Как уже отмечалось, в повестке Президентского совета (Совета Федерации) значились четыре вопроса и по трём из них планировались доклады Щербакова. К ним нужно было готовиться. Работу над докладами о положении в стране, мерах по стабилизации и о работе над соглашением Владимир Иванович закончил в понедельник 19 августа часов в пять утра – как раз к рассвету: на Яблочный спас солнце встаёт ещё рано. В шесть пришла машина, он проводил семью в аэропорт и решил немного поспать, пока служебная машина не вернётся уже за ним. Часа полтора-два у него было. Только лёг, с дороги позвонила жена. И состоялся такой диалог:

– Что происходит? Мы едем в аэропорт, а нам навстречу танки.

– Какие танки? Ты ничего не перепутала?

– Как можно перепутать, если целая колонна идёт на Москву?

– Не знаю. Может, учения какие-то идут. Может, к подписанию договора хотят усилить гарнизон – чем чёрт не шутит. Ладно, лети. Не твой вопрос.

Положил трубку, тут новый звонок. Теперь уже от коллеги, председателя Госстроя СССР В.М. Серова. Накануне он отпросился у Владимира Ивановича с понедельника в отпуск, хотел с семьёй и друзьями уехать в Астрахань на рыбалку. Валерий Михайлович спросил: «В этой обстановке я могу уехать?» Только, что заснувший Щербаков по-пролетарски и высказал товарищу всё, что думает о человеке, поднимающем его в полседьмого утра вопросом, можно ли ему ехать в отпуск. Серов в ответ спросил: «Так ты ничего не знаешь? Включи телевизор!»

Щербаков В. И.: «Включаю. Идёт трансляция балета “Лебединое озеро” Чайковского. Сон слетел мигом. Потом слушаю заявление ГКЧП и обращение к советскому народу. “В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР…”,“в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса…”, “идя навстречу требованиям широких слоёв населения…”. И тут меня словно током ударило: Горбачёв! Об этом ли он хотел сказать, когда три раза повторил, что здоров, только “нога потягивает”?»

Телевизор тем временем продолжал: «в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса…», «исходя из результатов всенародного референдума…», «для управления страной… образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР», «ввести чрезвычайное положение… на срок 6 месяцев». Потом передали заявление председателя Верховного Совета СССР А. И. Лукьянова: глава парламента настаивал на обсуждении заново на Сессии Верховного Совета, а затем на Съезде народных депутатов уже согласованного главами республик и Центром нового Союзного договора и на значительной его переработке. Дальше снова дали слово неведомому ещё ГКЧП: постановление о «приостановке деятельности» партий и организаций, «препятствующих нормализации обстановки», запрете собраний, демонстраций и забастовок, введении цензуры и установлении контроля над СМИ.

Вызвав машину, Владимир Иванович приехал в здание правительства на ул. Пушкинская (ныне Большая Дмитровка), там ныне работает Совет Федерации. Из трёх первых замов председателя Кабмина он обычно работал в здании Госплана, где теперь располагается Госдума, Виталий Хуссейнович Догужиев – в здании Министерства по чрезвычайным ситуациям на ул. Горького (ныне Тверской) и только у Владимира Макаровича Величко кабинет был в самом здании правительства, куда выселили из Кремля правительство.

Щербаков В. И.: «Захожу, Владимир Макарович Величко на месте. У него сидит зампремьера по аграрно-промышленному комплексу Фёдор Сенько. “Ты что-нибудь знаешь?” – “Ничего не знаю”. Подъезжает Виталий Хуссейнович Догужиев. Он тоже не в курсе.

Решили выяснить обстановку. Договорились, что я свяжусь с Горбачёвым, Павловым и руководством союзных республик, Виталий – с министерствами, а Володя поговорит с руководством российских автономий, энергетиками, газовиками, железнодорожниками (все стратегические магистральные сети) и проверит, что происходит на атомных электростанциях. Боязнь Чернобыля была уже приобретённым инстинктом.

Поехал к себе в Госплан. Звоню по спецкоммутатору Горбачёву в Форос. Там отвечают, что Михаил Сергеевич не может взять трубку – у него врачи. А начальник охраны Медведев? Он с президентом. Раиса Максимовна? Она тоже с мужем. Звоните позже».

Тогда Владимир Иванович позвонил В. С. Павлову на дачу. Но и там сказали, что у Валентина Сергеевича гипертонический криз. Что от него ещё не уехала «Скорая помощь». Ему сделали укол, и он только что заснул. Обещали, что он перезвонит, когда проснётся… Руководитель Аппарата Президента Валерий Иванович Болдин и министр иностранных дел Александр Александрович Бессмертных тоже были в больнице.

Щербаков В. И.: «Ну, думаю, не страна, а просто палата № 6: по понедельникам все болеют, да ещё в такой обстановке. А с другой стороны, что это они все разом? Ладно, Павлов-то точно болен. Он уже на заседании президиума в субботу плохо выглядел. А остальные? Не политическая ли болезнь-то?»

