Павлов В. С.: «В августе 1991 года Пизанская башня экономики уже имела угрожающе критический наклон. Не подопри – рухнет. Именно это и произошло с ней (экономикой) потом. Тогда же речь шла о том, чтобы лидер перестал порхать с места на место и перешёл от речей о деле к самому делу. Начал работать сам и дал, наконец, возможность работать команде»[257]

Выполняя поручения президента В. С. Павлов собрал министров, произошло это 9 августа.

Анисимов С. В.: «Пришли республиканские премьеры все, кроме российского премьера. Пришёл Лобов Олег Иванович. Он был зампредом у Силаева. Кстати, на это совещание пришли не только премьеры, но и президенты. Тот же Муталибов прибыл, тот же Назарбаев… Ельцина не было. Ну, все собрались, уселись, затихли. Павлов говорит: “Ну давайте всё-таки продолжим обсуждение. То, что было Михаилом Сергеевичем сказано…”А Назарбаев его вдруг прервал и говорит: “А чего мы всех слушать будем? Вот давайте сейчас Россию подымем, что Россия скажет? Вот 11 пунктов, по которым надо принять решение”. – “Кто от России?”Лобов встаёт: “Я”. – “Ну конечно, Россия не удосужилась премьера прислать. Ну, Лобов, значит Лобов”. – “Что вы скажете по этому поводу?”– “Ни по одному из 11 пунктов Россия не согласна”. Ну, после этого наши дорогие друзья говорят: “А зачем продолжать обсуждение?”Встали и пошли. Без России, без её голоса, без её решения обсуждать всё бессмысленно…» [258].

11 пунктов были в документе, представленном премьер-министром В. С. Павловым, перечисляющем решения, которые необходимо было принять, для того чтобы единая экономика продолжала функционировать, для того чтобы можно было заниматься её реформированием, чтобы проводить политические реформы.

12 августа группа народных депутатов России обратились к Б. Н. Ельцину вновь. Через день он их принял, после чего позвонил М. С. Горбачёву и сообщил ему, что его команда возражает против намеченного подписания Союзного договора[259].

После этого возникло брожение и среди лидеров союзных республик, с которыми ни сам вопрос о поэтапном подписании Союзного договора, ни дата начала этого процесса, ни его график не были к тому моменту ещё согласованы. В связи с этим они тоже решили собраться 12 августа в Алма-Ате и обсудить все эти и другие вопросы, связанные с подписанием Союзного договора[260].

Узнав об этом незадолго до встречи, М. С. Горбачёв и добился отмены этой опасной для него сходки[261].

В эти же дни Верховный Совет РСФСР оперативно принимает законы, предписывающие республиканскому Совмину с 15 августа прекратить на территории Российской Федерации действие любых нормативных актов СССР, которые будут признаны противоречащими российскому закону о приватизации. Чувствовалось, что ельцинское окружение просто-таки сгорает от нетерпения начать по собственным правилам делить и присваивать лакомые куски в виде находящихся на территории РСФСР предприятий и объединений.

Видел это и Горбачёв, не раз звонивший Ельцину из своего крымского отпуска, узнавая его настроения и стремясь лишний раз заручиться обещанием, что Российская Федерация не готовит в последний момент какой-нибудь очередной сюрприз. 14 августа во время последнего их разговора Ельцин такое обещание дал и своё участие в подписании подтвердил. В ответ, согласно воспоминаниям В. И. Щербакова, Президент СССР заверил его, что, хотя лидеры республик будут рассажены за столом в алфавитном порядке, при фотографировании и телетрансляции Борис Николаевич займёт место в центре.

Интересен рассказ Валентина Сергеевича Павлова о дальнейших приключениях проекта договора. Он после поездки по «северам» прилетел в Москву 10 августа. Это была суббота. В понедельник утром ему вручили пакет с проектом ново-огарёвского договора. До того дня, когда было назначено его подписание, оставалась всего неделя.

Павлов В. С.: «Однако более всего поразило меня другое: документ я получил не как премьер-министр, а как член Совета безопасности. Практически это означало, что Горбачёв решил полностью отстранить правительство от подготовки ново-огарёвского договора, тем самым избегая анализа его экономических аспектов. Вдобавок пакет пришёл под грифом “Совершенно секретно”, по действовавшему положению о такого рода документах нельзя было снимать с них копии и делать из них выписки. Следовательно, я, премьер-министр, не имел законного права вынести проект договора на президиум Кабинета министров для объективного экономического рассмотрения.

