Социализм торгашеский и социализм героический

В мировой истории известно несколько сот вариаций коммунистического и социалистического движения, и не меньшее количество трактовок, что понимать под истинным коммунизмом и социализмом. Мы рассмотрим лишь те версии, которые предполагают эсхатологическую проекцию, т. е. построение некоего идеального общества будущего, при отрицании несовершенного настоящего.

Находящиеся у власти в ряде западноевропейских стран социал-демократические партии бернштейнианского толка ориентированы на конъюнктуру современности, что выхолащивает из их теоретического арсенала саму социалистическую идею, несмотря на формальную приверженность ей. Идеологема Э. Бернштейна «Цель – ничто, движение – все» сближала социал-демократию с партиями буржуазного характера. Для подлинных коммунистов коммунизм есть не этический идеал, а осознанная цель программы максимум. Коммунистическая историософия основывается на вере в конец истории, как разрешении базовых общественных противоречий.

Еще В. Зомбарт противопоставлял социализм меркантильный, торгашеский социализму героическому[290]. Советские идеологи раннего большевизма оценивали социал-демократию даже более опасной силой, чем откровенных приверженцев капиталистического уклада, так как считали, что они скрывают буржуазную сущность под псевдосоциалистической вывеской и в решающий момент готовы нанести удар в спину. Теория о социал-фашизме основывалась именно на эмоционально-эстетическом отрицании социал-демократического ханжества. Даже Гитлер оценивал коммунистов выше социал-демократов, заявляя, что из первых могут выйти герои нации, а из последних – никогда.

Эсхатологические версии коммунизма имеют многочисленные различия по основным аспектам моделирования будущего устройства.

Путь построения социализма. М. А. Бакунин полагал, что необходимо всеобщее народное восстание, на которое легко откликнется славянское население, являющееся имманентно бунтарским[291]. Но и в консервативной, по бакунинской оценке, немецкой среде, теория революционного восстания масс находила сторонников в лице, к примеру, В. Вейтлинга. С точки зрения Г. Бабефа и О. Бланки, социализм достигается посредством заговора узкой группы лиц[292]. Имена обоих мыслителей стали этимологической основой понятия политического заговора, определяемого в политологии либо бабувизмом, либо бланкизмом. Русский вариант бланкистской теории представляли труды П. Н. Ткачева. В социалистическом движении имелся также широкий спектр адептов построения социализма реформаторским путем, к каковым, например, относились английские чартисты. Другие, как последователи Ш. Фурье и Р. Оуэна, полагали, что социализм достигается не переворотом и даже не реформами, а агитацией посредством морального примера. Фурьеристские фаланги или оуэновская фабрика (на которой ее хозяин в ущерб своим доходам устроил 30-летний коммунистический эксперимент) рассматривались в качестве наглядной социалистической пропаганды. «Что делать» Н. Г. Чернышевского, несмотря на революционную интерпретацию народниками ее содержания, также агитировала за добровольное учреждение социализма (филантропический синдром Веры Павловны)[293].

Социализм и политический режим. Распространенной версией трактовки социализма являлось его отождествление с подлинной демократией. Другое дело, что в реальном опыте социалистического строительства за титулярной ширмой народовластия создавались авторитарные системы. Но, к примеру, Ж. Сорель считал демократию порочным принципом, несовместимым с социалистической идеей[294]. В утопии Т. Кампанеллы «Городом Солнца» управляла когорта ученых, регламентирующих на основе науки поведение населения вплоть до частных бытовых потребностей[295]. С именем Т. Карлейля связано парадоксальное для марксистского слуха направление «феодального социализма»[296]. Данная версия основывалась на трактовке взаимоотношений феодалов и крестьян как гармоничной, патриархальной семьи. К. Н. Леонтьев, отчаявшись в вероятности реставрации традиционалистской системы, предлагал соединить социалистическую и монархическую доктрины. В сменовеховском спектре русской эмиграции была выдвинута формула «царь + советы».

Социализм и государство. В социалистическом движении существовал ряд идеологов, таких как Л. Блан, предполагавших сохранение в обществе будущего института государства[297]. Из сталинского тезиса об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма следовала задача укрепления механизмов государственного принуждения, апогей могущества которых достигался бы непосредственно при вхождении в коммунистическую фазу. Имелся также широкий круг мыслителей, включая такие несхожие фигуры, как Ш. Фурье, В. Кондеран, П. Ж. Прудон, М. А. Бакунин, считавших отмирание государства первостепенным условием социалистического строительства. Анархизм представляет собой одно из преломлений социалистической идеи. Работа Э. Вандервильде «Социализм против государства» стала квинтэссенцией антигосударственных умонастроений[298].

Социализм и община. Общеизвестна дискуссия между сторонниками марксистской и народнической версий социализма на природу русской общины (феодальный анахронизм или ячейка социализма). Еще Т. Мор был вдохновлен информацией о феномене славянской «задруги». Одним из наиболее убежденных коллективистов являлся Г. Бабеф, что фиксировалось в наименовании возглавляемой им организации – «Община равных». Но среди социалистов имелись и приверженцы принципов индивидуализма. К таковым относились, к примеру, Ш. Фурье и Л. Фейербах, трактовавшие социализм как реализацию антропоцентристского подхода[299].

Социализм и частная собственность. Не только в советском идеологическом катехизисе, но еще у Т. Мора и Ж. Мелье отрицание частной собственности являлось основополагающим принципом конструирования общества будущего[300]. Напротив, К. А. Сен-Симон не находил дихотомического противоречия в социальном статусе буржуазии и пролетариата, объединяя обе категории в единый класс – «индустриалы». Институт частной собственности сохранялся в моделях социалистического устройства Ш. Фурье, Р. Оуэна, П. Прудона. Хотя последний притом заявлял, что «любая собственность есть кража», и усматривал в ее генезисе этическую несправедливость. Прудон также разрабатывал проект отмены денег (мютюэлизм). Им был даже предпринят эксперимент по созданию банка, выплачивающего трудящимся специальные боны, предназначенные заменить собой денежные знаки[301].

Социализм и национальный вопрос. Оппонентом К. Маркса, отстаивавшего интернационалистское понимание природы коммунизма, выступил Ф. Лассаль, придерживавшийся национальной версии[302]. В продолжение линии последнего А.М. ван ден Брук заявлял, что каждый народ строит свой собственный социализм[303]. В рамках истории ВКП (б) интернационалистскую парадигму олицетворял Л. Д. Троцкий, национал-большевистскую – И. В. Сталин. По мнению М. С. Агурского, дифференциация народом коммунистов и большевиков отражала реальное соперничество соответственно интернационалистского и почвеннического крыла партии[304].

Социализм и религия. Если Л. Блан, К. Маркс, П. Прудон являлись воинствующими атеистами, то многие другие представители социалистической мысли апеллировали в обоснование социализма к религиозной традиции. Даже Ф. Энгельс, имевший по сравнению с К. Марксом более толерантное отношение к религии, обнаруживал много общего в коммунистической и христианской идеологии. Еще более определенно высказывались на этот счет как представитель социалистического движения К. Каутский, так и клира от обновленческой церкви А. И. Введенский, оценивавшие Христа как революционера-коммуниста[305]. Вполне коррелируется с социалистической фразеологией высказывание Иоанна Златоуста: «Всякая сбереженная вещь отнята у нуждающегося, ибо не может быть один богат, без того, чтобы другой был непременно беден»[306]. Утопизм позднего средневековья Т. Мора, Т. Кампанеллы, Т. Мюнцера, Д. Уиклифа восходил к истолкованию в социалистическом духе текста Евангелия. В новое время П. Леру, которому общественная мысль обязана самим термином «социализм», идентифицировав его с христианством, стал основателем распространенного в Западной Европе движения «христианского социализма»[307]. В новейшей истории коммунистическая идея подверглась модификации в рамках сложившегося внутри католической церкви направления – «теологии освобождения», получившего особую популярность в Латинской Америке[308]. Обычным явлением партизанской войны в Сальвадоре, Гватемале, Никарагуа было нахождение во главе «красных» отрядов католических священников.

