– Выпейте это, – произнес голос.
Норму сотрясала дрожь. Ее глаза словно остекленели. Голос снова приказал: «Выпейте это». Она послушалась и поперхнулась.
– Очень... очень крепко, – пожаловалась она.
– Но приведет вас в порядок. Сейчас вам станет легче. Только не двигайтесь, сидите тихо.
Тошнота и головокружение, мучившие ее, исчезли. Щеки у нее утратили мертвенную бледность, дрожь улеглась. В первый раз она посмотрела вокруг осмысленным взглядом. До этой минуты мир застилали страх и ужас, но теперь всё вроде бы стало нормальным. Комната была средних размеров, и в обстановке чудилось что-то знакомое. Письменный стол, кушетка, кресло, стул, стетоскоп на тумбочке и какой-то аппарат, кажется, для проверки зрения, решила она. Затем она оставила общее и сосредоточилась на конкретном. На мужчине, который приказал ей выпить.
Она увидела человека лет тридцати трех-четырех, рыжего, с симпатичным некрасивым лицом – из тех, которые называют грубоватыми, но интересными. Он успокаивающе кивнул ей.
– Начали разбираться в окружающем?
– Кажется... по-моему... да. Я... вы... что произошло?
– Вы не помните?
– Машина. Я... она неслась на меня... прямо на меня... – Она поглядела на него. – Меня сбила машина.
– Нет, не сбила. – Он покачал головой. – Я помешал.
– Вы?
– Ну ведь вы вышли на середину улицы, на вас мчался автомобиль, и я еле успел оттащить вас в сторону. Почему вы вдруг кинулись под машину?
– Не помню... Я... наверное, я задумалась.
– «Ягуар» летел, явно превышая скорость, а на встречной полосе накатывался автобус. «Ягуар» не старался сбить вас? Нарочно сбить?
– Я... нет, нет, я уверена, что нет. То есть... я...
– Ну, я было подумал... Возможно, что-то другое?
– О чем вы?
– Но ведь это мог быть сознательный поступок.
– Что значит – сознательный?
– Сказать правду, я подумал, а не хотели ли вы покончить с собой? – И добавил небрежно: – Так как же?
– Я?.. Нет... то есть... конечно нет.
– А то глупейший бы выбрали способ. – Его тон слегка изменился. – Но послушайте, что-то ведь вы должны помнить.
Ее снова начала трясти дрожь.
– Я думала... я думала, все сразу кончится. Я думала...
– Так, значит, вы все-таки хотели покончить с собой? Но почему? Мне вы можете спокойно рассказать. Возлюбленный? От такого бывает очень скверно. Не говоря уже о мысли, что уж тогда-то он пожалеет! Но надеяться на это нечего. Люди не любят жалеть или чувствовать себя в чем-то виноватыми. И возлюбленный, скорее всего, скажет: «Я же всегда знал, что она неуравновешенная. Пожалуй, так лучше для всех и для нее». Обязательно вспомните об этом, когда вам вновь придет охота бодать «Ягуар». Даже у «Ягуаров» есть чувства, с которыми надо считаться. Так в чем же дело? Возлюбленный вас бросил?
– Нет, – сказала Норма. – Вовсе нет. Как раз наоборот. – Она неожиданно добавила: – Он хочет, чтобы мы поженились.
– Но это же не причина бросаться навстречу «Ягуару».
– Нет, причина. Я это сделала потому... – Она умолкла.
– Лучше все-таки расскажите мне. Вам станет легче, как вы считаете?
– Как я сюда попала? – спросила Норма.
– Я привез вас на такси. Судя по всему, вы отделались только легкими синяками. Но вид у вас был совсем оглушенный. От шока. Я спросил, где вы живете, но вы посмотрели на меня, словно не поняли ни единого моего слова. Начала собираться толпа. Я подозвал такси и привез вас сюда.
– Это... это приемная хирурга?
– Да. Приемная врача, а врач – это я. Моя фамилия Стиллингфлит.
– Я не хочу показываться врачу! Я не хочу разговаривать с врачом! Я не...
– Успокойтесь. Успокойтесь. Вы уже десять минут как разговариваете с врачом. И чем вам врачи не угодили?