Но ознакомившись с проектом, я остро осознал, что наступил тот момент, когда колоссальная государственная ответственность, лежащая на премьер-министре, обязывает меня действовать по собственному усмотрению.

Поэтому я немедленно распорядился снять с документа несколько копий и разослать их членам президиума правительства для подготовки к обсуждению. А затем продиктовал письмо со своими замечаниями, которое в тот же день направил в два адреса – президенту Горбачёву и председателю Верховного Совета СССР Лукьянову. В письме особо подчёркивал, что замечания носят личный и предварительный характер, отмечал, что окончательная оценка проекта договора будет высказана после его обсуждения на президиуме Кабинета министров. Наконец, в твёрдых выражениях не только настаивал на том, что в таком виде договор ни в коем случае подписывать нельзя, но и просил для выработки общей точки зрения хотя бы один раз собрать союзную делегацию, которая и была правомочна подписывать ново-огарёвский договор. В эту делегацию входили президент, председатель Верховного Совета СССР, премьер-министр, председатели палат и комитетов Верховного Совета – всего тринадцать человек.

Это письмо я приказал доставить адресатам немедленно. А в регламенте фельдъегерской связи указано, что документ, подписанный премьер-министром и направленный лично президенту, доставляется незамедлительно. В случае крайней необходимости для этого должен быть выделен специальный самолёт. Поэтому я наверняка знал, что следующим утром моё письмо уже лежало на столе Горбачёва в Форосе.

Однако на моё послание откликнулся только Лукьянов. Он позвонил 13 августа, во вторник, и сказал, что полностью разделяет мою точку зрения и готов в любой момент встретиться для обсуждения проекта нового Союзного договора. А Горбачёв молчал. Никакой реакции на моё письмо от него не последовало»[262].

К письму В. С. Павлов приложил на четырёх страницах «Предложения и замечания Кабинета министров СССР к проекту Договора о Союзе суверенных государств», которые гласили:

«1. Предлагается ещё раз вернуться к рассмотрению распределения сфер ведения Союза и республик.

В проекте договора по-прежнему управление атомной энергетикой отнесено к сфере ведения Союза ССР (ст. 5), а управление энергетической системой (ст. 6) – к совместному ведению. Однако атомные станции работают в единой энергетической системе, оторвать управление атомной энергетикой от управления всей энергетической системой невозможно. <…> Это же можно сказать и о магистральных газонефтепроводах. <…>

2. Вызывает сомнение запись о подчинённости кабинета президенту, а ответственность только перед Верховным Советом, тем более при сведении этих двух норм в одну фразу. Здесь возникает коллизия понятий подчинённости и ответственности. Можно было бы воспроизвести в договоре действующую норму Конституции СССР (кабинет подчинён президенту и ответственен перед ним и перед Верховным Советом) либо продумать иные подходы к решению этого вопроса (например: Кабинет министров подчиняется президенту и подконтролен Верховному Совету Союза).

3. Вряд ли имеет смысл после подписания договора заново формировать не только органы власти и управления Союза, но и суды (ст. 26). <…>

4. Не учтён и ряд замечаний, носящих хотя и редакционный характер, но существенно влияющих на содержание договора. <…>

5. Последний проект договора не учитывает также замечания, высказанные Верховным Советом СССР: о недопущении приостановления законов Союза республиками и, наоборот, о единой банковской системе и некоторые другие. <…>»[263]