Социалистический атеизм не являлся безверием, а представлял собой квазирелигиозную утопию. Марксистская циклическая триада ««пещерный коммунизм» – эксплуататорское общество – посткапиталистический коммунизм» представляла собой трансформацию схемы историософии грехопадения от «золотого века» к новому обретению царства духа святого, должному стать завершением истории. Без эсхатологической перспективы коммунистическое движение лишено смысла. Теория революции является сублимацией архетипа мечты обретения рая. Неслучайно Т. Кампанелла назвал свою утопию Городом Солнца, что должно было вызывать ассоциации с солнечной мистериальной метафизикой «золотого века». Даже К. Маркс, бывший принципиальным противником христианской атрибутики, создал свой имидж в соответствии с образом Зевса, что отвечало провозглашенному еще в эпоху Великой Французской революции намерению заменить мистическую религию потусторонней сферы рационалистическим культом материального мира. Если традиция христианского апокалипсиса представляла собой правую, то коммунистический утопизм – левую эсхатологическую перспективу. Последнее не в меньшей степени, чем первое, является ценным вкладом в арсенал истории человеческой мысли.

Навязываемый СМИ современный стереотип сводится к оценке коммунизма как профанического и абсурдного учения. Популярным приемом антикоммунистической критики служит цитирование О. Бисмарка, заявившего: «Социализм в одной стране построить можно, но надо выбрать страну, которую не жалко». На практике склонный к метафорическим высказываниям канцлер построил государственную систему со значительными квазисоциалистическими элементами. О. Уайльд обращался к социализму, поскольку находил его эстетически привлекательным[309]. Французские экзистенциалисты видели в нем бунт против объективизации, необходимости, законов, «прыжок в царство свободы». Они признавались, что сначала объявляли себя коммунистами, а лишь затем начинали читать литературу коммунистических теоретиков. Но если не акцентировать внимание на частных случаях, коммунизм, начиная с социальной утопии Платона, возник как замысел организовать общественное устройство на принципах Разума. Дихотомия капитализма и коммунизма проецировалась как антитеза хаоса и космоса. Плановая система являлась метафизическим выбором в пользу разума. По этой причине даже группа русских космистов во главе с К. Э. Циолковским и В. И. Вернадским усматривали в коммунистической системе силу, способную реализовать выдвинутые ими планетарные проекты[310]. Большой популярностью в 1920-е гг. пользовались федоровские общины, представители которых идентифицировали религиозную философию общего дела, обретения человечеством бессмертия и освоения вселенной с коммунистической идеологией[311].

Коммунизм как религия интеллектуалов

В разное время в рядах компартий состояли такие видные представители мировой интеллектуальной элиты, как М. Андерсен-Нексе, Л. Арагон (один из руководителей французской компартии), А. Барбюс, М. Бенавидес, И. Р. Бехер, Ж. Блок, П. Вайян-Кутюрье (редактор «Юманите»), Я. Гашек, Н. Гильен, Р. Гуттузо (член ЦК итальянской компартии), Т. Драйзер, А. Камю, П. Ланжевен, П. Неруда, П. Пикассо, Дж. Родари, Ж. П. Сартр, Г. Фает, Ю. Фучик, Н. Химкет, П. Элюар и др. Много пишется о антикоммунистической пражской весне 1968 года и гораздо менее о том, что в том же году под коммунистическими знаменами в Париже развернулись массовые студенческие беспорядки, переросшие в баррикадные бои. Уже в первые десятилетия реализации советского исторического эксперимента коммунистическая идея пользовалась большой популярностью, доходящей до апологетики СССР, в среде интеллектуальной элиты мира. Вопреки мнению ряда современных авторов, в Гражданскую войну в интернациональных формированиях Красной Армии сражались не только бывшие военнопленные, но и граждане, сознательно отправившиеся в Россию для участия в революционной борьбе. Кроме интернационалистов из стран Четверного союза и самоопределившихся регионов Российской империи, на стороне большевиков воевали группы выходцев из Франции, Бельгии, Канады, Италии, Югославии, Румынии, Персии, Китая, Индии, Кореи, Монголии, Вьетнама. При РКП (б), наряду с объединениями, сформированными из бывших пленных, были организованы французская, англо-американская, итальянская, румынская группы. В связи с празднованием 50-летия Октябрьской революции орденами и медалями СССР были награждены 3409 иностранных граждан – участников Гражданской войны.

Далеко не один Дж. Рид оказался под впечатлением мессианского масштаба задач Октябрьской революции. Стихи И. Бехера «Привет немецкого поэта РСФСР» являлись типичной формой рефлексии западной интеллектуальной элиты российских событий. Уже в 1920 году вышла книга Б. Рассела «Теория и практика большевизма», написанная под влиянием размышлений во время путешествия по Советской России, она содержала как критику, так и указания достоинств социализма. Выдающийся философ, математик, лауреат Нобелевской премии по литературе рассматривал социализм как необходимую ступеньку прогресса человечества.

Несмотря на критику советского эксперимента, содержащуюся в «России во мгле» (1920), Г. Уэллс называл Октябрьскую революцию «одним из величайших событий в истории», которая «кардинально изменила все мировоззрение человечества». Великий английский фантаст писал: «Именно в России возникает кусочек того всемирного планового общества, о котором я мечтал»[312]. Уэллс выступал с резким осуждением антисоветизма У. Черчилля и стал одним из инициаторов движения «Руки прочь от Советской России!».

По другую сторону евразийского континента японский новеллист Акутагава Рюноскэ заявлял: «Правота социализма не подлежит дискуссии. Социализм просто неизбежность»[313]. Свое жизненное кредо он формулировал следующим образом: «Я… по характеру – романтик, по мировоззрению – реалист, по политическим убеждениям – коммунист»[314].

Активный адепт Октябрьской революции И. Дон-Левин, посетив Россию в 1923 году и собрав сведения о расстрелах и пытках в местах заключения, был одним из немногих, кто изменил свое отношение к советской власти. Он вывез письма 323 заключенных, обратившихся с призывом к ряду видных представителей западной интеллектуальной элиты выступить с отзывом на их публикацию. Показательно, что данное обращение вызвало непонимание и раздражение большинства духовных вождей Запада, представивших следующие ответы. Р. Ролан: «Это позор! Кто-то ломает себе руки, в отчаянии, от омерзения! Я не буду писать предисловия, о котором Вы просите. Оно стало бы оружием в руках одной партии против другой. Я обвиняю не систему, а Человека». Г. Уэллс: «Сожалею, что не могу судить о подлинности Вашего собрания писем; равно я не понимаю, почему Вам так хочется получить от меня комментарий к книге». Э. Синклер: «Я признаю право государства охранять себя от тех, кто действительно совершает насилие против него. Я надеюсь, что правительство рабочей России утвердит уровень гуманности более высокий, чем то капиталистическое государство, в котором я живу». К. Чапек: «Я не позволю себе быть несправедливым ни к жертвам, ни к гонителям. Я отдаю себе отчет в том, что в той или иной степени весь мир участвовал в создании положения, при котором человеческая жизнь, законность и человечность имеют столь малый вес». Б. Шоу отвечал в шутливой форме, обвинив Дон-Левина в антисоветизме[315].

А. И. Солженицын обнаружил, что задолго до публикации «Архипелага ГУЛАГА» на Западе существовала обширная литература по исследованию советской пенитенциарной системы. Но западная общественность эту информацию игнорировала, как пасквиль, до того времени, пока коммунизм не потерял в ее глазах романтический ореол и не стал ассоциироваться лишь с советской номенклатурой, геронтократией. Только тогда пробил час разоблачений в духе «Архипелага ГУЛАГА».

Апология коммунистического эксперимента исходила не только из уст сторонних наблюдателей, что могло быть объяснимо искаженным восприятием через призму комфортабельного капиталистического быта, но и от представителей богемы, окунувшихся в омут советских реалий. К таковым относилась А. Дункан, жившая и работавшая в Советской России в 1921–1924 годах. Находясь в Москве, дистанцировавшаяся прежде от политики танцовщица заявила для французской прессы: «Дорогие товарищи! Вы спрашиваете меня о впечатлениях от путешествия, но все, что я могу вам сказать – это впечатления артиста, потому, что в политике я не разбираюсь. Я оставила Европу, где искусство гибнет от коммерции. Я убеждена, что в России свершается величайшее человеческое чудо за последние две тысячи лет. Мы скоро увидим не просто материальный эффект, нет, те, кто будет жить в ближайшие сто лет, убедятся, что человечество благодаря коммунистическому режиму сделало большой шаг вперед. Мученичество, через которое проходит Россия ради будущего, принесет такие же плоды, как и мученичество Христа. Лишь братство всех народов мира, лишь Интернационал могут спасти человечество»[316].

Как А. Дункан считала СССР идеальной страной для развития искусства танца, таким же образом непременный участник московских шахматных турниров Х. Р. Капабланка оценивал перспективы развития в нем шахмат. Экс-чемпион мира выступал одним из адептов советского эксперимента.