Звонки к главам ведущих республик – Казахстана, Украины, Белоруссии, Узбекистана – показали, что остались и здоровые люди. Назарбаев и Каримов оказались на месте, что было уже хорошим знаком. Но и они ничего не знали и задавали один и тот же вопрос: «Что с Горбачёвым? Что у вас там в Москве происходит?» Остальные были на сессиях парламентов и обсуждают ситуацию.

Тогда и Щербаков собрал коллегию своего министерства. Коллеги были растеряны и не знали, что делать. Плана действий при чрезвычайном положении никто никогда не готовил. На вопрос: «Существует ли мобилизационный план на случай войны?» – ответили, что где-то был, но он наверняка давно устарел. Даже таких названий министерств, что в нём обозначены, нет. Да и войны всё-таки нет.

Щербаков В. И.: «Всё равно, говорю, немедленно найти. Возьмите за основу. Думайте. Адаптируйте к обстановке. Прежде всего, надо сохранить работоспособность отраслей, отвечающих за жизнеобеспечение населения – производство продовольствия, медикаментов, энергетики. Каково состояние валютного и золотого запаса? Работайте с министерствами, республиками, крупными заводами. Нужен прогноз и план действий хотя бы на месяц. Лучше до конца года. На всё про всё дал максимум сутки. Старшим назначил Владимира Дурасова, своего первого зама в Министерстве экономики и прогнозирования. Закончил инструктаж словами: “Всё, за работу! И в политику не лезть!”

Вот так, реально в первый и, надеюсь, в последний раз вводилось чрезвычайное положение в моей стране. Никто ничего не знает, плана действий нет, министры без информации, что делать – неизвестно.

Надеюсь, сейчас хоть план мероприятий на этот случай имеется. И ещё больше надеюсь, что Российской Федерации он никогда не понадобится».

На одном этом примере, по словам Владимира Ивановича, можно судить о поразительной организационной беспомощности участников ГКЧП, намеревавшихся, по их собственным высказываниям в дальнейшем (уже после амнистии) ни много ни мало спасти страну от пагубной политики Михаила Горбачёва. За введение чрезвычайного положения Владимир Крючков, а следом за ним и ещё ряд будущих гэкачепистов ратовали ещё с осени предыдущего года. К подготовке плана, вызревавшего с декабря 1991 года в недрах всемогущего Комитета госбезопасности, были подключены профессионалы КГБ во главе с замначальника Первого главного управления (разведка) генералом Владимиром Жижиным и помощником первого зампреда комитета подполковником Алексеем Егоровым.

Как видим, времени для отработки всех нюансов «чрезвычайки» было более чем достаточно. Уже весной Крючков пытался заручиться одобрением Горбачёва на её введение, но тот, как обычно, от прямого ответа уклонился, хотя и признал впоследствии, что о плане знал. Более того, со слов Лукьянова, в марте на совещании у президента была создана комиссия по чрезвычайному положению в составе почти всех будущих действующих лиц. И что в результате? После всех этих месяцев – никакой сколь-либо продуманной системы мер, никакого проработанного и согласованного плана действий, никакой конкретной программы и у спасителей Отечества не оказалось. Не говоря уже о представлении о том, что должна делать, как жить страна, пока её будут спасать. Всё сшивалось «на живую нитку» на комитетском «объекте АБЦ» в Ясенево в ходе встреч Крючкова с кандидатами на места в будущем ГКЧП.

И всё-таки одна часть плана сработала. До сих пор нет достоверных свидетельств, кто дал приказ на ввод войск в Москву. Члены ГКЧП этого не делали, они сами были удивлены появлением танков и не знали, что с ними делать. Мэр Москвы Гавриил Харитонович Попов абсолютно гражданский человек, кто бы в армии его послушал!

Раскрыл «тайну» мне рассказ В. А. Гамза, в то время он работал в информационно-аналитическом управлении КГБ СССР.

Гамза В. А.: «Первое задание заключалось в подготовке документов, необходимых для введения чрезвычайного положения в стране. Это было поручение президента. Засели за работу. Работали без выходных. В начале августа положили готовые документы на стол начальству. За что получили две недели отпуска».

Владимир Андреевич подтвердил мне, что подобные документы сопровождались подготовкой и отправкой в наиболее важные для деятельности страны структура и организация неких пакетов с грифом «Совершенно секретно». На них стояла пометка «Вскрыть в случае введения чрезвычайного положения». Ушли они и в некоторые военные части, дислоцированные вокруг Москвы.

И вот командиры Таманской, Кантемировской, 106-й Тульской дивизий открыли рано утром 19 августа эти конверты, а там приказ главнокомандующего ввести их части в Москву! Они люди военные – приказ надо выполнять. Что же дальше делать, они должны были узнать после того, как развернутся в указанных точках. Вот и встали танки у Госбанка на Неглинке, у Белого дома… Ждут следующих команд, а их нет…

Так что приказ на ввод танков в Москву отдал Михаил Сергеевич!

А вот что автору книги рассказал Александр Владимирович Старовойтов, бывший в 1991 году заместителем начальника Управления войск правительственной связи по вопросам технического оснащения Комитета государственной безопасности СССР.