Этот текст не оставляет сомнений в том, что мною недвусмысленно высказано требование о созыве союзной делегации в связи с тем, что проект договора не учитывает решение Верховного Совета СССР. Высказано, как видите, открыто. В свете обвинения в заговоре, что предполагает тайные действия, этот документ тщательно замалчивается. Ведь Прокуратура РФ делает упор как раз на то, что, «имея возможность открыто высказаться по вопросам, связанным с проектом Союзного договора, о положении в стране, они начали подготовку к захвату власти» (т. 1, л.д. 48 обвинительного заключения). Так кто же тут действует тайно – я, открыто говоривший на заседании кабинета в присутствии Горбачёва о чрезвычайной ситуации в стране, направляющий ему лично письмо о проекте договора, или Горбачёв, засекретивший свой проект, скрывающий сам факт сговора по вопросам капитуляции перед националистическо-сепаратистскими силами и готовящий сценарий нового Мюнхена? Я не хочу приводить здесь своё свидетельство о двух разговорах с Горбачёвым по телефону по поводу проекта после 10 августа 1991 года. Разговор не записывался, с моей стороны во всяком случае, а сам Горбачёв откажется, не сомневаюсь. Но ведь от документа не отопрёшься. Тем более что аналогичный документ был послан в тот же день А. Лукьянову, как председателю Верховного Совета СССР, и тот подтвердил мне лично, что его получил и с ним согласен».

Так что работа над договором продолжалась. Щербаков периодически информировал Павлова, о том, что происходит в комиссии, но полного текста до объявления об окончании работы не было. Так всё было организовано.

Геращенко В. В.: «Страна была, используя небезызвестное высказывание, “беременна необходимостью перемен”. Однако проводились эти перемены, намой взгляд, келейно, междусобойчиком и зачастую неправильно. Насколько я понимаю, может быть, в силу занятости экономическими реформами к переговорам по союзному договору не очень-то привлекался В. С. Павлов. У меня сложилось впечатление, что он был не очень-то в курсе проекта нового Союзного договора.

Заинтересовался Союзным договором и я, однако звонки к лицам, вполне ответственным, ровным счётом ничего не давали. Оказалось, что никто договора толком не видел, что он где-то там делается, а что в нём пишется, никто не знает. Ни в аппарате Совмина, ни даже в аппарате ЦК (а там был, в частности, экономический отдел). Минфин тоже не знал, ничего не могли сказать о нём и в Госплане».

Впервые текст в руки Павлову, как и к Щербакову, как было уже сказано, попал 12 августа. На документе, по которому вскоре предстояло жить всему населению бывшего СССР, стоял зловещий гриф «Совершенно секретно, без права размножения». Презрев предписание, Валентин Сергеевич решил его опубликовать, чтобы перевести борьбу из подковёрной стадии в открытую.

Он связался с главным редактором «Московских новостей» Егором Яковлевым и предложил этот материал в печать. Проект договора тут же увидел свет. Владимир Иванович посчитал решение о публикации правильным, но объективно запоздалым: газета была воскресной, правда, выходила по пятницам, но это мало что меняло, подписание договора уже было поставлено в план важнейших мероприятий на следующий вторник. Это следовало сделать самому Горбачёву и много раньше, теперь же просто времени не оставалось на какие-то действия ни «за», ни «против».

Щербаков В. И.: «Михаил Сергеевич гласность пропагандировал, но использовать этот важнейший инструмент демократии в той ситуации не решился – и напрасно. Думаю, в гласном споре население России, тем более других республик, скорее поддержало бы его в борьбе с Ельциным и “отд е ленцами” из Прибалтики, Закавказья и Молдавии».

Члены президиума Кабинета министров, ознакомившись с проектом договора, сделали к нему ряд серьёзных замечаний, и на субботу 17 августа было назначено заседание президиума для выработки единой согласованной позиции.

В. И. Щербаков тоже 16 августа направил в Совет Федерации СССР письмо, озаглавленное: «О неотложных мерах по нормализации финансов и денежного обращения в стране».

В нём говорилось: «Анализ результатов первого полугодия и прогнозные расчёты на перспективу свидетельствуют, что при сокращении в текущем году валового национального продукта, по оптимистичным оценкам, – на 10°/о, национального дохода – на 15°/о, дефицит бюджетной системы страны составит не менее 200 млрд рублей… Если же будут реализовываться социальные программы, принятые рядом республик в дополнение к общесоюзным, то дефицит достигнет 240 млрд рублей… Эмиссия наличных денег возрастёт до 105 млрд рублей. Страна ускоренными темпами втягивается в глубокий финансовый кризис и развал денежного обращения… В сложившейся ситуации рассмотрены несколько сценариев развития событий, из которых были отобраны и количественно оценены три. Первый вариант стратегически ориентирован на подавление инфляции с 10–12 % в месяц до 2–3%. Анализ и расчёты показывают, что реализация этого сценария невозможна без практически полного возврата к командной экономике образца примерно 1978 года. Возврат к этой модели реален только с широкомасштабным применением мер, использованных в 1929 году при сворачивании НЭПа и раскулачивании крестьянства, затем с восстановлением методов планирования, применённых в период 1940–1944 годов для перевода народного хозяйства на военный режим работы… Понятно, что в политической области не обойтись без применения репрессий. Анализ, проведённый широким кругом международных и советских экспертов, показывает, что методами другого характера реализовать этот сценарий невозможно…»