Посетивший СССР периода зари сталинизма в 1930 году великий индийский писатель Р. Тагор обнаружил в нем свершение своих заветных замыслов общественного устройства. Восприятие советского мессианства элитой Востока отражает привезенное Н. К. Рерихом в Москву послание тибетских лам, оценивавших социалистическую революцию как свет освобождения и прозрения всего человечества. Эсхатологические мотивы ожидания Майтрейи – красного Будды трансформировались в коммунистическую апологию.

Скептически относившийся к коммунистическому эксперименту Б. Шоу, после визита в СССР в 1931-м изменил свою точку зрения, организовав в Великобритании кампанию в защиту Советов. По оценке Палма Датта, исследователя творчества драматурга: «Если он и отвергал концепцию социалистической революции, как иллюзии, пока 1917 год не открыл ему глаза, он отвергал ее не с самодовольством ренегата, а с отчаяньем лишенного наследства… Теперь Шоу приветствовал большевистскую революцию»[317]. Шоу преклонялся перед гением В. И. Ленина, называя его «величайшим государственным деятелем Европы»[318].

Совершавший в 1933 году путешествие по только что сданному в эксплуатацию Беломорско-Балтийскому каналу датский писатель М. Андерсен-Нексе делился своими впечатлениями: «Прекрасна эта поездка по каналу. Истинное наслаждение плыть сотни километров по местности, преображенной человеческими руками». Подобным же образом отзывался о советской жизни А. Мальро, посетивший Москву в 1934-м как гость съезда писателей. Некоторое время одним из наиболее ярких популяризаторов на Западе советского социалистического строительства выступал А. Жид. На литературном конгрессе 1934 года в Париже, лейтмотивом которого был триумф советской идеологии, аплодисментами собравшиеся встретили писателя: «СССР теперь для нас – зрелище невиданного значения, огромная надежда. Только там есть настоящий читатель…»[319].

На обращение уже упоминаемого И. Дон-Левина подписаться под протестом группы общественных деятелей против репрессий в СССР, развернувшихся после убийства С. М. Кирова, А. Эйнштейн отвечал: «Дорогой г. Левин. Вы можете себе представить, как я огорчен тем, что русские политики увлеклись и нанесли такой удар элементарным требованиям справедливости, прибегнув к политическому убийству. Несмотря на это, я не могу присоединиться к Вашему предприятию. Оно не даст нужного эффекта в России, но произведет впечатление в тех странах, которые прямо или косвенно одобряют бесстыдную агрессивную политику Японии против России. При таких обстоятельствах я сожалею о Вашем начинании: мне хотелось бы, чтобы Вы совершенно его оставили. Только представьте себе, что в Германии много тысяч евреев-рабочих неуклонно доводят до смерти, лишая права на работу, и это не вызывает в нееврейском мире ни малейшего движения в их защиту. Далее, согласитесь, русские доказали, что их единственная цель – реальное улучшение жизни русского народа; тут они могут продемонстрировать значительные успехи. Зачем, следовательно, акцентировать внимание общественного мнения других стран только на грубых ошибках режима? Разве не вводит в заблуждение подобный выбор?»[320] В 1935 году Р. Роллан написал романтический портрет «святого в миру» наркома НКВД Г. Ягоды.

Ни раскулачивание, ни репрессии против «буржуазных специалистов» не ослабили коммунистическую эйфорию. Некоторое недоумение таких представителей западной культуры, как Г. Уэллс, вызвали лишь внутрипартийные судебные процессы. Автор «России во мгле» вопрошал у советского посла в Англии И. Майского: «Что у Вас происходит? Мы не можем поверить, чтобы столько старых, заслуженных, испытанных в боях членов партии вдруг оказались изменниками!»[321] Но и те немногие, у которых возникали сомнения в верности партийного курса, разрешали их, как правило, в пользу признания высшей истины генеральной линии. Сомнения подобного рода иллюстрируют стихи посетившего СССР периода чисток Б. Брехта:

Друзья же не только не сомневались, но создавали оды советскому правосудию. Даже депутат английского парламента лейборист Н. Маклин заверял: «Все присутствующие на процессе иностранные корреспонденты, за исключением, конечно, японских и германских, отмечают большое впечатление, произведенное весомостью доказательств и искренностью признаний»[322]. Английский юрист Д. Коллард, которого трудно заподозрить в левацких воззрениях, на страницах «Дейли геральд» констатировал, что процесс Пятакова-Радека юридически безупречен. Еще более определенно высказывались представители западных компартий, как например, П. Тольятти, писавший: «В мире есть лишь один суд, состав которого, закон, который он применяет, и процедура, которой он следует, дают полную гарантию справедливости не только формальной, но и по существу: это советский, пролетарский суд»[323]. В резолюции Коммунистической партии Германии на московский процесс 1937 года заявлялось: «КПГ присоединяет свой голос к требованиям преисполненного возмущения и гнева 170-миллионного народа Советского Союза о беспощадном искоренении человеческой накипи – троцкистско-зиновьевской банды убийц. Вынесенный советским судом смертный приговор и его приведение в исполнение – заслуженная кара за неслыханные преступления этих бандитов»[324]. Те же западные интеллектуалы, которые не могли признать справедливой расправу над революционерами ленинской генерации, кооптировались большей частью не вокруг социал-демократии, а в группы IV Интернационала Л. Д. Троцкого.

Знаковым произведением семиосферы западной интеллектуальной субкультуры являлась дневниковая книга Л. Фейхтвангера «Москва 1937». Эмигрировав из гитлеровской Германии, как воплощения тотального рабства, писатель противопоставлял ей свободу советской системы. Фейхтвангер отвергал слухи о пытках, угрозах, наркотиках как методе достижения признаний подсудимых на показательных процессах. Он констатировал убедительность предъявляемых следствием улик, описывая здоровый вид обвиняемых. Представленный им портрет И. В. Сталина как противника создания культа его имени сопоставим с апологией генерального секретаря, проводимой советскими авторами. Цитируемые Фейхтвангером слова Сократа точно отражают характер восприятия западными интеллектуалами парадоксов строительства социализма: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно». Резюмировал свое произведение писатель словами, сливавшимися в единый хор славословия богемы по отношению к советскому эксперименту: «Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да!..»[325]

Многолетний председатель фракции Социал-демократической партии Германии в рейхстаге Г. Венер, вспоминая о своих впечатлениях периода работы в немецкой редакции Московского радио предвоенных лет, писал: «Хотя я всячески избегал участия в церимониальном славословии Сталина, хотя я внутренне отвергал назоцливую официальную пропаганду, я считал необходимым поддерживать проводившуюся от имени Сталина политику, направленную на развитие и защиту социализма в России, ибо в конечном счете СССР был решающей опорой мирового пролетариать в его борьбе против реакции. С принятием этой реальности я связывал свое неприятие маниакальной агитации, которую вели отколовшиеся от Коминтерна группки и секты, в чьей аргументации я явно чувствовал затаенные обиды неудачливых и отвергнутых претендентов на власть. Я не строил себе иллюзий относительно того, что СССР является идеальным государством социализма и демократии: я был знаком с его развитием после Октябрьской революции и не пытался убеждать себя либо кого-нибудь еще, что именно таким и никаким иным должен быть путь к социализму. Однако тупая непримиримость казенной социал-демократии по отношению к живому социализму, равно как и жуткая действительность фашистской диктатуры и аналогичные тенденции в других странах, казались мне основанием стоять на стороне Советского Союза, хотя бы ради того, чтобы дать отпор антибольшевизму нацистской и империалистической реакции»[326]. Характерно, что созданный в период Веймарской республики пионерский лагерь под Берлином носил имя Ворошилова.