Старовойтов А. В.: «19 августа мы приехали, как обычно, на работу, которая продолжалась в штатном порядке. Никакой боевой тревоги не было.

Наш начальник А. Г. Беда собрал узкое совещание. Всё выглядело буднично, не было никакого пожара. Нам были поставлены конкретные задачи: обеспечить особый режим связи. В совсем узком кругу была поставлена дополнительная задача – отключить Горбачёва в Форосе от правительственной связи.

Но перед этим событием произошло другое, сыгравшее в дальнейшем важную роль в моей судьбе.

Незадолго до так называемого путча, дня за четыре, мне в больницу (я валялся с воспалением лёгких) позвонил Беда и поинтересовался моим самочувствием. Это удивило меня, т. к. таких сентиментальных проявлений ранее за командиром я не замечал. Дружеских отношений между нами не было.

Тогда меня это озадачило, только потом стало понятно такое проявление чувств. Оказалось, что подбирался руководитель бригады, которая должна была отключить связь у Президента СССР. Насколько я понимаю, выбор пал на меня.

Сделать это можно было и из Москвы, но надёжнее, когда отключается абонентский конец. Рубить решили под самые…

Кстати, во времена снятия Хрущёва всё делалось так же.

Когда настал момент реализации задуманного, к Чёрному морю поехал начальник отдела кадров УПС генерал-майор Александр Сергеевич Глущенко. Не из-за того, что ему хотелось заодно и отдохнуть. Просто, судя по всему, ему не терпелось войти в историю. Разве он мог такой героический поступок доверить кому-то ещё?! Так меня два хохла сбросили с этого воображаемого ими пьедестала. Забегая вперёд, скажу, что я потом два года Глущенко пенсию восстанавливал.

Вот так генерал, рассчитывая прославиться, в историю вляпался.

Итак, 15 августа в Крым направилась оперативная группа Службы охраны КГБ СССР, в неё вошли сотрудники УПС во главе с А. С. Глущенко, которого оперативно подчинили начальнику Службы охраны КГБ СССР.

И вот по указанию Ю. С. Плеханова 18 августа в 16:30 А. С. Глущенко отдал распоряжение начальнику 21-го отдела УПС КГБ СССР С. В. Парусникову выключить все виды правительственной связи на даче Президента СССР в Форосе (Объект “Заря”).

Кстати, другие виды связи, кроме правительственной, в Форосе быть могли, вернее, точно были и их никто не трогал».

Но вернёмся в Москву 19 августа и к нашему герою. К полудню, наконец, позвонил Павлов. Рассказал, что к Горбачёву в Форос летали Болдин и другие инициаторы создания ГКЧП и доложили, что президент неадекватен (впоследствии Геннадий Янаев и Анатолий Лукьянов Щербакова и первого вице-премьера Владимира Величко уверяли, что, по их информации, здоровье Горбачёва было критическим).

Позже Валентин Сергеевич изложит, правда, уже другую версию: «Из доклада приехавших товарищей однозначно следовало, что Горбачёв выбрал свой обычный метод поведения – вы делайте, а я подожду в сторонке: получится – яс вами, нет – я ваш противник ине в курсе дела. Об этом свидетельствовали и ссылка на его самочувствие, и пожелания успеха накануне, и “делайте, как хотите, сами”, и картинные печаль и тревога его мадам… Всё это, вместе взятое, переданное нам прибывшими, свидетельствовало о том, что Горбачёв решил повторить сценарий чрезвычайного положения в Москве весной 1991 года».

В воспоминаниях М. С. Горбачёва «Жизнь и реформы» цитируется письмо В. И. Щербакова Верховному Совету СССР от 23 августа 1991 года. Первый вице-премьер пишет, что утром 19 августа связался с Янаевым и попросил его ответить на три вопроса: 1. Имеются ли достоверные доказательства того, что Горбачёв по состоянию здоровья не способен исполнять свои обязанности? 2. Что все указы вице-президента и решения ГКЧП полностью согласованы с Лукьяновым? 3. Что ситуация руководством всесторонне осмыслена и не найдено иных возможностей удержать страну от хаоса и массовых беспорядков, кроме как путём введения чрезвычайного положения? На все три вопроса был дан однозначный утвердительный ответ…[270]

Щербакову удалось часом позже связаться с Павловым, и тот подтвердил, что, по информации из достоверных источников, Президент СССР действительно тяжело болен. Премьер добавил, что в Крым выезжали Бакланов, Шенин, Болдин, Плеханов, которые «…в течение короткого периода времени общались с Горбачёвым М. С., принимавшим их лежа в постели. Президент СССР находился в тяжёлом состоянии, и по поведению, высказанным словам было видно, что он не в состоянии адекватно воспринимать внешний мир. Р.М. Горбачёва также находилась в крайне тяжёлом состоянии. Официального заключения о состоянии здоровья ещё не было, но врачи сказали о том, что в настоящее время М. С. Горбачёв недееспособен, и потребовали сократить время визита до минимума».

Утром Павлов позвонил и Геращенко. Вот, как об этом вспоминает председатель правления Госбанка СССР.

