Встреча глав государств «семёрки» с участием М. С. Горбачёв была назначена на 17 июля 1991 года. Хотя на саммит G-7 Президента СССР пригласили вполне официально, место в «семёрке» никто ему не предоставлял. По этой причине его приезд формально значился как рабочий визит по приглашению премьер-министра Великобритании Джона Мейджора, а встречи «семёрки» с советским лидером были назначены до официального открытия саммита, «на полях» и после его окончания.
В. И. Щербаков на встречу в Лондон отправился с передовой группой, за несколько дней до прилёта туда Михаила Горбачёва.
Щербаков В. И.: «На нас с руководителем президентской пресс-службы Виталием Игнатенко возлагалась задача “активно формировать общественное мнение”. Главная идея – “Разрядка в действие”. Потерпите с возвратом долга – и всё будет хорошо. Мы ежедневно встречались с журналистами, общественными деятелями, дали десятки интервью, особо нажимая на тему конверсии, стараясь поразить воображение гигантскими цифрами вывода предприятий и работников из военного производства. Можно добиться и более впечатляющих результатов, говорили мы, если последуют адекватные встречные шаги со стороны западных партнёров.
Работали на совесть, а в душе сомнения скребли».
В СМИ «семёрки» тем временем разгоралась дискуссия по поводу помощи СССР, и позиции были у её участников полярные.
У Владимира Ивановича сложились отношения с канцлером казначейства (министром финансов) Великобритании Норманом Ламонтом. Они много разговаривали, даже однажды завтракали у него дома в семь утра. Что о многом говорит, так как англичане неохотно приглашают гостей в свой дом, который, как известно, – «их крепость».
Щербаков В. И.: «Хорошая семья, двое приёмных детей, утром жена вышла в халате и платке, повязанном поверх бигуди, положила на стол батон чёрного хлеба, полбатона копчёной колбасы, ветчину, варёные яйца и сыр. Поставила чайник с кипятком, пакетики чая и кофе, спросила, надо ли что-нибудь ещё, и ушла собираться на работу. Такой быт второго лица в британской политической иерархии (не случайно его дом находился на Даунинг-стрит и непосредственно примыкал к резиденции премьера) сильно отличался от моих представлений, что придало нашим встречам ещё более неформальный характер.
Я разными красками описывал хозяину обстановку в СССР, доказывал правильность нашей программы, но чувствовал, что за живое мои слова его не цепляли. На каждый мой аргумент он отвечал, что понимает, но в свою очередь просит понять, что трудности есть у всех, у них только что прошли почти провальные выборы, и ему нужно максимум сил и средств направить на решение проблем собственной страны. Перебираю варианты, как “достать” министра, по должности фактически вице-премьера, чтобы подтолкнуть его на более активную позицию. Ничего умного в голову не пришло, и опасение, что на “семёрке” нам посочувствуют, но денег не дадут, усилилось».
Стоит заметить, что, по утверждению М. С. Горбачёва, он своё личное послание западным партнёрам с приложениями направил дипкурьерами ещё 11 июня. Бушу его вручил выехавший в Вашингтон Бессмертных. Реакция последовала буквально через 2–3 дня. «Это – фантастическое письмо, – якобы заявил Буш на встрече с журналистами, – хотя у США существуют некоторые разногласия с отдельными его положениями».
В нём было 10 пунктов-тезисов, содержавших оценку происходивших у нас процессов, перспектив политических и экономических реформ в СССР. Таким было его начало: «Мы считаем, что пришло время сделать решительные шаги, предпринять согласованные усилия по налаживанию нового типа экономического взаимодействия, в процессе которого советская экономика могла бы быть интегрирована в мировое хозяйство. Это укрепило бы и позитивные политические процессы в международных отношениях»[224].
Подготовка к лондонской встрече, по словам президента, включала в себя интенсивные контакты с западными руководителями: телефонные разговоры и обмен письмами с Бушем, встречи и беседы с Миттераном, Андреотти, Гонсалесом. Особенно продуктивен был разговор на эту тему с Колем в Киеве. 15 июня Михаил Сергеевич принял президента Европейского банка реконструкции и развития Аттали, 20 июня – председателя Комиссии Европейских сообществ Делора.
И вот 16 июля в Лондон прилетел Михаил Сергеевич. Увидев выходящего из самолёта следом за президентом «шерпа» Примакова, Щербаков понял, что дело осложнилось. В посольстве произошла первая на английской земле встреча узким составом. Горбачёв сказал, что, ещё раз взвесив ситуацию, решил выступать со второй («Черняевской») версией доклада. Попытка Владимира Ивановича даже открыть рот не удалась, сидящий рядом Евгений Максимович крепко сжал его локоть, дав понять, что не время для споров.