Модной современной темой является проблема эмиграции российских граждан за рубеж. Вместе с тем обходится вниманием факт не менее массовой иммиграции иностранцев в Советскую Россию. По словам одного из исследователей истории Коминтерна А. Н. Григорьева: «В СССР буквально одна за другой ехали делегации рабочих и интеллигентов, «красных спортсменов» и «красных фронтовиков», актеры уличных театров, вроде знаменитого «Красного рупора», режиссеры, музыканты, инженеры, врачи»[327]. Так, после прихода к власти национал-социалистской партии в Гер мании в Советском Союзе нашло убежище целое поколение видных представителей немецкой культуры, включая поэтов И. Бехера и Э. Вайнер-та, писателей В. Бределя, А. Куреллы, Ф. Вольфа, режиссеров Э. Пискатора и М. Валлентина, шахматиста Э. Ласкера, певца Э. Буша, актера Э. Гешоннена и др. Не менее обширна была колония испанских республиканцев. Коминтерновскими политэмигрантами в СССР являлись тысячи общественных деятелей левого политического спектра, среди которых представители Германии – В. Пик, В. Ульбрихт, Г. Эберлейн, Э. Вайнерт, В. Флорин, Ф. Геккерт, Г. Венер, Г. Реммеле, Г. Нойман, Ф. Шульте; Югославии – М. Горкич, М. Филиппович, В. Чопич; Венгрии – Б. Кун, М. Ракоши, Ф. Байаки, Д. Боканои, Й. Келен, И. Рабинович, Ш. Сабадош, Л. Гавро, Ф. Карикаш; Польши – Э. Прухняк, Я. Пашин, Ю. Ленский, М. Кошутская, Е. Чешейко-Сохацкий; Швейцарии – Ф. Платтен; Греции – А. Каитас; Ирана – А. Султанзаде; Румынии – А. Добраджану-Герея; Финляндии – А. Куусинен, К. Маннер, Т. Янтинсейнен, Г. Ровио, А. Шотман, Э. Гюллинг; Болгарии – Г. Димитров, А. Раковский, Р. Аврамов, Б. Стомоняков; Италии – Ф. Мизиано; Чехословакии – К. Готвальд; Индии – Г. Лухани; Испании – Х. Р. Диас, Д. Ибаррури; Дании – М. Андерсен-Нексе; Франции – М. Торез; Бразилии – Л. Х. Престес; Японии – С. Катаяма и др. К примеру, из болгарских коммунистов, согласно данным Т. Живкова, политэмиграция в СССР периода с 1917 по 1944 год составляла более 3 тысяч человек. Большинство из перечисленных политических персон пало под топором партийных чисток, что тем не менее не стало настолько весомым фактором, чтобы отвратить их соотечественников от коммунистической идеи. Кроме нашедших прибежище в СССР иностранцев, процесс реэмиграции охватил русскую диаспору за рубежом, идейным обоснованием которому служила доктрина сменовеховства. В 1920–1930-е годы возвращаются в СССР столь различные в творческом отношении фигуры, как А. М. Горький, А. Н. Толстой, А. И. Куприн, С. Г. Скиталец, И. Г. Эренбург и др.

Если современная рыночная конъюнктура предопределяет миграционные потоки движения высококлассных сотрудников в Западную Европу и США, то в 1920–1930-е годы значительное число специалистов Запада направлялось на заработки в СССР. Это осуществлялось несмотря на многочисленные препятствия. чинимые такого рода контрактникам на родине. Ряд западных специалистов, помимо денежных выплат, награждался советскими орденами и медалями. Одним из них был американский инженер Купер, ставший за участие в строительстве Днепрогэса кавалером Трудового Красного знамени. По свидетельству журнала «Дженерал Электрик Ревью», на Днепрогэсе «работа русских инженеров и всех рабочих завоевала уважение и восхищение американских специалистов»[328].

Под влиянием романтики советского эксперимента оказались даже финансисты и представители истэблишмента западного мира. Так, специальный представитель «Дженерал Моторс» в СССР отмечал: «Несмотря на ужасающие трудности со снабжением, недостаток обученных рабочих, неразвитость смежных отраслей промышленности и транспорта, автомобильная промышленность в Советском Союзе, возможно, созидается более быстрыми темпами, нежели в любой другой стране мира»[329]. Даже вице-президент США Г. Уоллес, посетивший в 1944 году Магадан, сравнивая условия труда и материальное положение американских работников компании Гудзонова залива и трудящихся Дальстроя, отдавал безусловное предпочтение в определении социального статуса последним. З. Бжезинский утверждал, что по меньшей мере 95 % индустриальной инфраструктуры СССР были созданы при американском содействии. Согласно исследованию Э. Саттона, подобно экономике Третьего Рейха, советская хозяйственная система была целиком построена на основе западных капиталовложений. Безусловно, что подобные оценки гиперболизированы, но тем не менее отражают закономерность, заключающуюся в преимущественном вливании инвестиций в ту модель, которая на данное время представляется наиболее перспективной. Западные финансовые магнаты помещали капитал в советские предприятия, идя на риск потери его вследствие очередной волны национализации. Следовательно, риск оправдывался масштабом получаемых дивидендов[330].

Со временем мировая элита отвернулась от СССР. Тезис Л. Д. Троцкого о «преданной революции» стал лейтмотивом ее отношения к кремлевской политике[331]. Т. Манн зафиксировал перелом настроений западных интеллектуалов в своем дневнике: «Можно было с симпатией принимать новый, в известном смысле коммунистический мир, каким он вырисовывался вначале. Но в руки каких негодяев попало осуществление его дела!»[332] Одним из последних неортодоксальных мыслителей Запада, апеллировавших к опыту коммунистического строительства СССР, выступал бельгийский теоретик, лидер радикального движения «Юная Европа» Ж. Тириар (ум. 1992). Он разработал проект создания Евро-советской империи от Владивостока до Дублина и предпринимал попытки довести свои взгляды до кремлевского руководства. Тириар добился встреч с Г. Насером, Ч. Эньлаем и югославскими лидерами. Но в Москве его предложения по организации подпольных «отрядов европейского освобождения» для ведения террористической борьбы с «агентами атлантизма» были отвергнуты.

Некоторые из левых мыслителей, как например, Ж. П. Сартр, переориентировались от Советского Союза к маоистскому Китаю. Именно Китай периода большого скачка и культурной революции, а не СССР стал символом для левого спектра интеллектуальных элит. Показательно, что постмаоистский Китай данный ореол безвозвратно утратил.

Бюрократические дрязги и погружение в конъюнктуру хозяйствования привели к выхолащиванию революционной романтики. Утратив эсхатологическую перспективу, коммунистическое движение в СССР переродилось в вариант буржуазного конформизма, что обусловило и политический крах советской системы. Будущее коммунизма возможно лишь в контексте левой эсхатологии. Коммунизм есть религиозное учение левого толка, и вне апокалипсической одержимости, телеологической историософии, фанатичной веры, служителей культа, святых героев и мучеников он не возможен.

Процесс исторической коррозии коммунизма, как следствия прагматизма и потребительского ожирения номенклатурных псевдокоммунистов, выразил метафорическим языком С. Э. Кургинян: «Аристократизм коммунистической идеи, воспринятой дворянством нашей страны именно как «высший пилотаж духа», был чудовищно принижен и скажен теми, кого Мережковский назвал «грядущим хамом»: лавочниками и люмпенатами от коммунизма, его Санчо Пансами, теряющими остатки связи со своим Дон-Кихотом и вследствие этого постепенно обращающимися в свиней, презрительно хрюкающих по поводу «бескультурья» рыцаря Печального Образа, готовых подрывать корни могучего дуба, даже рискуя лишиться «желудей», необходимых для продолжения их «свинской жизни». Да, коммунисты виновны перед культурой. Виновны прежде всего тем, что произвели на свет своих отпрысков, настолько диких, что у них хватает бескультурья на то, чтобы в самой холуйской форме «продать первородство». Они виноваты, далее, и в коммунистическом варварстве, в том, что их нашествие было равносильно разгрому ранними христианами культурных ценностей античного язычества. Однако мы настаиваем на том, что это было варварство оплодотворяющее, варварство омолаживающее, хотя это мало что меняет для жертв варварства. Но у истории свой счет, свои мерки, свои законы»[333].

Но наряду с эсхатологией «прыжка в царство свободы», воодушевлявшую мировую интеллектуальную элиту, содержалась в советском проекте и эсхатологическая линия, уходившая в глубины российской истории. И в этом смысле большевизм успешно соединил две эсхатологические модели.

Цивилизационные истоки большевизма

Еще Н. А. Бердяев полагал, что русская версия марксизма есть модификация православного учения, от которого были восприняты черты мессианства, телеологизма и эпической биполярности мира[334]. Действительно, идеи о целенаправленном движении и об антагонистической структуре мира сближали в методологическом отношении советскую историографию и православное видение исторического процесса.