Геращенко В. В.: «Часов в 11 звонит В. С. Павлов и спрашивает: “Ну что сидите, обое…сь?” И уже по делу продолжает: “Виктор (без Владимировича, мы друг друга знаем ещё со студенческой скамьи), я Орлова нигде не могу найти. Где он спрятался, не знаешь?” Я отвечаю: “Министр финансов мне не подчинённый”. Тогда Валентин Сергеевич предлагает: “Напишите и отправьте в регионы телеграмму, что все задержки в союзный бюджет, которые Россия, с помощью ваших областных контор оставляла у себя на балансе, должны быть немедленно перечислены в бюджет!”Я пытаюсь отвертеться: “Но это всё-таки минфиновская ответственность”. Павлов: “Вот вы вдвоём её и напишите. Грамотнее получится, и вам нечего отсиживаться! Тем более что всё равно счета Минфина по исполнению и республиканского, и союзного бюджета в банковской системе”. Что делать, соглашаюсь и даю поручение исполнителям. Помню, что Валентин напоследок сказал, что подробности мы узнаем на пресс-конференции руководителей ГКЧП».

Днём Валентин Сергеевич позвонил снова и поручил Владимиру Ивановичу вместо него провести назначенное на понедельник заседание валютного комитета. Что тот и сделал. Комитет собрался в 15 часов и решал, какие потребности республик в валюте удовлетворять, какие нет.

«Главный банкир страны издал и распространил приказ от 20 августа, суть которого сводилась к следующему: коммерческим банкам в кратчайший срок перевести все имеющиеся валютные средства (кроме минимума, необходимого для текущей работы) за границу на депозиты советских банков… По оценкам специалистов, общая сумма средств, предполагаемых к извлечению из коммерческих банков, должна была составить около 300 млн долларов. Нетрудно предположишь, что международные финансовые структуры прекратили бы кредитование хунты, захватившей власть. Банкир путчистов старался поднять ликвидность пятнадцати банков и тем самым обеспечить финансовый тыл. Подписанный документ является грубейшим нарушением Закона СССР “О банках и банковской деятельности”, принятого Верховным Советом СССР в декабре 1990 года. Документ, по сути, также направлен на замораживание счетов коммерческих банков с их последующей ликвидацией»[271].

За три дня, в течение которых действовало «чрезвычайное положение», председатель правления Госбанка СССР Виктор Геращенко выпустил четыре телеграммы (две из них – совместно с министром финансов СССР Владимиром Орловым).

«Во исполнение постановления ГКЧП» Геращенко отменил акты центральных и национальных банков республик, противоречащие решениям и инструкциям Госбанка СССР, потребовал «вернуть» в союзный бюджет предусмотренные межреспубликанским соглашением деньги фонда стабилизации экономики и обеспечить перечисление в союзный бюджет налогов с доходов предприятий по утверждённым союзными органами ставкам.

Кроме того, вышло указание о прекращении выдачи наличных денег коммерческим структурам и о временном прекращении продажи валюты гражданам, выезжающим за рубеж по личным делам. Всё это припомнят В. В. Геращенко после 21 августа.

Щербаков В. И.: «Утром меня вызывал Янаев, с которым я наговорился по самые уши. Единственный раз я побывал и на заседании ГКЧП, где сказал участникам заседания: “В нашей истории был единственный, но аналогичный сегодняшней ситуации случай, когда Витте перед Русско-японской войной решился сказать царю, что нам не то что воевать, России готовиться к войне не на что! Могу только повторить это же: всё, что вы написали в обращении к народу как обещание и программу действий, обеспечить ресурсами невозможно! И даже разговаривать на эту тему бессмысленно”.

В показаниях министра обороны Д. Т. Язова, конспект которых мне показал после выхода из тюрьмы В. С. Павлов, прочитал, что Дмитрий Тимофеевич понял, что из их затеи ничего не получится после выступления Щербакова.

После встречи с Янаевым я ввёл в курс дела Валентина и сказал, что ничего из того, что требуют от меня ГКЧП я делать не буду. Ни вводить твёрдые цены на продовольствие и детскую одежду, ни снижение цен на бензин, ни тем более закрытие оппозиционных газет, программ радио и телевидения».

В пять вечера прошла трансляция пресс-конференции ГКЧП. Павлов, как известно, на неё не пришёл… Янаев голосом, лишённым эмоций, прочитал что-то по бумажке. Он заметно нервничал, все телеканалы сделали акцент на его трясущихся руках, хотя он старался подавить эмоции. Одновременно главный «диктатор» боролся с внезапно прорезавшимся насморком, что делало его особенно трагикомичным. Ответы участников на конкретные вопросы журналистов были лишены содержания, общие слова лишь усиливали впечатление, что у них нет ни оперативного плана, ни программы действий. Ответственность за всё исподволь перекладывалась на Верховный Совет и Съезд народных депутатов, но их только ещё пообещали созвать. Впоследствии Лукьянов признавал: созвать сессию было невозможно даже технически: для дееспособности ей необходим был рабочий кворум в 2/3 от списочного состава депутатов. А эти две трети собрать не получилось без представителей тех шести республик, что объявили о своей независимости от СССР.