– Я боюсь. Я боюсь, что врач скажет...
– Послушайте, дорогая моя, вы ведь не обратились ко мне как к врачу. Считайте меня просто прохожим, который позволил себе вмешаться и избавить вас от смерти под колесами, а вернее от сломанной руки, раздробленной ноги, сотрясения мозга или от чего-нибудь еще более неприятного, что искалечило бы вас на всю жизнь. Не говоря уж о некоторых других деталях. Прежде, попытавшись сознательно наложить на себя руки, вы могли угодить под суд. И теперь можете, если выяснится, что кончать с собой вы собирались в сговоре с другим потенциальным самоубийцей. Ну вот, в неоткровенности вы меня обвинить никак не можете! А теперь ответьте откровенностью на откровенность и объясните, из-за чего вы так боитесь врачей. Что они вам сделали?
– Ничего. Пока ничего. Но я боюсь, что они...
– Что они?
– Запрут меня.
Доктор Стиллингфлит поднял морковные брови и посмотрел на нее.
– Ну-ну, – сказал он. – У вас о врачах какие-то странные представления. Зачем мне надо вас запирать? Не хотите ли чаю? Или предпочтете легонький транквилизатор? «Пурпурное сердце»? Ваши сверстники и сверстницы предпочитают что-нибудь вроде. А вы пробовали?
Она покачала головой.
– Нет. Не... не по-настоящему.
– Я вам не верю. Но в любом случае откуда тревога и уныние? Вы же никаким психическим заболеванием не страдаете, верно? На мой взгляд, вы совершенно нормальны. И врачи вовсе не жаждут сажать людей под замок. Психиатрические клиники и так уж переполнены. Втиснуть кого-нибудь сверх этого – тяжелая работа. По правде говоря, последнее время оттуда из-за безвыходности начали выписывать, точнее, выпихивать довольно много людей, которых следовало бы там оставить. У нас в стране все переполнено и забито. Ну, так как же, – продолжал он, – что вы предпочтете? Что-нибудь из моего наркотического шкафчика или добрую старомодную полезную чашку чая по-английски?
– Я... я бы выпила чаю, – сказала Норма.
– Индийский или китайский? Так ведь положено спрашивать? Однако не гарантирую, что у меня найдется китайский.
– Индийский мне нравится больше.
– Вот и отлично.
Он направился к двери, открыл ее и крикнул:
– Энни! Чаю для двоих.
Вернувшись и сев, он спросил:
– Ну а теперь уясните себе, барышня... Кстати, как вас зовут?
– Норма Ре... – она умолкла.
– А?
– Норма Вест.
– Так вот, мисс Вест, пожалуйста, уясните себе, что я вас не лечу, что вы не обращались ко мне за медицинской помощью. Вы – жертва уличного происшествия, сформулируем это так, – по-моему, вы именно такой вид хотели придать действию, которое было бы довольно жестоким по отношению к водителю «Ягуара».
– Сперва я хотела броситься с моста.
– Да? Вам бы пришлось убедиться, что это очень непросто. Люди, которые занимаются мостами в наши дни, очень предусмотрительны. Вам бы пришлось карабкаться на парапет, а это нелегко. Кто-нибудь да остановит вас. Но продолжим мой рассказ. Я привез вас к себе, так как вы были в шоке и не могли сказать мне своего адреса. Да, кстати, где вы живете?
– У меня нет адреса... Я... я нигде не живу.
– Интересно! – сказал доктор Стиллингфлит. – «Без определенного места жительства», по выражению полиции. А как вы обходитесь? Всю ночь просиживаете на набережной?
Она взглянула на него с горьким подозрением.
– Я ведь мог бы поставить полицию в известность о случившемся, но делать это обязан не был и предпочел версию, что, погрузившись в девичьи грезы, вы сошли на мостовую, не поглядев по сторонам.
– Вы совсем не похожи на доктора, – заметила Норма.