У поэта Николая Клюева имелись такие строчки, датируемые 1918 годом:

В рамках православной мысли всегда существовала революционно-коммунистическая тенденция: эсхатологическое сознание, идеократические утопии, противопоставляемые плутократичским системам, неприятие кальвинистского ангела Капитала, именуемого в православной традиции Маммоной и т. п. В средневековой Руси подобные умонастроения выражали нестяжатели. Эсхатологическое мировосприятие находилось в основе старообрядческого выбора. Старообрядцы вели борьбу против инокультурных проникновений, в поражении которыми обвиняли падшее, с их точки зрения, имперское государство. Показательна и их сложившаяся еще с крестьянских войн XVIII столетия тесная связь с революционным движением. К раскольникам, как потенциальной политической силе, апеллировали и революционные демократы (А. И. Герцен), и народники[335]. Большевизм исторически сформировался в продолжение этой традиции. Он сочетал, с одной стороны, радикальное, переходящее в русофобию, западничество, с другой – приверженность народной эсхатологии и представлениям об общинной справедливости. Эти компоненты объективно вступали в противоречие, что и было отражено в коллизиях внутренней борьбы в истории большевистской партии.

Увлеченная европейским просветительством, императорская власть сама раздувала пожар революции, подготавливая собственную гибель. Затеянная Романовыми европеизация России отнюдь не имела объективной заданности и потому вызвала цивилизационное отторжение. Напротив, большевики, прикрываясь левой фразеологией, по существу, взяли на себя миссию державостроительства[336].

Большевизм и народная семантика

Большевизм, вышедший из среды социал-демократии, представлял собой отрицание конформистского социал-демократизма. Ленинизм выступал как синтез марксизма и народнической традиции. Несмотря на декларируемую приверженность большевиков марксистской идеологии, ее основополагающие принципы были выхолощены в ходе строительства реального социализма. Народническая версия построения общества будущего посредством обращения к традиционным институтам докапиталистической России, при усилении тенденций апелляции к прошлому, делала вероятным перспективу «консервативной революции» под социалистическими знаменами. Слово «большевик» вызывало ассоциации с привычным для крестьянского слуха термином «большак», обозначавшим руководителя общинным миром. «Красная» семантика также оказалась наиболее предпочтительной в контексте народной семиосферы. Принципы коллективного землепользования отражали традиционные эгалитарные нормы социального устройства русской деревни. Аграрный смысл революции заключался в ликвидации чужеродной частнособственнической модели обустройства села. Коллективизация была жестокой и неумело проведенной, но исторически неизбежной хирургической операцией по восстановлению национальных форм бытия общины. Система Советов также оказалась ближе народной ментальности, чем западноевропейский принцип организации власти на основе многопартийной выборности. С другой стороны, коллегиальная модель республиканизма подменялась цезаризмом, как квазимонархической системой, основанной на архетипах царистской традиции патерналистского сознания народа. Цезарь и Советы, выражаясь языком О. Шпенглера, являлись псевдоморфизмом институтов допетровской органической Руси – Царь и Собор. О парадоксальном характере народного восприятия Ленина как носителя идеи самодержавной Руси свидетельствует письмо на имя председателя СНК от И. Павлова: «Симбирскому дворянину Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину).

Честь и слава Вам, Владимир Ильич! Как маг и чародей, Вы сумели заставить русский народ забыть и простить Николаю Второму все его прегрешения и властно повернули его вновь на путь Монархизма. Умело и незаметно, не словами, а делом Вы с очевидностью показали всему миру нелепость социалистических теорий и мудро, как сказочный змий, зажгли сердце русского народа непримиримой ненавистью к подлому и продажному племени иудеев. Да, пусть многое погибло! Но всякий, кто только может хоть немного смотреть в будущее, скажет, что это к лучшему. Сейчас разрешение проблемы социализма и вопроса о собственности, равным образом дело монархизма поставлено на верный путь и обеспечено на долгие годы. И это исключительно благодаря симбирскому дворянину Ульянову. Честь и хвала Вам, Владимир Ильич! Убежденный монархист Павлов. 26 декабря 1919 года»[337].

Практика строительства социализма в одной стране приводила к смене ориентиров от космополитического мессианства мировой революции к имперскому конструированию. Н. А. Бердяев писал о коммунизме в качестве русской идеи: «Вместо Третьего Рима, в России удалось осуществить Третий Интернационал и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. Третий Интернационал есть тоже священное царство, и оно тоже основано на ортодоксальной вере. На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея. Это есть трансформация русского мессианизма. Западные коммунисты, примыкающие к Третьему Интернационалу, играют унизительную роль. Они не понимают, что, присоединяясь к Третьему Интернационалу, они присоединяются к русскому народу и осуществляют его мессианское призвание… И это мессианское сознание, рабочее и пролетарское, сопровождается почти славянофильским отношением к Западу. Запад почти отождествляется с буржуазией и капитализмом. Национализация русского коммунизма, о которой все свидетельствуют, имеет своим источником тот факт, что коммунизм осуществляется лишь в одной стране, в России, и коммунистическое царство окружено буржуазными, капиталистическими государствами. Коммунистическая революция в одной стране неизбежно ведет к национализму и националистической международной политике»[338].

Цивилизационное преемство России

До недавнего времени в церковных кругах доминировала оценка революции и советского периода в целом со знаком минус. Но на Рождественских чтениях 2015 года патриарх Кирилл, говоря о преемственности российской истории как о духовной основе единства современной России, говорит о необходимости включения в эту преемственную канву периода СССР. Но что в ценностном плане нес советский проект применительно к ценностному пакету православного общежительства? Патриарх в качестве важнейшего идейного наследия СССР указывает на ценности справедливости и солидарности. «Затем, – переходит он в изложении истории России от императорского к советскому периоду, – революция. Ни у кого не было стремления и желания представить лубочную картину этому страшному явлению. Но возникает вопрос: а что-то хорошее было? Или только кровь? Только влияние иностранных центров? Только навязывание России иного, не свойственного ей в то время образа жизни? А положительное было что-то? Или только глупое, простите, тупое следование указаниям из-за рубежа через соответствующие политические силы внутри страны? Мы ответили – было. Стремление людей к справедливости. Если бы этого стремления не было, то никакая пропаганда бы не сработала. А в советское время? Как только начинаем говорить о советском времени, одни идеализируют, другие демонизируют. А было нечто такое, что это время породило и что сегодня мы смело можем принять, включить в собственную философию жизни? Было. Солидарность. И никогда не надо забывать подвиг нашего народа. И не только военный подвиг. А те самые комсомольцы, которые на целину ехали, БАМ строили, не получая за это никаких наград и привилегий? Это чувство локтя, чувство желания общими усилиями сделать добро для своей страны. Итак, солидарность»[339].

Во время холодной войны дехристианизация СССР использовалаь как аргумент Запада по обвинению советской системы. Пафос этого обвинения присутствовал, в частности, в знаменитой речи Рональда Рейгана 8 марта 1983 года об «империи зла»[340]. В действительности, дехристианизация Запада осуществлялась еще более высокими темпами. С исчезновением геополитической альтернативы, которую представлял СССР, она и вовсе пошла семимильными шагами. И вновь обратимся к оценке патриарха. О том, что Запад дехристианизован в гораздо большей степени, чем это имело место в Советском Союзе, сохранившем сущностную связь с христианскими заповедями, рассуждал он в беседе с митрополитом Детройта от Константинопольского патриархата Николаем Писарисом. «Откровенно я скажу, – обращался патриарх к американскому гостю, – нас, конечно, очень беспокоит то, что происходит сейчас в христианском мире, – заявил патриарх Кирилл американскому гостю. – Вы лучше, чем я, знаете о происходящей дехристианизации европейской и американской цивилизации. Это апокалиптическая картина, когда грех утверждается законом, когда поступки, абсолютно расходящиеся с христианской, а также иудейской и вообще богооткровенной нравственностью, поддерживаются силой государства. Вы знаете, что у нас в стране был государственный атеизм. Однако нравственная парадигма в целом оставалась христианской, и это нас спасло: наши литература, изобразительное искусство были проникнуты христианскими идеями, и мораль народа оставалась христианской. Коммунисты не смогли на это посягнуть»[341].

Что из идейного арсенала русского коммунизма (отличавшегося от коммунизма как западнического по своему генезису учения) указывает на его ценностное родство с русским православием? Таких составляющих довольно много. Выделим важнейшие из них:

– наличие устремленного в будущее общественного идеала, определяющего идеократические формы государственности; – идея преображения грядущего человека на основе принципов нравственности;

– отрицание необходимости конкуренции для экономического развития; – неприятие ростовщическо-спекулятивной экономики; – скептическое отношение к богатству и собственности;

– негативное отношение к потребительским установкам, нестяжательство; – интернационализм в идейном единстве человечества, борьба с восходящим к языческой платформе национализмом;

– императив спасения человечества от эрозии духовного разложения; – реализация восходящего к Ветхому и Новому Завету принципа «кто не работает, тот не ест»; – воспитание молодежи в духе альтруизма, взаимопомощи, взаимоуважения, других традиционных добродетелей;

– борьба с половой распущенностью, осуждение подмены сексом отношений любви;

– коллективизм, неприятие социального неравенства;

– вера в грядущую эсхатологическую победу сил добра.

