимали ответственный пост в контрразведке, поскольку мой родной дядя, так сказать, за вас ручается. Это неопровержимый факт.

Рестарик не уловил чуть сардонического выражения, скользнувшего по лицу Пуаро. Неопровержимый факт, как прекрасно знал Пуаро, был абсолютно иллюзорным. Хотя Рестарик должен был бы знать, сколь мало надежды на память и зрение сэра Родерика, он принял за святую истину все, что говорил о себе Пуаро, который не стал выводить его из заблуждения. Сам же Пуаро лишний раз убедился в справедливости своего убеждения, что никому не следует верить до тех пор, пока их слова не подтвердятся проверкой. «Подозревай каждого» – таков был в течение многих лет, если не всей жизни, его главный принцип.

– Разрешите заверить вас, – сказал Пуаро, – что на протяжении всей моей карьеры мне неизменно улыбался успех. Во многих отношениях я остаюсь непревзойденным.

Рестарика это успокоило меньше, чем следовало бы. Более того: у англичанина человек, который вот так сам себя хвалит, тут же вызывает подозрения. Он сказал:

– А как вы сами, мосье Пуаро? Вы уверены, что можете найти мою дочь?

– Вероятно, не так скоро, как полиция, но да, я ее найду.

– А... а когда найдете?..

– Только, мистер Рестарик, если вы хотите, чтобы я ее нашел, вы должны рассказать мне все подробности.

– Я их вам уже рассказал. Время, место, где ей следовало быть. Могу дать вам список ее знакомых...

Пуаро решительно покачал головой.

– Нет, нет, просто скажите мне правду.

– Вы считаете, что я говорил вам неправду?

– Правду, но не всю, в этом я убежден. Чего вы опасаетесь? Что за неизвестные факты, которые мне необходимо знать, чтобы успешно завершить поиски? Ваша дочь питает неприязнь к своей мачехе. Это ясно. И вполне понятно. Естественная реакция. Не забывайте, что она почти наверное много лет втайне вас идеализировала. Вполне обычная вещь при разводах, когда ребенок получает тяжелейший эмоциональный удар. Да-да, я знаю, о чем говорю. Вы скажете: дети легко забывают. Это верно. И ваша дочь могла забыть вас в том смысле, что не помнила вашего лица, вашего голоса, когда вы снова встретились. Но она создала для себя ваш приукрашенный образ. Вы уехали. Она хотела, чтобы вы вернулись. Ее мать, без сомнения, избегала говорить с ней о вас, и потому вы занимали в ее мыслях тем большее место. Тем большее значение вы для нее обретали. А невозможность говорить о вас с матерью вызвала в ней потребность, вполне обычную у детей, – потребность винить того из родителей, с кем ребенок остался, за то, что другого родителя с ними нет. Она сказала себе примерно: «Папа меня любил. Ему не нравилась мама», и это привело к определенному идеализированию вас, к возникновению тайных уз между вами и ею. В том, что случилось, папа не виноват! Этому она никогда не поверит! Да-да, так бывает очень часто, можете положиться на мое слово. Я немножко разбираюсь в психологии. И вот она узнает, что вы возвращаетесь, что вы снова будете с ней, и опять ее одолевают мысли, давно отодвинутые в глубь сознания, много лет, казалось бы, забытые. Папа возвращается! Как счастливы будут они вдвоем! Возможно, она попросту игнорирует существование мачехи, пока не встречается с ней лицом к лицу. А тогда ее охватывает неистовая ревность. Что вполне естественно, уверяю вас. Ревнует она еще и потому, что ваша супруга очень красива, умна, умеет поставить себя в обществе, а у молоденьких девушек подобные качества часто вызывают завистливое раздражение, так как они сами часто очень застенчивы. Возможно, она неловка, страдает комплексом неполноценности. И, увидев красивую, уверенную в себе мачеху, преисполняется к ней ненавистью. Но это ненависть девочки-подростка, по сути, чисто детская.

– Ну-у... – Рестарик запнулся. – Примерно то же сказал и врач, к которому мы обращались... То есть...

– А! – воскликнул Пуаро. – Так вы обращались к врачу? Но у вас должна была иметься причина, чтобы пригласить доктора.

– Чистейшие пустяки.

– А вот этого говорить Эркюлю Пуаро вы не должны! Не пустяки, а что-то очень серьезное, иначе быть не может. Лучше расскажите мне все, – ведь зная, что происходит в душе девочки, я буду действовать увереннее. И поиски ускорятся.

Рестарик помолчал и в конце концов решился.

– Но строго между нами, мосье Пуаро. Я могу на вас положиться – вы мне даете слово?

– Безусловно. Но в чем же дело?

– Я не... Полной уверенности у меня нет.

– Ваша дочь предприняла какие-то действия против вашей супруги? Что-то более серьезное, чем детская грубость или стремление говорить гадости? Что-то много хуже, даже опаснее? Она напала на вашу супругу, так сказать, с кулаками?

– Нет, не напала. То есть с кулаками, но... Только ничего толком не выяснилось.

– Да-да. Пусть так.

– Здоровье моей жены расстроилось... – Он замялся.

– А-а! – сказал Пуаро. – Так-так... Но в чем это расстройство выражалось? Что-нибудь с пищеварением, может быть? Подозрение на энтерит?

– Вы сообразительны, мосье Пуаро. Очень сообразительны! Да, расстройство пищеварения. Недомогание было абсолютно непонятным, так как моя жена отличается завидным здоровьем. Наконец ее положили в больницу «для наблюдения», как это у них называется. Для всестороннего обследования.

– А результат?

– По-моему, полностью удовлетворены они не были. Жена совсем оправилась, и ее выписали. Но тут все началось сначала. Мы тщательно проверяли, что она ест, как готовилась еда. Она словно бы страдала кишечным расстройством, но для него, казалось, не было никаких причин. Тогда проверили кушанья, которые она ела, и неопровержимо выяснилось, что в очень многие было подмешано некое химическое вещество. Причем только в те, которых никто, кроме жены, не ел.

– Попросту говоря, кто-то потчевал ее мышьяком? Так?

– Совершенно верно! Небольшими дозами, которые в конце концов должны были оказать кумулятивное действие.

– Вы заподозрили свою дочь?

– Нет.

– А мне кажется, да. Кто еще мог это сделать? Вы заподозрили свою дочь.

– Откровенно говоря, да, – сказал Рестарик с глубоким вздохом.

II

Когда Пуаро вернулся домой, Джордж встретил его словами:

– Звонила женщина, какая-то Эдит, сэр...

– Эдит? – Пуаро сдвинул брови.

– Насколько я понял, она служит у миссис Оливер. Она попросила передать вам, что миссис Оливер находится в больнице Сент-Джиле.

– Что с ней?

– Насколько я понял, ее... э... пристукнули.

Джордж ограничился этим и не добавил, как ему было поручено: «...и скажите ему, что она сама во всем виновата».

Пуаро пощелкал языком.

– Я же предостерегал. Вчера вечером, когда я позвонил ей и никто не ответил, я очень встревожился. Les Femmes![86]