– Правда? Собственно говоря, я несколько разочаровался в моей здешней практике, а потому оставляю ее и через две недели отбываю в Австралию. Из чего следует, что с моей стороны вам ничего не угрожает и вы можете без опасения поведать мне, как из стен на вас выскакивают розовые слоны, а деревья наклоняются к вам, чтобы задушить своими ветками, и как вы всегда знаете, когда из глаз других людей на вас смотрит дьявол, – ну, словом, любую свою веселую фантазию, и я палец о палец не ударю. А вообще-то, судя по виду, вы в полном рассудке, если хотите знать мое мнение.
– По-моему, не совсем.
– Может, вы и правы, – любезно уступил доктор Стиллингфлит. – Но объясните-ка, какие у вас основания так думать.
– Я совершаю поступки, а потом ничего не помню. Я рассказываю про них людям и не помню, что рассказывала им хоть что-то...
– Но ведь отсюда вытекает только, что у вас очень плохая память.
– Вы не понимаете. Все это... очень дурное.
– Религиозная мания? Интересно!
– Ничего религиозного... Только... только ненависть.
В дверь, постучав, вошла пожилая женщина с подносом в руках. Она поставила поднос на письменный стол и удалилась.
– С сахаром? – осведомился доктор Стиллингфлит.
– Да, пожалуйста.
– Умница! После шока сахар очень полезен. – Он разлил чай по чашкам и одну чашку поставил возле нее вместе с сахарницей. – Ну вот, – добавил он, садясь. – Так о чем мы говорили? А, о ненависти.
– Ведь правда, можно ненавидеть так, что хочется убить? По-настоящему?
– Конечно, можно, – весело ответил доктор Стиллингфлит. – Нет ничего естественнее. Но даже если действительно этого хочешь, претворить желание в реальность не так-то просто. Человеческая психика снабжена тормозами, которые срабатывают в нужный момент.
– Вы говорите так, словно ничего необычного тут нет, – сказала Норма с заметной досадой.
– Это же ведь свойственно всем людям. Дети испытывают такое чувство чуть не каждый день. Обидятся, например, на мать или отца: «Вы злые, я вас ненавижу, я хочу, чтобы вы умерли!» Матерям обычно хватает благоразумия пропускать такие вопли мимо ушей. Подрастая, продолжаешь испытывать вспышки ненависти, но желания убить всерьез не возникает, слишком уж оно чревато всякими осложнениями. А если все-таки возникает, что же, вы отправляетесь в тюрьму. То есть если вы и правда понудили себя совершить такое хлопотное и скверное деяние. Кстати, а не сочинили вы все это для красного словца? – спросил он небрежно.
– Конечно, нет! – Норма выпрямилась на стуле, ее глаза сверкнули гневом. – Конечно, нет! Неужели бы я стала говорить такие страшные вещи, если бы так не было на самом деле?
– Почему же? – возразил доктор Стиллингфлит. – За некоторыми людьми это водится. Рассказывают о себе всякие ужасы и получают от этого большое удовольствие. – Он забрал ее пустую чашку. – А теперь расскажите-ка мне все как есть, – сказал он. – Кого вы ненавидите. За что ненавидите. Как хотели бы расправиться с ними.
– Любовь способна стать ненавистью!
– Прямо-таки цитата из романтической баллады. Но не забудьте, ненависть, в свою очередь, способна стать любовью. Срабатывает и так и эдак. И вы утверждаете, что возлюбленный тут ни при чем? «Он был избранником твоим и изменил тебе!» Так ничего подобного?
– Да нет же! Совсем нет. Это... это моя мачеха.
– А-а! Тема жестокой мачехи. Полная чепуха. В вашем возрасте вы можете показать мачехе нос. Да и что она вам сделала, помимо того, что вышла замуж за вашего отца? Вы и его ненавидите? Или так обожаете, что ни с кем не хотите его делить?
– Ничего подобного. Ну, совсем ничего. Когда-то я его любила. Ужасно любила. Он был... он был... я верила, что он замечательный.
– Послушайте, что я вам скажу, – весомо произнес доктор Стиллингфлит. – Я хочу кое-что вам предложить. Видите эту дверь?
Норма обернулась и с недоумением посмотрела на дверь.
– Нормальная дверь, верно? Не заперта. Открывается и закрывается без всяких хитрых приспособлений. Подойдите удостовериться сами. Вы ведь видели, как моя экономка вошла и вышла? Никаких фокусов. Ну-ка встаньте! Слушайте меня!