Еще в 1937 году Н. А. Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», выпущенной на английском языке и адресованной западному сообществу, открывал глаза Запада на иллюзорность произошедшей с Россией трансформацией[342]. Даже Ф. М. Бурлацкий, человек, стоящий явно не на христианской платформе, признавался, что включение в «Моральный кодекс строителей коммунизма» религиозных элементов был сознательным шагом его разработчиков[343].

Понимание истории СССР как преемственного этапа в истории российской цивилизации имеет принципиальное значение для нынешнего поколения россиян. Если большевизм был историческим разрывом с прежней Россией, то, значит, в 1917 году пресеклось существование российской цивилизации. И чьими тогда достижениями была победа в Великой Отечественной войне, освоении космоса, выдающихся побед в спорте? Очевидно, ни российская цивилизация, ни имперское цивилизационное государство не перестали существовать. Они лишь модифицировались, сменили язык, обрели новые формы в соответствии с новыми вызовами времени. Российская империя и СССР были различными модификациями одного и того же цивилизационного российского проекта. Следовательно, для движения вперед возможен и необходим синтез обеих моделей в современном российском государствостроительстве.

Русская православная эсхатология трансформировалась в XX столетии в советскую коммунистическую эсхатологию. Безусловно, советская эсхатология содержала в себе значимую составляющую западного утопического социализма. Имелась в ней и гегельянская компонента. Обе они рассматривались, как известно, в качестве истоков марксистского учения. Но была и неакцентированная в советских учебниках компонента цивилизационная, сфокусированная на рефлексии русской эсхатологии.

Квазирелигия

Истории неизвестно ни одной общности, чей исторический генезис осуществлялся бы на внерелигиозной основе. Речь идет о религиях в широком понимании, включающем и даосизм, и конфуцианство, и буддизм, не содержащих представления о Боге (богах), но имеющих общие дефиниционные составляющие – веру, культ, организацию верующих. Этимологически оно восходит к латинскому religion – «связь», указывая, с одной стороны, на вертикальную связь с миром трансцендентного, а с другой – на горизонтальную интеграционную связанность религиознозной общности. Из факта универсальности компонента религии в качестве фактора этногенеза следует вывод о факторной необходимости религиозности населения в обеспечение жизнеспособности этнической (и шире – государственной) системы. Советский эксперимент заключался в попытке создания общества, базирующегося на парадигме атеистического миропонимания. Казалось бы, опыт СССР свидетельствовал о принципиальной возможности такого миростроительства. В действительности, при реализации конкретных задач государственной политики в сфере управления идейно-духовными потенциалами народа был сформулирован некий квазирелигозный суррогат[344]. Под новыми маркерами воссоздавалась сущностно прежняя аксиология государственной религии. Такого рода трансформации определялись О. Шпенглером понятием «псевдоморфизма», выражающим видимость инверсии при сохраненной парадигмально неизменной культурной основе. Ниже приводится дуальный ряд соотношения традиционных религиозных и советских квазирелигиозных компонентов (см. табл.).

Трансформация религиозных образов и представлений в советской аксиологии

Ряд приведенных соответствий могут быть восприняты как кощунственные. Но если это и кощунство, то кощунство, реализованное в истории, а потому исторический факт. Сознательно или нет – не столь в данном случае важно, большевики формировали новую семиосферу, опираясь на архетипическую матрицу прежней религиозной системы. Но квазирелигиозное подобие, естественно, не может быть приравнено по содержащимся в ней потенциалам к традиционным религиям. В тот самый момент, когда с началом войны с Германией было поставлено на карту само существование государства (а соответственно, и правящего режима), вся прежняя атеистическая пропаганда оказалась свернута, и партия пошла на союз с Православной церковью. Семнадцатилетний период явился максимально возможным сроком существования без-религиозной, точнее, идейно скрепленной квазирелигиозным суррогатом, общности. Три поколения советских людей – и коммунизм утратил свою былую привлекательность. При отсутствии прочного религиозного фундамента духовных сил для удержания национальной периферии у государствообразующего русского народа не оказалось. Советский опыт есть, таким образом, историческое назидание, репродуцирующее притчу о «вавилонской башне» – без наличия представления о Боге любая общность в долгосрочной перспективе будет обречена. Роль религии в аксиологическом арсенале современных обществ заметно снижается. Но это не означает, что потенциалы их жизнеспособности в силу обозначенного снижения возрастают. Скорее, наоборот. Выхолащивание религиозной парадигмы подрывает и все иные производимые от нее идейно-духовные компоненты. Речь, естественно, не идет о теократической реставрации. В целях повышения жизнеспособности общественного организма необходимо решение задачи достижения оптимума между полюсами теократичности и секулярности.

Квазирелигиозная формула «Ленин сегодня»

Преломлением религиозной формулы «Царь – это Христос сегодня» в коммунистической идеологии являлось определение очередного генерального секретаря как «Ленин сегодня». Ритуальное посещение мумии вождя мирового пролетариата воссоздавало мистериальные формы культа легендарного предка прародителя. Удивительною откровенностью своего религиозного содержания (в духе буддизма) оду Ленину в поэме «Лонжюмо» представил А. Вознесенский:

В советской квазирелигиозной идеологической традиции проводилось подобное же противопоставление Ленина-вождя (фактически Бога) и Ульянова-человека. Этот миф удалось поэтически выразить В. В. Маяковскому:

У А. Вознесенского Ленин – сверхчеловек, даже способен выходить за рамки живой плоти Ульянова:

На мифологическом уровне массового восприятия само наименование вождя – Владимир Ильич Ленин – вызывало ассоциации и с Владимиром (владеющим миром) Красное Солнышко, и с Ильей, карающим пророком. При Сталине Ленин возводился в ранг Бога-отца, по отношению к которому генеральный секретарь выступал наследником. Советская троица Маркс – Ленин – Сталин символизировала преемство харизмы великого учителя. Постсталинская троица Маркс – Энгельс – Ленин уже была демифологизирована и не выражала идею единой связи времен через образ пророка. Разоблачение культа Сталина на XX съезде прерывало традицию харизматического преемства. Десталинизация подразумевала демифологизацию, а потому и десакрализацию советской власти. Ленин из легендарного прародителя нации был превращен поколением шестидесятых всего лишь в «самого человечного человека», «доброго дедушку». Попытки религиозного возрождения культа Ленина без реанимации культа Сталина были обречены. Последующее отрицание коммунистической номенклатурой харизмы Хрущева и Брежнева и привело в конченом итоге к параличу государственной власти. Отсутствие сакральной преемственности с 1924 года ставило под сомнение сакральную природу самого советского государства, основанного на Революционном Откровении 1917 года[345].

Перспективу стать мифологической фигурой отца – основателя национального государства имел Ельцин. В период зенита его политического рейтинга распространялись даже слухи, что он сын чудом спасшегося и проживавшего в Свердловской области Николая II (отсюда отчество Николаевич). Но, эволюционируя от образа народного борца с чиновничьей неправдой и «лжехаризматиком» Горбачевым к образу боярского царя, Ельцин постепенно утрачивал сакральный ореол и даже подвергался демонизации. Сценарий передачи им харизматических полномочий преемнику – президенту как бы вновь актуализировал реинкарнационную мифологию посвящения во власть.

Сталинская религиозная реставрация

Революционная эсхатология выстраивалась первоначально на резком разрыве со старорежимным прошлым. «Прыжок в царство свободы» мыслился как освобождение человека от пут прошлого. С середины 1930-х годов начинается частичное восстановление прежней эсхатологической модели противостояния «Святой Руси» силам мирового зла.

Несмотря на декларируемый в качестве идеологии советского общества диалектический материализм, в период сталинской инверсии происходит реанимация православной идеи. Демонизации облика Сталина в литературе противоречит оценка генсека духовным писателем, отцом Дмитрием Дудко: «…если с Божеской точки зрения посмотреть на Сталина, то это в самом деле был особый человек, Богом данный, Богом хранимый Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира… Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек… Не случайно в Русской Православной Церкви ему пропели, когда он умер, даже вечную память, так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он учился и в Духовной Семинарии, хотя и потерял там веру, но чтоб по-настоящему ее приобрести. А мы этого не понимаем… Но на самом деле все-таки, что Сталин по-отечески заботился о России…»[346].