Впрочем, во время войны Сталин за несколько дней собрал Собор Православной церкви для выбора нового патриарха. Иерархов свозили со всей страны на военных самолётах.

Ответ «чрезвычайной» невнятице между тем уже прозвучал: взобравшись на танк перед зданием Верховного Совета РСФСР, известным с тех пор, как Белый дом, Борис Ельцин (почему-то не арестованный злобными «путчистами») зачитал своё обращение «К гражданам России». В нём он назвал происходящее «правым реакционным антиконституционным переворотом», декларировал приверженность возглавляемой им Российской Федерации новому Союзному договору, объявил ГКЧП незаконным, а все его решения и распоряжения не имеющими силу на территории РСФСР и призвал к бессрочной всеобщей политической стачке.

Из обращения Президента РФ Б.Н. Ельцина

«К гражданам России»

«В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранён от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами ни оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым реакционным антиконституционным переворотом. При всех трудностях и тяжёлых испытаниях, переживаемых народом, демократический процесс в стране приобретает всё более глубокий размах, необратимый характер.

Народы России становятся хозяевами своей судьбы, существенно ограничивают бесконтрольные права неконституционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по Союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, единству России. Наша позиция по этому вопросу позволила существенно ускорить подготовку этого договора, согласовать его со всеми республиками и определить дату его подписания – 20 августа.

Такое развитие событий вызвало озлобление реакционных сил, толкнуло их на безответственные авантюристические попытки решения сложнейших политических и экономических проблем силовыми методами. Ранее уже предпринимались попытки осуществления переворота. Мы считали и считаем, что такие силовые методы неприемлемы, они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза от мирового сообщества».

Москва, 19 августа 1991 года.

Перчатка была брошена, но Янаев со товарищи её поднять не решились. Самолёт Ельцина, на котором российский лидер утром возвращался после визита к Назарбаеву, не был, как планировалось, посажен вместо Внуково на военном аэродроме в Чкаловском. Что следовало сделать по логике настоящего заговора. Группа «Альфа», скрытно встречавшая Ельцина по приземлении, сопровождавшая его до дачи и контролировавшая все пути и передвижения между дачей и Москвой, так и не получила от Крючкова команду на задержание, которую ждала с ночи. Так что уже первая демонстративная проба сил закончилась в пользу Президента России, предопределив, как потом стало ясно, окончательный исход противостояния. Первый день у Белого дома – всего несколько сотен горожан, но на следующий день их было уже десятки тысяч, москвичи встанут живым кольцом вокруг Белого дома, а ленинградцы выйдут на Дворцовую площадь, протестуя против ГКЧП. Войска же и танки в Москве так и не пойдут в наступление, а в городе на Неве и вовсе не появятся. На третий день маршал-фронтовик Язов, оценив обстановку и настроения в столице, заявит: «Стрелять не дам!» – и скомандует убрать армию с московских улиц и площадей.

После заседания валютного комитета Геращенко наконец встретил министра финансов В. Е. Орлова. Вот, как вспоминает об этом Виктор Владимирович.

Геращенко В. В.: «Слышу от него: “Вот телеграмму подготовили, надо бы и тебе её подписать”. Делать нечего. После этого Владимир спрашивает: “Куда собрался?”Я отвечаю: “Меня в Госбанке ждут”. – “Не спеши, – останавливает Орлов. – Сейчас Павлов будет заседание правительства проводить, тебя всё равно вызовут, только время потеряешь ходить туда-сюда”. Я не был членом правительства, но понимал, что спорить бессмысленно, тем более что на Пушкинской улице уже было выставлено оцепление – проезд закрыт».

Вечером, в 18:00, действительно собрался президиум правительства. Павлов сделал короткое вступление, видимо хорошо обдуманное, – минимум слов, чёткие, жёсткие формулировки. Не агитировал, ни на кого не давил. Высказался по вопросу об отношении к Союзному договору и реакции правительства на события в стране. Всё то, что все и так знали из сообщений ТАСС.

Геращенко В. В.: «Павлов спросил. “Ну чего, мужики, будем делать?” Сам при этом пьёт в большом количестве нарзан. И тогда бдительный В. А. Раевский[272] мне шепчет: “По-моему, премьер под градусом! Второй раз глава правительства ведёт заседание в таком состоянии”. (Первый случай был с Н. С. Хрущёвым.) Владимир Абрамович – человек эрудированный. Я подумал: что-то не так, Валентин Сергеевич, конечно, мужик компанейский, но у него большая административная школа, он хорошо знает, как вести себя на работе. Здесь что-то не то!»

В стенограмме, которую несложно найти в сети Интернет, слова премьера выглядели более литературно: «Вопрос: как работать в условиях чрезвычайного положения? Причины, надеюсь, ясны. Обстановка такая, что правительственные решения не исполняются. Мы накануне остановки производства. Хочу, чтобы вы высказались».