Норма встала, неуверенно пошла к двери и открыла ее. Потом вопросительно посмотрела на него.
– Отлично. Что вы видите? Самую обычную прихожую, которую следовало бы отремонтировать, но я ведь уезжаю в Австралию. Теперь идите к входной двери, откройте ее – опять-таки ничего сложного. Спуститесь на тротуар и убедитесь, что вы абсолютно свободны, что никто не думал вас запирать. Потом, когда убедитесь, что можете уйти отсюда в любую минуту, вернитесь, сядьте вон в то удобное кресло и расскажите мне про себя всё. Потом я облагодетельствую вас своим неоценимым советом, которому вы вовсе не обязаны следовать, – ободряюще закончил он. – Люди редко следуют чужим советам, но почему бы его и не выслушать? Вы поняли? Так договорились?
Норма медленно повернулась к открытой двери, неверной походкой вышла действительно в самую обычную прихожую, как и предупредил доктор, отодвинула незатейливую задвижку, спустилась по четырем ступенькам на тротуар и оказалась на улице, по сторонам которой тянулись солидные, но ничем не примечательные дома. Она остановилась там, не подозревая, что доктор Стиллингфлит следит за ней сквозь тюлевую занавеску. Минуты через две с какой-то новой решимостью она повернулась, поднялась по ступенькам, заперла за собой дверь и вошла в приемную.
– Все в порядке? – спросил доктор Стиллингфлит. – Убедились, что я никаких ловушек не расставляю? Что все честно и открыто?
Она кивнула.
– Вот и прекрасно. А теперь садитесь. Устройтесь поудобнее. Вы курите?
– Я... ну...
– Только с марихуаной? И тому подобное? Отвечать необязательно.
– Конечно, нет! Ничем таким я не пользуюсь!
– Ну уж и «конечно, нет!». Однако пациентам следует верить. Ладно, расскажите мне о себе...
– Я... я не знаю. Рассказывать ведь, в сущности, нечего. А на кушетку разве мне ложиться не надо?
– Если вы думаете о ваших снах и тому подобном, так они меня не слишком интересуют. Я просто хотел узнать обстановку. Ну, вы понимаете. Вы родились, вы жили в городе или за городом? Есть у вас братья и сестры или вы были единственным ребенком? И так далее. Когда умерла ваша мать, для вас это было большое горе?
– Конечно! – воскликнула Норма с негодованием.
– Вы слишком уж любите слово «конечно», мисс Вест. Да, кстати, Вест ведь не ваша настоящая фамилия? Но неважно. Настоящая меня не интересует. Называйте себя хоть Вест, хоть Ист, хоть Норт[84], мне все едино. Но что было после смерти вашей матери?
– Она задолго до смерти постоянно болела. И часто лежала в больницах, а я жила у тети в Девоншире, очень старенькой. То есть не совсем у тети – она была маминой двоюродной сестрой. Ну а потом примерно полгода назад вернулся отец. Это... это было как чудо! – Ее лицо внезапно словно озарилось, и она не заметила быстрого проницательного взгляда, который бросил на нее молодой человек, слушавший ее как будто без всякой сосредоточенности. – Понимаете, я ведь его почти не помнила. Уехал он, когда мне было что-то около пяти. И я никак не думала, что когда-нибудь вновь его увижу. Мама о нем говорила редко. По-моему, она вначале надеялась, что он оставит ту женщину и вернется к ней.
– Ту женщину?
– Да. Он уехал с какой-то женщиной. Очень плохой женщиной, говорила мама. О ней она всегда говорила со злостью. И об отце тоже, но я про себя думала, что, может быть... может быть, папа не такой плохой, как ей кажется, а во всем виновата та женщина.
– Он женился на ней?
– Нет. Мама сказала, что не даст отцу развода. Она принадлежала к... к... как это говорится? – к самой высокой церкви? Понимаете, она была, ну, почти католичкой по своим взглядам. И не признавала разводов.
– Но они продолжали жить вместе? Как звали ту женщину? Или это тоже тайна?