Вопреки распространенному клише, церковное возрождение началось еще в довоенные годы и потому не являлось исключительно следствием военной катастрофы и перспективы демонтажа режима в 1941 году. Еще с середины 1930-х годов прослеживается тенденция возвращения в епархиальные ведомства изъятых прежде из патриархии храмов. Проводится историографическая переоценка миссии христианства в пользу признания значительного вклада, внесенного православной церковью в становление древнерусской национальной культуры и в отражение внешней агрессии со стороны иноверцев.

С 1935 года «реабилитируется» табуированная прежде рождественская елка, которая, правда, став атрибутом новогоднего торжества, утрачивает прямую связь с христианской семиотикой. Посредством персонального вмешательства Сталина при разработке проекта Конституции 1936 года были изъяты поправки к статье 124-й о запрете отправления избирательных прав служителям культа[347].

Вероятно, не последнюю роль в изменении политики советского государства в отношении церкви сыграли материалы всесоюзной переписи 1937 года. Вопрос о религиозной принадлежности был включен в опросные листы переписи по личной инициативе И. В. Сталина. Полученные результаты оказались настолько ошеломляющими, что опубликовать сводные статистические материалы власти так и не решились. Через два года была проведена повторная переписная акция, уже не содержащая пункта установления принадлежности человека к какой-либо религии. Важный вопрос отсутствовал и во всех последующих переписях.

Согласно полученной в 1937 году статистике, большинство из согласившихся заполнить соответствующий пункт анкеты самоидентифицировалось в качестве верующих – 56,7 %. К ним, очевидно, следует зачислить и тех, кто на вопрос о своем отношении к религии отказался вообще от какого-либо ответа. Таковых от общего числа участвующих в переписи насчитывалось до 20 %. Данная группа может быть идентифицирована в качестве скрытых верующих. Отказ от заполнения соответствующего пункта анкет, как и неучастие в переписи вообще, определялись религиозными мотивами. С одной стороны, имел место страх перед преследованием всех тех, кто признается в своей религиозности. С другой, запись в анкете в качестве неверующего означала религиозное отступничество. С призывами избежать участия в переписной акции обращались к народу религиозные деятели, представляющие различные конфессии. Перепись проводилась в самый канун Рождества 5–6 января, что послужило дополнительным источником усиления экзальтационной напряженности верующей части населения. Таким образом, по меньшей мере 76,7 % советских граждан оставались к 1937 году в числе религиозно идентифицируемых. По всей видимости, их удельный вес был еще выше, так как для многих верующих соображения личной безопасности оказались при ответе на соответствующий пункт анкеты все же достаточно весомым обстоятельством[348].

Не будет, таким образом, преувеличением утверждать, что победа в Великой Отечественной войне была одержана народом, сохраняющим по преимуществу свою религиозную идентичность. Власти, надо отдать им должное, получив соответствующие статистические материалы, смогли эффективно использовать ресурс религиозности народа в общегосударственных целях. Неоинституционализация патриархии явилась прямым следствием такой переоценки[349].

С началом войны патриарх Антиохийский Александр III обратился с призывом к христианам всего мира о молении за судьбу России. И Сталин в наиболее тяжелые дни 1941 года собрал в Кремле духовенство для проведения молебна о даровании победы[350]. В ознаменование первых успехов, весной 1942-го, после длительного запрета власти сняли табу на празднование Пасхи. Пасхальная служба 1944 года уже имела де-факто статус общегосударственного праздника, собрав в Москве только на первой заутрени (в большинстве церквей было проведено несколько служб) 120 тысяч прихожан. Во время войны подвергся роспуску Союз воинствующих безбожников. Ликвидируется обновленческая церковь, именуемая не иначе, как «церковный троцкизм». На проведенном под покровительством Сталина поместном соборе Русской православной церкви восстанавливается институт патриаршества. Возобновился выпуск печатного органа церкви – «Журнала Московской Патриархии», открываются богословские учебные заведения[351].

В послевоенные годы тенденция церковной реставрации усиливается. Происходит скачкообразный рост числа приходов Русской православной церкви от 10 544 в 1946-м до 14 477 в 1949 году. Работа на перспективу церковного строительства выразилась в учреждении двух духовных академий и восьми семинарий. С пасхальных торжеств 1946 года возобновляется богослужебная практика в Троицко-Сергиевой лавре, и на повестку дня ставится вопрос о возвращении монастыря в ведение патриархии[352].

К подготовленному в 1948 году под общим руководством М. А. Суслова постановлению «О задачах антирелигиозной, атеистической пропаганды в новых условиях», в котором провозглашалась задача искоренения религии как непременное условие перехода от социализма к коммунизму, Сталин применил фактически санкцию вето. В послевоенные годы атеистическая пропаганда практически была сведена на нет[353]. Именно тогда подвергся роспуску Союз воинствующих безбожников. Пытаясь повысить статус Московской патриархии во вселенском православном движении, Сталин добивался присуждения ей вместо пятой порядковой строчки первой позиции.

Реабилитация православия не подразумевала реализацию принципа религиозного плюрализма. Православный прозелитизм сопровождался гонениями на исторических соперников Московской патриархии. В постановлении Совета по делам культов от 1948 года проводилась, вопреки тезису об отделении церкви от государства, дифференциация религиозных направлений по степени их приемлемости для режима. К первой группе относилась лишь православная церковь, которой надлежало оказывать содействие; ко второй – армяно-григорианская, исламская и буддистская конфессии, предполагавшие терпимое отношение; к третьей – католицизм, лютеранство, иудаизм, старообрядчество, объявленные учениями, враждебными советской власти. В 1946–1949 годы упраздняется легальное существование в СССР униатской церкви, что осуществлялось в условиях вооруженного сопротивления террористических группировок сепаратистского движения. На московском совещании глав и представителей православной церкви, состоявшемся в 1948 году по случаю 500-летия автокефалии Русской православной церкви, были подвергнуты осуждению экспансионизм римской курии и экуменистические тенденции развития христианства на Западе.

Семинаристское образование Сталина говорит в пользу того, что обращение его, человека, знавшего тонкости догматики и культа, к православию не являлось исключительно квазирелигиозным популизмом. Еще в период апогея «штурма небес» Союзом воинствующих безбожников Сталин оценивал атеистическую литературу как антирелигиозную макулатуру. Он настаивал, чтобы агитки атеистической пропаганды были исключены из библиотеки, предназначенной для его личного пользования[354].

Идеологические проекции будущего

в советской научной фантастике

В двадцатом веке – веке идеологий тема космоса была в гуманитарном дискурсе сопряжена с вопросом о модели социального устройства будущего. Ристалищем такого рода идеологических дискуссий стала научная фантастика. В СССР именно она стала с течением времени едва ли не главным средоточием темы коммунистического будущего. На уровне официального дискурса тема коммунизма хотя и декларировалась, но ее проработка фактически не велась. Каким будет бытие человека при коммунизме, каким будет сам человек? Ни решимости взяться за такие вопросы не имелось, ни методологии для таких разработок не существовало. Научная фантастика была в этом гораздо более свободна, а художественный метод снимал (хотя и не в полной мере) груз идеологической ответственности.

Классическим вариантом представления коммунистического общества посредством научной фантастики являлся роман Ивана Ефремова 1957 года «Туманность Андромеды». Наступившее сообразно с хронологией романа время коммунизма описывается как Эпоха Великого кольца. Великое кольцо объединяет в рамках единой информационной системы все высокоразвитые цивилизации Вселенной.

В романе «Час Быка» 1970 года Ефремов, напротив, представляет противопоставляемую им коммунистическому гуманизму его подмену в виде тоталитарного государства планете Торманс. Общество планеты Торманс иерархизировано, разграничиваясь по ступенькам продолжительностью жизни населения. На высшей социальной ступеньке находятся государственные управленцы – змееносцы, а во главе самого государства стоит Совет четырех, сочетающий в управлении террор и методики психического воздействия. Основу культурной политики планеты Торманс составляет систематическое оглупление населения. Исследователи творчества Ефремова полагают, что, помимо общей критики им идей тоталитарного государства, в «Часе Быка» критиковался маоистский Китай[355].