Попросил всех высказаться. Среди членов правительства не было единодушия. Большинство высказывалось туманно. Кто-то более смелый поддерживал ГКЧП: «Наконец-то, давно пора», говорил, что в стране должен быть хоть какой-то порядок, нужно разобраться, что у нас творится. Вице-премьер К. Ф. Катушев твёрдо заявил: «Надо работать над решением тех задач, которые поставил ГКЧП».

Щербаков В. И.: «Позиция К. Ф. Катушева, поразила меня. В 9 часов утра 19 августа он уже сумел провести расширенное заседание коллегии, заслушать на нём мнение коллег о выполнении задач Государственного комитета по чрезвычайному положению, поддержать их и даже после этого оперативно разослал указания всем торгпредам, как себя вести».

В версии бдительного министра Воронцова отчёт Константина Фёдоровича на том заседании правительства звучал так: «Мы провели расширенное заседание коллегии, на котором поддержали все заявления, существующие на текущий момент. Мы сориентировали наши коллективы, чтобы они вели работу с иностранными партнёрами, чтобы скорректировать возможные негативные последствия. Надо работать над решением тех задач, которые поставил ГКЧП».

Щербаков В. И.: «Я сидел и думал: “Вот это партийная школа! Вот это аппаратный профессионализм! Мы ещё не поняли, что происходит, а он уже по полной программе меры принял!”.

А я-то только пытаюсь понять, что происходит в стране и что лично я, как председатель Госплана, должен делать в обстановке хаоса, которая может очень быстро перерасти во внешнюю блокаду и, не дай бог, гражданскую войну. Позиция правительства, казалось бы, ясна – премьер в составе ГКЧП, возглавляемого моим хорошим приятелем Геной Янаевым, с которым мы не одно ведро выпили вместе. И вот теперь он почти президент страны.

Так должен ли я поддержать друга-премьера и приятеля – почти президента, или мне следует выступить против них и фактически расколоть правительство. А если Горбачёв действительно недееспособен, то эти мои действия породят ещё больший хаос.

И всё-таки Валентин не только член неприемлемой для меня группы консерваторов, создавших ГКЧП, но и мой близкий друг, который, может быть, совершил ошибку. В правительстве точно самый близкий. Он рассчитывает на мою поддержку. Поэтому и звал меня 17 августа на встречу с Крючковым и Язовым. Так как я должен поступить – как друг и просто, как порядочный человек? Весь тот день я мучительно искал выход. И сделал для себя вывод: единственный вариант – надо отделять должность и служебные обязанности от личной позиции».

К. Ф. Катушева поддержали многие. Министр нефтяной и газовой промышленности СССР Л. Д. Чурилов заявил: «Мы отвечаем на вопрос: с кем вы? С вами, Валентин Сергеевич, с Кабинетом министров. Заявление встречено с пониманием, в нашей отрасли нужен порядок». Председатель Рослегпрома Л. Е. Давлетова сказала: «Промышленность на грани из-за так называемых суверенитетов. Мы за то, чтобы навести порядок в стране. Необходимо перестраивать, но нельзя всё разрушать. Мы за то, чтобы не было сотни тысяч безработных, мы поддерживаем заявление о ЧП, нужно, чтобы КМ СССР работал». В общем, оказалось, что все за экономические реформы, за суверенитет и самостоятельность, но против бардака в стране.

Щербаков В. И.: «Слушаю своих коллег, выступающих друг за другом. Все говорят, что им надоел бардак, установившийся в стране, а ещё точнее, во власти. Они явно с облегчением восприняли попытку команды ГКЧП найти какой-то выход из этой тупиковой ситуации, рады, что хоть кто-то выразил желание попытаться навести порядок.

И я их понимаю – всем членам правительства уже поперёк горла встали эти политические игры верхов! Когда идёт перетягивание полномочий, игрища в “царя горы” и никто не решается взять ответственность на себя, в то время, как хозяйство страны идёт вразнос. А ведь это с министров спрашивают за всё, что происходит в экономике страны, хотя они уже давно ничего не могут сделать, им просто связали руки! К тому же ещё и российская власть постоянно подзуживает, пытаясь перетащить к себе всевозможными подачками предприятия, организации, раскалывает страну, заманивая невозможными в реализации привилегиями автономные республики.

И вот я вижу, как измотанные неопределённостью люди выходят на трибуну и выговаривают то, что у них на душе наболело. Беда в том, что никто не говорил, что же необходимо дальше делать, к чему двигаться, да и как.

Никто не подумал, что быстро разгрести экономические Авгиевы конюшни можно только методами, которыми когда-то проводили коллективизацию, сворачивали НЭП… А мы этот вариант анализировали и пришли к выводу, что он был не реализуем в тех условиях. Более того, мы его рассылали всем этим людям.

Размышления эти у меня перемежались фразами из любимых бардовских песен. И ведь как правильно сказал Владимир Высоцкий: “Мы, волчата, сосали волчицу и всосали: нельзя за флажки!” И действительно мы росли и формировались все примерно в одинаковых условиях – кто-то постарше, даже в более жёсткой обстановке. У нас много общего и поэтому я знаю, что думает мой коллега, сидящий рядом со мной – мы все с молоком матери всосали общие правила поведения в подобных ситуациях, привыкли принимать решения по одинаковому принципу: “Времена не выбирают, в них живут и умирают. Большей пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять…” У всех у нас есть своя “красная линия”.