– Фамилии ее я не помню. – Норма покачала головой. – Нет, по-моему, они довольно быстро расстались... Видите ли, мне обо всем этом вообще мало что известно. Они уехали в Южную Африку, но, кажется, вскоре поссорились и расстались – я так думаю, потому что тогда-то мама и сказала, что папа, наверное, вернется к нам. Но он не вернулся. И даже не писал. Даже мне не писал. Но все-таки присылал мне на Рождество всякие подарки. Каждый год.
– Он вас любил?
– Не знаю. Откуда же? Никто о нем при мне даже не упоминал. Кроме дяди Саймона, его брата, понимаете? Он занимался делами в Сити и очень сердился, что отец взял и все бросил. Он говорил, что отец всегда был таким: ни к чему серьезно не относился, ни на чем не мог остановиться. Но еще он говорил, что плохим он не был, а только слабовольным. Правда, дядю Саймона я видела редко. Все больше маминых знакомых. Очень скучных. И моя жизнь была ужасно скучной. И просто чудом показалось, что отец возвращается домой. Я изо всех сил старалась вспомнить о нем побольше. Ну, понимаете, что он мне говорил, в какие игры играл со мной. Вспоминала, как он все время меня смешил. Я пыталась отыскать его старые фотографии, какие-нибудь тогдашние снимки. Но ничего не нашла. Наверное, мама все их порвала и выбросила.
– Значит, она питала к нему мстительное чувство?
– Мне кажется, не к нему, а к Луизе.
– К Луизе?
Он заметил, что она вся напряглась.
– Не помню... Я же вам сказала, что никаких имен не помню.
– Да это и неважно. Вы ведь имели в виду женщину, с которой бежал ваш отец?
– Да. Мама говорила, что она пила, принимала наркотики и плохо кончит.
– А вы знаете, как она кончила, если кончила?
– Ничего я не знаю. – Возбуждение Нормы росло. – Для чего вы меня расспрашиваете? Я ничего о ней не знаю! Ни разу даже не слышала о ней с тех пор. Совсем про нее забыла, пока вы не напомнили. Говорю же вам, я ничего не знаю!
– Ну, хорошо, – сказал доктор Стиллингфлит. – Не волнуйтесь так. Не ворошите прошлое, если вам не хочется. Подумаем о будущем. Что вы намерены предпринять сейчас?
– Не знаю. – Норма судорожно вздохнула. – Идти мне некуда. Я не могу... И лучше бы... нет, конечно, лучше бы... сразу со всем кончить... только...
– Только второй раз вы не сможете, верно? И будет очень глупо, моя милая, если вы все-таки попытаетесь, уж поверьте мне. Так, значит, идти вам некуда, довериться некому. Ну а деньги у вас есть?
– Да. У меня есть счет в банке, и отец каждый квартал вносит на него какую-то сумму... но, не знаю... Быть может, они уже меня ищут. А я не хочу, чтобы меня нашли.
– Это нетрудно устроить. Тут я вам могу помочь. Название очень пышное – Кенвей-Корт, хотя заведение довольно скромное. Своего рода санаторий для выздоравливающих, где людям обеспечивают полный покой. Там нет ни врачей, ни кушеток, и, ручаюсь вам, под замком там никого не держат. Уйти можете в любую минуту. Можете завтракать в постели, а то и оставаться в постели весь день, если захотите. Отдохните как следует, а я как-нибудь заеду к вам, и мы вместе кое в чем разберемся. Ну, как, подходит? Вы согласны?
Норма посмотрела на него. Пристально, без всякого выражения. Потом кивнула.
Ближе к ночи доктор Стиллингфлит позвонил по телефону.