Далее делался вывод: если не принять немедленных мер, примерно к декабрю 1991 года СССР развалится.

В субботу 17 августа в 11 часов В. С. Павлов собрал закрытое заседание президиума Кабмина СССР, где решено было обсудить проект Союзного договора. На руках у всех был только текст из «Московских новостей», потому что никому из министров СССР официально этот документ не был расписан.

Павлов В. С.: «Субботним утром, незадолго до начала заседания мне неожиданно позвонил из Фороса Горбачёв. Недовольным, даже раздражённым тоном спросил:

– Вот ты собираешь президиум по вопросу ново-огарёвского договора. Зачем? Что ты намерен делать?

Пришлось ответить вопросом на вопрос:

– Михаил Сергеевич, вы получили моё письмо?

– Получил, но не понял.

– Как не поняли? Я прошу по вопросу о договоре хотя бы один раз встретиться всем составом союзной делегации. Проект вызывает слишком много серьёзных вопросов, потому что не соответствует нашим с вами договорённостям, тому, что мы обсуждали перед вашим отъездом в отпуск 3 августа. Вы ведь мне говорили совершенно другое… Может, это устаревший, промежуточный вариант, в который не внесены поправки? Возможно, есть какой-то другой текст?

Но Горбачёв всё больше раздражался:

– Да нет, ты не усложняй! Договор надо подписывать в таком виде, уже намечены сроки, всё согласовано…

Разговор поворачивался так, что требовал от меня высказаться со всей определённостью, и я сказал:

– Михаил Сергеевич, под таким документом я, как премьер-министр, подписаться не могу. Кроме того, сейчас будет заседать президиум Кабинета министров. Мы собираемся именно для того, чтобы выработать общую точку зрения. Члены президиума документ уже изучили. У них, насколько мне известно, есть замечания. По телефону всего не скажешь, но суть в том, что не ясно, как после подписания договора будут складываться отношения между республиками в экономической сфере»[264].

На заседании шёл предметный разговор.

Павлов В. С.: «Помнится, заседали мы долго и без обеда, только чайку с сушками перехватили во время небольшого перерыва. Кстати, в новом здании правительства на Пушкинской улице не было никаких спецстоловых и спецповаров для “командного” состава. Я наскоро, минут за 10–15 “трапезничал” в комнатке отдыха, причём в самое разное время, как правило, в “окнах” между заседаниями или встречами. Так же урывками обедали и зампреды. Нас, так сказать, заправляли, словно машину бензином, исключительно из утилитарных соображений. А поскольку по субботам общая столовая не работала, всем приходилось довольствоваться чаем с сушками»[265].

В завершении разговора В. С. Павлов отказался от требования переработки договора и поддержал предложение В. И. Щербакова заткнуть все дыры специальным соглашением. В нём должно было говориться о едином эмиссионном центре, о единой банковской системе, о единой финансовой системе, о единой внешней политике, о единой внешней торговле, о беспрепятственном движении материально-технических и продовольственных ресурсов между республиками… То есть о том, о чём не упоминалось в Союзном договоре, лоббируемом М.С. Горбачёвым.

Геращенко В. В.: «17 августа было ясно, что сделатъ-то уже ничего нельзя. Возник вопрос: где мы раньше были? В первую очередь премьер обратился к своему первому заместителю, председателю Госплана Владимиру Щербакову: “Меня не приглашали на заседания комиссии по подготовке документа, специально в отпуск отправили, а ты на них был, и что? Почему не выступил против проекта договора?”»

Валентин Сергеевич выступил с заявлением, что с такими пробелами договор подписывать не следует, эти «дырки» должны быть закрыты непосредственно в самом договоре. «Пока не доработаем, – сказал он, – подписывать нельзя. Развалим СССР».