И всё-таки “каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку…”, а значит и “Меру окончательной расплаты каждый выбирает по себе”.

Вот и мне, видимо, пришёл срок сделать выбор и сказать об этом… Именно в тот момент я окончательно “из повиновения вышел: за флажки”. Осознав, что это “не моя колея”».

А тем временем В. С. Павлов обострил вопрос: «Скажите, на ком стоит страна. На тех, кто вышел на Манеж, или на тех, кто стоит у вагранки ЗИЛа, Уралмаша, у ткацкого станка, или ведёт трамваи. Скажите, что делать?»

Первым альтернативное мнение высказал министр культуры Н.Н. Губенко. В «отчёте» Воронцова оно звучало так: «Говоря о долге перед государством, каждый задумывается о нравственности происходящего. За моей спиной нет ни оборонного, ни материально-технического потенциала. Я представляю здесь интеллигенцию, понятие, которое связано прежде всего с понятием морали и нравственности. Интеллигенция в период перестройки стала рупором общественного сознания. Если методы ГКЧП будут связаны с практикой 29–37, 48 годов, интеллигенция этого не поддержит. Если не принять шагов по налаживанию мостов с демократическими силами, может пролиться кровь. Нужны достоверные доказательства, что всё законно. Немедленно собрать ВС. Пока действия ЧП за рамками закона. <…>

Если методы ГКЧП будут такими, интеллигенция этого не поддержит, более того, учитывая опыт государства, я знаю, что именно она будет первым козлом отпущения».

Щербаков В. И.: «Через два-три человека попросил слова я, но Павлов мне долго его не давал, видимо, заранее просчитав мою позицию, он не хотел устраивать разбор прямо на заседании.

Очередь до меня дошла только часа через полтора после начала заседания. Докладываю обстановку и предлагаю: надо разобраться, что с президентом и каковы перспективы. Но в конце концов мы работаем не на Горбачёва лично, а на страну, поэтому должны решить, что делать правительству и отдельным министрам, чтобы остановить сползание страны к хаосу и даже к гражданской войне. Я предложил немедленно проанализировать все критические точки народного хозяйства, поднять прежние мобилизационные планы, толково подготовленные предшественниками.

Следовало подготовить план действий и чрезвычайных мер, поскольку всё внешнее финансирование в ближайшие часы будет закрыто. Нужно было срочно собрать необходимую информацию, осмыслить ситуацию. В первую очередь немедленно проверить, что осталось по импорту, где он хранится, что находится в дороге? В стране не было инсулина, в Свердловске диабетики уже аптеки брали штурмом, в Челябинске и Новосибирске хлеба оставалось на одни сутки. И таких примеров было огромное множество. Какие критические точки. Я говорил, что нам, видимо, придётся вводить жёсткую систему распределения продовольствия, медикаментов, энергоресурсов, всего импорта товаров и валюты. Нужно было готовиться к эмбарго. На подготовку планов у нас оставались максимум, сутки».

В сокращённой стенограмме его речь выглядела так: «Речь идёт о судьбе государства. Надо отдать себе отчёт в том, что с ближайших часов мы не получим никакой иностранной помощи. Начнутся эмбарго одно за другим. Нужно успокоить директоров. Как руководитель Госплана я обязан знать и прошу немедленно посмотреть все мощности и резервы по мобилизационным ресурсам, чтобы в зиму страна не осталась без ресурсов».

Щербаков В. И.: «Теперь о моей личной позиции. Я пришёл в правительство работать на идею перестройки и реформ, и вот возникла явная опасность их свёртывания.

Мне тогда была непонятна правовая основа действий и позиция ГКЧП, отражённая в их Заявлении. Реализовать её можно было только методами, которыми в 1929 году сворачивали НЭП, я с ними не был согласен. И проводить их в жизнь не собирался. Как лицо, облечённое государственными обязанностями, буду честно их исполнять до Сессии ВС СССР и получения достоверных данных о законности происходящего.

На ней я решил бы, что делать дальше: оставаться в правительстве или уходить в оппозицию. В зависимости от того, что решат депутаты, от того, какие планы руководства страны будут утверждены. К этому я призвал и других».

Также В. И. Щербаков заявил, что считает необходимым взять под охрану все важнейшие инфраструктурные объекты – АЭС, склады боеприпасов, железные дороги, аэропорты и прочее. Короче, сделал профессиональный разбор, что надо делать в критической ситуации. Потом сказал о своей гражданской позиции, заявил, что, по его мнению, теперь начнётся поворот с курса перестройки.

Щербаков В. И.: «Я прямо сказал сидящим в зале президенту Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР Александру Тизякову и председателю Крестьянского союза СССР Василию Стародубцеву, вошедшим в ГКЧП, что знаю их позицию и взгляды, и реализовывать их не буду. Да их и невозможно было реализовать без репрессий 1929 и 1937 годов. Лично я этим заниматься не собирался».