– Операция «Похищение» увенчалась полным успехом, – сказал он. – Она в Кенвей-Корте. Отправилась покорно, как агнец на заклание. Пока могу сообщить вам довольно мало. Девочка накачана наркотиками. Насколько могу судить, она принимала и «пурпурные сердечки», и «бомбы грез», и, возможно, ЛСД. Причем балуется уже порядочное время. Начисто отрицает что-либо подобное, но я не стал бы особенно доверять ее отрицаниям... (Некоторое время он слушал.) Меня не спрашивайте! Необходима предельная осторожность. Чуть что – она сразу пугается... Да, чего-то она очень боится или изображает, будто боится... Пока еще не знаю. Не могу сказать. Не забывайте, с теми, кто принимает наркотики, ни в чем нельзя быть уверенным. И полагаться на их слова тоже нельзя. Пока мы ничего не испортили, и я не хочу ее вспугнуть... Детская закомплексованность на образ отца. По-моему, не очень любила мать, которая, судя по всему, была тяжелой женщиной – тип добродетельной страдалицы. Мне кажется, отец был легкомысленной натурой и не выдержал тяжести брачных уз. Имя Луиза вам ничего не говорит?.. Ее оно как будто пугает. Думаю, ее первая ненависть. Отняла папу, когда девочке было пять. Дети в этом возрасте мало что понимают, но затаивают неприязнь к тем, кто, по их убеждению, причинил им боль. Отца она с тех пор до самого последнего времени не видела ни разу. По-моему, она лелеяла сентиментальную мечту, как станет лучшим другом папы, зеницей его ока. И, видимо, горько разочаровалась. Отец вернулся, но с новой женой – молодой и привлекательной. Кстати, ее имя не Луиза?.. Да нет же, я просто поинтересовался. Я ведь предлагаю вам всего лишь очень приблизительный портрет, так сказать, общую картину.
Голос на другом конце провода резко перебил:
– Что вы сказали? Повторите, пожалуйста!
– Я сказал, что предлагаю вам очень приблизительный портрет...
Наступило молчание, которое нарушил доктор Стиллингфлит:
– Да, кстати, вас может заинтересовать один небольшой факт. Девочка предприняла довольно неуклюжую попытку покончить с собой. Вас это удивляет?.. Ах, не удивляет!.. Она бросилась на мостовую под «Ягуар», который заметно нарушал скорость... Я еле успел ее оттащить... Да, по-моему, попытка была внезапной, но серьезной... Она не отрицала. Классическая фраза: «Лучше бы все сразу кончить».
Он выслушал торопливые вопросы, потом ответил:
– Не знаю. Пока у меня нет уверенности... Картина складывается ясная: нервная девушка с неврозами, в крайне возбужденном состоянии из-за наркотиков, причем довольно разных. Нет, каких именно, я определить не могу. В ходу их десятки, и воздействие каждого имеет свои особенности. Возможно затуманивание сознания, потеря памяти, агрессивность, растерянность или просто отупение. Трудность заключается в том, чтобы отличить подлинные реакции от реакций, вызываемых наркотиками. Видите ли, есть два варианта. Либо девочка раскрывается полностью, обрисовывает себя нервной, страдающей неврозами, с суицидальными тенденциями. Возможно, так оно и есть. Но возможно, что все это сплошная ложь. Я не исключаю, что она напридумывала все это – по каким-то своим неизвестным нам соображениям захотела создать совершенно ложное представление о себе. Если так, то проделывает она это очень ловко. Иногда в создаваемой ею картине проскальзывают некоторые неувязки. Кто она? Хитренькая актриска, недурно играющая выбранную роль? Или подлинная плохо соображающая кандидатка в самоубийцы? Возможно, и то и другое... Что вы спросили?.. Ах, «Ягуар»!.. Да, он ехал с заметным, очень заметным превышением скорости. По-вашему, это вовсе не была попытка покончить с собой? Шофер «Ягуара» сознательно старался ее сбить? – Он задумался. – Не берусь судить, – медленно произнес он затем. – Не исключено. Нет, не исключено. Просто я об этом как-то не подумал. Беда в том, что все возможно, ведь так? В любом случае очень скоро я узнаю от нее побольше. Я добился, что она мне почти доверяет, но лишь до тех пор, пока я не начинаю торопить события, снова вызывая у нее подозрения. Вскоре она станет более доверительной и расскажет мне больше, а если не притворяется, то и сама захочет признаться во всем. Просто навяжет мне свои признания. А пока она чего-то очень боится... Если же, с другой стороны, она морочит мне голову, нам надо будет выяснить, зачем ей это понадобилось. Во всяком случае, она в Кенвей-Корте и, думаю, останется там. Пожалуй, дня два за ней следует понаблюдать, и если она все-таки решит уйти, пусть кто-нибудь, кого она никогда не видела, последит за ней.