Далее он спросил: «Вот вы, коллеги, члены президиума, уполномочиваете меня, председателя Совета министров СССР, поставить подпись под этим договором? По-вашему, всё в договоре сказано нормально и правильно? Нормальный процесс перехода к новым условиям, к проведению реформ в нём прописан? Или, по существу, он ведёт к развалу союзного государства и его экономики?»

Премьер поднял второго первого зама В.М. Величко (ранее министра тяжёлого, энергетического и транспортного машиностроения СССР), тот ничего вразумительного сказать не мог. А вот министр внешних экономических связей СССР К. Ф. Катушев резко выступил против проекта, так как понимал, чем он грозит внешней торговле страны. Придётся возвращать кредиты за построенные в республиках промышленные объекты, а кто это будет теперь делать?

Часть министров его поддержала. У В. И. Щербакова была иная точка зрения.

Щербаков В. И.: «Я рассказал, как шла работа над документом, и высказал убеждение, что изменить текст договора, как это действительно следовало бы в нормальной ситуации, мы не в состоянии, потому что позиции сторон расходятся принципиально и Ельцин не пропустит любой текст, какой бы мы ни написали. Если Президент России поставил целью развалить Союз, он это сделает – с этим ли договором, со старым ли, с изменениями в Конституции и без них. Поэтому просто не подписывать новый Союзный договор нельзя, есть риск спровоцировать крупный социально-политический взрыв. Но Павлов прав: подписывать, не глядя, тоже нельзя».

Владимир Иванович предложил подписать специальное соглашение к тексту, которое будет неотъемлемой частью союзного договора, и в нём зафиксировать «статус-кво» по спорным вопросам с отсылкой, что все они должны быть окончательно решены в новой Конституции обновлённого Союза. До её принятия по каждому вопросу позволить действовать упомянутым специальным соглашениям. До подписания этих соглашений ни одна сторона – ни республики, ни Центр – не должна была, на его взгляд, предпринимать никаких действий в нарушение статус-кво и Конституция СССР должна была продолжать действовать.

Щербаков В. И.: «Я считал, что это даст пусть временную, но всё же передышку. Надо было выиграть время, нельзя было идти на обострение, иначе спровоцируем гражданскую войну, в которой “белыми” будем уже мы.

Следовало “тянуть” переговоры, используя любой шанс, применять не лобовые, а обходные манёвры, работать на опережение, перехватывать флаг, лишать оппонентов популярных лозунгов…»

В поддержку его идеи активно высказывались и многие другие члены президиума. Павлов возражать не стал и поручил своему первому заму – инициатору, подготовить соответствующее соглашение.

Анисимов С. В.: «Дальше Павлов сказал: “Этот документ немедленно будет подписан и нарочным отправлен в Форос”. И вот генерал Варенников повёз в Форос этот документ. Поэтому, когда говорят о том, что в Форос он поехал для того, чтобы захватить Горбачёва, я очень сомневаюсь, потому что тогда было принято решение вручить ему этот документ, и чтобы 21-го числа не подписывался Союзный договор без приложения, которое он привёз в Форос…»[266].

Валентин Иванович Варенников в тот момент был Главнокомандующим Сухопутными войсками – заместителем министра обороны СССР.

Щербаков В. И.: «Станислав Васильевич ошибается. Документ этот готовил я, поэтому могу сказать со 100 %-ной уверенностью: работа над ним окончилась только в 4 или 5 часов утра 19 августа. В тот же день я собирался его согласовать с Павловым. После возвращения Горбачёва из Фороса мы собирались обсудить его с президентом. Затем, по нашим планам, это приложение должны были подписать республики».

Позже, 19 августа на заседании Президиума В. С. Павлов выскажется по поводу Союзного договора так: «У нас есть Конституция, закон, и мы обязаны выполнять законы. Посмотрите постановление Верховного Совета от 19 июля. Мы не можем отменять решения Верховного Совета. Жуликов сажать надо или не надо? То, что на границе не только городов, но и районов ставят барьеры, – вы считаете это нормальным? То, что картошка в разгар сезона стоит 4 рубля и её не выпускают из Дмитровского района, а то, что каждый хапуга будет залезать в банк, как в свой собственный карман? И правомерно ли депутатам республиканских парламентов менять Конституцию Союза? Нет. Всё это нужно решить на Верховном Совете СССР в рамках Союзного договора и подписать договор на Съезде народных депутатов СССР. Это их законное право».