Павлов первую часть речи своего первого заместителя В.М. Щербакова поддержал: всё внесли в протокол. Вторую часть («идеологическую») комментировать не стал.

Щербаков В. И.: «Валентин покраснел, похмыкал, но смолчал. В целом получилось так, что против ГКЧП на заседании правительства открыто выступили только я и Губенко. В кулуарах бурчали все, а под стенограмму в большинстве решили отмолчаться – кто там что про себя думал, Бог ведает. Но и делать из молчания вывод, будто все поддерживали, тоже неверно».

Тезисы своего выступления Щербаков привёл по памяти, а вот для уверенности в правоте изложения, как эти слова были записаны министром культуры СССР Николаем Губенко и председателем Госстроя СССР Виталием Серовым, участвовавшими в том заседании: «Я искренне удивлён, что в составе Кабинета министров, к сожалению, оказался ряд “политиков”, меняющих свои взгляды не по дням, а по часам. Я себя к таким не отношу. Свою личную позицию к происходящему определю, когда мне станут известны правовая основа действий и позиция самого ГКЧП. Для меня лично важны формы и методы, которыми они намерены восстанавливать порядок и дисциплину. При определении своей позиции буду исходить из продолжения этого курса. Привлечение к работе ГКЧП Тизякова и Стародубцева, взгляды которых мне хорошо известны, свидетельствует о возможности поворота с этого курса. Говорю открыто, я с их взглядами категорически не согласен и проводить их в жизнь не буду»[273].

Щербаков В. И.: «После моего выступления Павлов начал поднимать наименее активных и не настолько безрассудных, и не бросающихся на амбразуру министров».

Владимира Ивановича фактически поддержал заместитель председателя Кабинета министров СССР, председатель Государственной военно-промышленной комиссии Кабинета министров СССР Ю. Д. Маслюков: «Кем и чем мы собираемся осуществлять те функции, которые нам предписывают ГКЧП? 2. Кто и как делает расчёт по номенклатуре? 3. Методика формирования и доведения плана по постановлению ГКЧП. 4. Что такое новая методика формирования цен по постановлению ГКЧП? Я хотел бы на них получить ответы. (В этот момент происходит перебранка с Павловым.) Пока я не получу ответы на свои вопросы, не могу принимать решение».

Щербаков В. И.: «Маслюков задавал правильные вопросы, на которые не было ответов: “За счёт каких ресурсов члены ГКЧП планируют вернуть старые цены? И по какому закону это можно будет провести?” Новое законодательство это не позволяло сделать. Призывы ГКЧП подразумевали возвращение твёрдых заказов, планирование сверху всех параметров для всех предприятий. Юрий Дмитриевич говорил, что это уже не его дело, а Щербакова, но ему в ВПК тоже пришлось бы это указание выполнять. Просил он уточнить, по какой методике будет проводиться планирование, каким образом показатели будут доводить до предприятий? Он интересовался, как все эти решения соотносятся с Законом “О предприятии в СССР” Или он не действует? Предприятия уже все были самостоятельные. Раньше мы доводили свои планы очень просто – через министерства. А что нам теперь делать с сокращёнными министерствами, или пора их уже восстанавливать?

Вопросы он задавал очень серьёзные! Они показывали дурость всего задуманного участниками ГКЧП и невозможность выполнения их призывов. Но как умный и опытный человек делал это он не напрямую, не лез на рожон, как я. Он использовал форму противодействия за которую его нельзя обвинить в саботаже. В заключение он сказал, что, получив ответы на эти вопросы он сможет определить своё отношение к новой власти.

Сегодня я бы действовал также».

Выступление В. И. Щербакова повлияло на действия колеблющихся, увидевших, что существуют мнения, альтернативные единодушной поддержке ГКЧП.

В частности, выступил заместитель премьер-министра СССР осторожный Николай Павлович Лаверов, сказавший, что «надо уточнить наши отношения с ГКЧП».

Молчал только профессор Николай Николаевич Воронцов, министр природопользования и охраны окружающей среды СССР. Он аккуратно записывал, кто и что говорил.

Геращенко В. В.: «Потом профессор выслужился – всё доложил Борису Николаевичу. Хотя зря старался, всё равно запись шла, специальные устройства наверняка работали. Забавно, что он сумел донести даже на тех министров, которые на совещании не присутствовали. А в общем, насколько я помню, министр-то он был никакой. Так что прославился только тем, что коллегия Минприроды стала единственным министерством СССР, которое официально не поддержало ГКЧП. Меня тогда Бог миловал, я не был членом правительства и мне никто не предлагал выступать. Хотя, повторяю, я считал и считаю, что в проекте Союзного договора были положения, которые могли привести к развалу денежного обращения страны».

21 августа Н.Н. Воронцов заявил о выходе своего министерства из состава Кабинета министров СССР, который, по его словам, поддержал ГКЧП. Впрочем, «прогиб» не был зачтён – в новых органах власти места ему не нашлось.