О катехонической сущности Советского Союза

Советский Союз неправильно было бы, так как это делалось до сих пор, рассматривать исключительно в качестве исторического феномена. Безусловно, если он прекратил существование, то, значит, были некие несоответствия контексту эпохи, актуальным вызовам. Анализ этих несоответствий важен для понимания сущности СССР, но недостаточен. На Советский Союз целесообразно посмотреть не только через призму истории, но и через призму будущего, футурологическую перспективу. Советский проект и был по сути своей прыжком в будущее. И погиб СССР именно ввиду того, что он значительно опередил свое время. Но минуло с его гибели тридцать лет, и запрос на СССР обнаруживает все большую актуализацию. Социальное расслоение мира достигло своего исторического максимума, расчеловечивание человека приобрело характер антропологической инволюции, цифровой тоталитаризм создает реальную угрозу установления мировой неофашистской диктатуры, современные практики образования и культуры ведут объективно к дебилизации молодежи, а трансгуманистические технологии и вовсе позволяют ставить вопрос о финале существования человечества. Все очевиднее становится запрос на альтернативу, которая бы вывела мир из того тупика, в который он оказался заведен в рамках системы капитализма. Такую альтернативу представлял в XX столетии Советский Союз, и его гибель, ставшая снятием этой альтернативы, вызвала соответствующие кризисные последствия.

У каждого явления есть причины, его порождающие, и есть последствия, порождаемые им. Причины и последствия могут иметь различное масштабирование. Тридцатилетие, прошедшее после гибели СССР, определяет масштаб дискурса на уровне историософии, то есть определения общих трендов мирового исторического развития.

Гибель СССР являлась в историософском смысле не просто демонтажем советской системы, но ликвидацией русского катехона. В череде понятий, раскрываемых в качестве постсистем, свое место должно быть отведено понятию посткатехоническому времени. Это время, когда удерживающая зло сила в лице СССР была устранена. С его устранением несдерживаемые более ничем силы зла получают свободу действия. За тридцать лет после СССР происходит форсированная нравственная деградация человечества. Выстраивается мировая система, программирующая деградационный процесс.

Вошла в широкий обиход фраза о распаде СССР как геополитической катастрофе. Речь идет о катастрофе по отношению к России и другим бывшим республикам Советского Союза. Но гибель СССР имела системные последствия не только для них, и эти последствия не сводятся к геополитике (дробление Хартленд и торжество Мирового Острова). Прошедшее тридцатилетие позволяет зафиксировать то, каким образом устранение Советского Союза оказало влияние на человечество в целом. Анализ истекших тридцати лет в фокусе последствий гибели СССР позволяет заявить, что это время являлось транзитом к той системе, которая устанавливается сегодня. Эта система могла бы быть установлена и раньше по итогам Первой и особенно Второй мировых войн, не будь тогда в мире фактора советской большевистской альтернативы.

Гибель СССР

В проводимых исследованиях причин гибели СССР, актуализировавшихся в связи с юбилеем трагических событий, указываются многие факторы постигшей страну катастрофы. Не указывается среди них только один – важнейший: отказ от эсхатологической перспективы. Дело даже не в том, что произошел отказ от советской, основанной на марксистском учении, идеологии. Она могла быть заменена и другой идеологией, как это происходило при прежних исторических инверсиях. Причина более глубокая: отказ от эсхатологии, на которой выстраивались все прежние идеологические модели, переход к жизни настоящим. Духовное бытие общества возможно только тогда, когда оно живет либо в прошлом, либо в будущем, либо в прошлом и будущем одновременно. Жить же исключительно в настоящем означает по факту не только отказ от исторического времени, но и перечеркивание сферы духа в его ретроспективе – традиция и перспективе – эсхатология.

Коммунистический проект являлся, прежде всего, проектом антропологическим. Советская антропология вытекала из эсхатологии и была сопряжена с задачей формирования человека будущего – гармонически развитой личности. Построение государства социальной справедливости в СССР было сопряжено с проектом человекостроительства. Новый преображенный духовно человек сможет преодолеть рецидивы буржуазной несправедливости. Человекостроительство являлось главной задачей, по отношению к которой все остальное, включая и экономику, производное. Идея коммунистического преображения человека соотносилась с идеей преображения христианского и брала из нее истоки.

Пока в центре советской идеологии находился проект создания нового человека, СССР с очевидностью побеждал своих идеологических противников. Он побеждал их, прежде всего, в мегаэволюционном плане, представляя собой более высокую ступень социальной эволюции. И новый человек действительно формировался. И этот новый человек действительно побеждал, побеждал по всем направлениям. Популярность коммунистической идеи в первые четыре послеоктябрьские десятилетия была огромной. На этот период приходилась восходящая фаза советского проекта.

Нисходящая началась после того, когда на XXII съезде КПСС была принята новая Программа партии, взявшая ориентир – максимальное удовлетворение потребностей человека[356]. Коммунизм мыслился теперь не столько как общество справедливости, сколько как общество неограниченного потребления. Антропология советского человека была переакцентирована с духовной природы на природу биологическую. В этом виде советский человек уже не отличался от человека буржуазного. Это был эволюционный откат. И вместе с ним коммунистическая идеология в глобальной борьбе за умы и сердца начинает сдавать свои позиции.

Однако апелляция к грядущему коммунизму при Н. С. Хрущеве еще сохранялась. Первый секретарь даже называл конкретные сроки построения коммунистического общества. Сохранению духа эсхатологической инверсии способствовали и космические успехи СССР. Однако процесс энтропии уже начался.

В брежневские годы установка жизни настоящим еще более усиливается. Разлагается элита. Потребительские настроения охватывают комсомол. Впоследствии именно из «комсомольских тусовок» выйдут циники периода первоначального накопления капитала. За фасадом идеократического государства выстраиваются анклавы, культивирующие в повседневной жизни прямо противоположные принципы.

Идеологическое обновление, возвращение к исходным идеалам человекостроительства было возможно. Вместо этого государство в период перестройки двинулось в прямо противоположную сторону, легитимизировав консюмеризм и делегитимизировав идеологию коммунистического будущего. Советский проект был свернут, СССР ликвидирован.

Итог был неутешительный. Человек – консюмерист и конформист не счел необходимым выступить в критический момент в защиту государства.

Советское государство выстраивалось на ценностно-смысловой платформе русской эсхатологии. Утверждаемые им ценности, восходившие к соборным идеалам православной Руси, жизни в проекции грядущего будущего, противопоставлялись ценностям буржуазного мира, жизни настоящим[357]. Обнаруживаются девятнадцать такого рода пар ценностных противопоставлений:

– коллективизм – индивидуализм;

– солидаризация – конкуренция;

– идеократия – деиделогизация;

– мессианство (спасение мира) – интеграция в мировое сообщество;

– трудовая собственность – частная собственность;

– человек – социальная личность – человек-индивидуум;

– альтруизм – прагматизм;

– минимальность потребностей – потребительская культура;

– герой-жертва – герой-супермен;

– психологическая культура – культура развлечений;

– воспитательная школа – школа образовательных услуг;

– социальное равенство – социальная селекция успешных;

– свобода во имя – свобода от;

– государство как большая семья – договорное (контрактное) государство;

– братское единение народов – толерантность;

– надэтническая цивилизационная идентичность – неэтническая идентичность гражданской нации;

– государственно-общественная мобилизация – приоритетность частного;

– нестяжательство – прибыль – мерило успешности;

– нелегитимность ростовщического капитала – приоритетность банковского сектора экономики.

Отрицательные исторические уроки советского проекта могут быть сведены к следующему. Для реализации идеи построения жизнеспособного государства, потенциально готового противостоять внутренним и внешним вызовам, необходимо предусмотреть:

– во-первых, наличие высшего идеала будущего, эсхатологического проекта;

– во-вторых, принятие антропологической модели преображенного нравственного человека, субъекта построения грядущего мира, формирование его посредством инструментов образования, воспитания;

– в-третьих, наличие образа метафизического зла и противостояние ему в актуальной политике;

– в-четвертых, поддержание высокого уровня духовности членов общества в преддверии наступления решающей исторической битвы;

– в-пятых, поддержание сущностных характеристик идеократической системы, запрет на ее встраивание в идеологически иные системы, или смешение с другими социальными системами;

– в-шестых, обеспечение рекрутинга национальной элиты в соответствии с критериями эсхатологического характера государственной идеологии, недопущение ее перерождения.

* * *

Проведенное рассмотрение исторической развертки советского проекта позволяет констатировать его эсхатологический характер. Безусловно, советская эсхатология коммунизма отличалась от православной эсхатологии. Но вместе с тем можно говорить, что большевикам удалось аккумулировать в рамках новой идеологии традиции русского хилиазма. Выхолащивание же эсхатологических ориентиров в позднем СССР стало одним из важнейших факторов эрозии советской государственности.