А 17 августа обсуждение продолжалось два или три часа и получилось, по словам председателя правления Госбанка СССР В. В. Геращенко, «разумным».

В самый разгар заседания президиума правительства к Павлову подошёл секретарь и тихо сказал: «Валентин Сергеевич, звонит Горбачёв. Но он просит не вас, а… Щербакова».

Павлов В. С.: «В таком звонке ничего неожиданного для меня не было. Ещё в июле, когда мои отношения с Горбачёвым осложнились, я заявил ему, что за своё место не держусь и готов в любой момент подать в отставку. Президент ответил на это энергичным “Нет, нет!”, однако буквально через день Щербаков сказал мне, что Горбачёв провёл с ним беседу о возможном назначении премьер-министром.

Со Щербаковым у нас, как говорится, по жизни сложились дружеские, доверительные отношения. Мы давно были знакомы, называли друг друга на “ты” и по именам, но Горбачёв об этом не знал и не догадывался, что Щербаков поведал мне о намерении президента сменить премьера. Это в какой-то мере упрощало нашу задачу, которая состояла в следующем: понимая, что мне предстоит вскоре уйти с премьерского поста, я “играл” на Щербакова с тем расчётом, чтобы именно он, а не кто-либо другой, пришёл мне на смену. А внутренний смысл такой “рокировки”заключался в том, что мы были единомышленниками. Щербаков продолжил бы ту линию на эволюционный переход к рынку, которую я отстаивал и которую он поддерживал как первый зам»[267].

В перерыве заседания В. И. Щербаков зашёл в кабинет В. С. Павлова и подтвердил прежнюю договорённость.

Павлов В. С.: «Никаких разногласий между нами не было, мы были едины в оценке проекта ново-огарёвского договора и быстро наметили меры, какие необходимо принять для срочной доработки тех замечаний к проекту, которые коллективно сделали на заседании президиума. Для этого я дал ряд поручений сотрудникам аппарата, была создана специальная бригада, которая в ночь с субботы на воскресенье должна была окончательно оформить все документы в виде дополнений и протоколов к договору.

Минут через пятнадцать Володя ушёл, и лишь в понедельник, когда он навестил меня в больнице, я узнал, какой сюрприз поджидал его в машине. Оказывается, по телефону его уже требовал Горбачёв. И когда первый вице-премьер взял трубку, то услышал такой разнос, какого ему в жизни слышать ещё не приходилось. Президент, не стесняясь в выражениях, на чём свет стоит крыл его за позицию, высказанную на заседании президиума правительства, за поддержку тех замечаний, какие были сделаны к проекту ново-огарёвского договора.

Об этом же эпизоде я впоследствии прочитал и в материалах следственного дела: Щербаков рассказал о нём на допросе, при дознании. И тот случай раскрывает поистине поразительную особенность августовских дней 1991 года: уже через пятнадцать минут после окончания заседания президиума правительства Горбачёв стопроцентно знал, кто и что говорил на этом заседании! Кабинет министров, оказывается, находился под президентским “колпаком”!»[268].

После этого все разъехались, а помощник Павлова, Борис Григорьевич Пашков, начал обобщать материалы обсуждения, но Валентин Сергеевич заспешил (он был приглашён на 50-летие артиста Николая Николаевича Губенко).

Никаким образом Павлов никому не дал понять, что что-то готовится.

Не дремали и российские демократы, заявлявшие, что договор сохраняет всесилие Центра и господство коммунистической номенклатуры. Организаторами этой кампании были лидеры движения «Демократическая России» Ю. Афанасьев и Е. Боннэр. 5 августа они направили Обращение к Президенту России Б. Н. Ельцину, подписанное «большой демократической семёркой»: Ю. Афанасьевым и Е. Боннэр, Л. Тимофеевым, Л. Баткиным, В. Ивановым, Ю. Буртиным и В. Библером.

9 августа обратил свои замечанию к Совету Федерации СССР председатель правления Госбанка В. В. Геращенко[269].