Щербаков В. И.: «По окончании короткой встречи выходим с Примаковым поговорить в Кенсингтонские сады – примыкающую к нашему посольству часть Гайд-парка. Долго обсуждаем ситуацию. Оценка одинаковая: при таком раскладе шансы на распад экономики СССР возрастут многократно. Дефолт придётся объявить уже в августе-сентябре, а дальше всё покатится по наклонной. Тут-то и приходит мне в голову мысль, как “достать” министра – надо ему втолковать, что наш дефолт создаст для них ещё большую головную боль, чем для нас. И это может оказаться именно тем аргументом, которого нам не хватало. Мы всё время пытаемся пробудить у партнёров сочувствие к себе и солидарность. А у них другой менталитет и свои заботы. Видимо, стоит дать им понять, что решить наши проблемы для них финансово, а тем более политически, гораздо выгоднее, чем не решить, поскольку “нерешение” способно спровоцировать тяжёлые проблемы уже в его собственной стране, вплоть до отставки его правительства».
Примаков, уловив перемену в настроении коллеги, спросил, о чём он задумался. Щербаков ответил, что хуже всё равно уже не будет, но ввязывать в свою операцию будущего директора внешней разведки ему не хотелось. Вот только, если станет совсем плохо, он рассчитывал хотя бы на неофициальное содействие. На том они и расстались. Вернувшись в гостиницу, Владимир Иванович запросил срочную встречу с министром финансов Германии Тео Вайгелем, с которым много раз встречались на различных мероприятиях и, как ему казалось, они симпатизировали друг другу. Согласие на разговор было получено.
Щербаков В. И.: «Пьём кофе, и я рассказываю Вайгелю, что пришёл предупредить его о скором банкротстве правительства Германии. Я, конечно, сожалею, но, видимо, ничего не смогу сделать. Он удивился и поправил меня, ты перепутал, это СССР – банкрот. Соглашаюсь: в августе наше правительство пойдёт ко дну, но в сентябре – октябре за нами последует Германия».
Дело в том, что Союз должен был вскоре погасить Германии часть займов (в сумме примерно 12 млрд долларов), полученных на основе межправительственных соглашений у частных банков. Кредиты застрахованы государственной компанией «Гермес», имеющей, в свою очередь, гарантию от бюджета Правительства ФРГ. Мы долг отдать не сможем, согласия на реструктуризацию и перенос сроков возврата не имеем, значит, головная боль за наш дефолт станет проблемой и может породить банкротство германского правительства.
В реальности, конечно, процесс был гораздо более сложный, но экономическая суть подобных сделок между государствами именно такова. Технически заёмщиками выступали советские объединения Минв-нешторг и Внешэкономбанк СССР. Выдавали займы крупнейшие немецкие банки, страховку под гарантию правительства Германии по лимитам, соответствующим межправительственным соглашениям, обеспечивала немецкая Euler Hermes – самая крупная в мире компания, специализирующаяся на страховании экспортных кредитов.
Щербаков В. И.: «Поясняю Вайгелю, что в СССР лимиты на расходование валюты подписываю лично я и поэтому могу совершенно конфиденциально и ответственно ему сказать, что в конце августа вынужден буду отказаться оплачивать счета, так как валюты просто не станет. Когда мы объявим дефолт, то, во-первых, наступит “маржин-колл” – гарантийное требование взноса. Это значит, что нам предъявят требования о возврате и по другим займам от всех стран. Сумма катастрофически взлетит до 100 млрд долларов, и речь об оплате уже нельзя будет вести даже в теории.
После этого банки пойдут в “Гермес” получать страховку, но у него такой свободной суммы тоже не окажется. Все вместе в итоге придут в правительство Германии, гарантировавшее займы. Если в бюджете у немецкого правительства не найдётся лишних 35 или даже 40 млрд долларов, оно тоже станет банкротом. Конечно, с СССР все будут скандалить, но не начинать же из-за этого снова мировую войну. Так же я добавил, что для Германии ситуация усложнится, так как вывести долги немецким банкам из общего долга будет невозможно. Проблема из единовременной превратится в длительную с плохо прогнозируемыми последствиями».
Будучи гуманистом, наш вице-премьер дал немцу шанс, сказав, что проще и дешевле решить проблему до наступления дефолта – провести срочную реструктуризацию советских долгов.
Щербаков В. И.: «Судя по лицу Вайгеля, такая последовательность развития ситуации и её последствия ему сильно не понравились. Видимо, он рассматривал разные перспективы развития событий, но такой грубой обнажённости и катастрофичности не допускал. Спрашивает: мы же собрались обсуждать проблему и искать решения, зачем же драматизировать её до обсуждения? Отвечаю, что моему президенту никто прямо помощь не обещал, и он не хочет ставить плохо проработанный вопрос, чтобы не получить публичный отказ. В результате встреча может свестись к большим политическим разговорам, а ситуация с деньгами терпеть не может. Прошу его поговорить с канцлером Колем, чтобы тот переговорил лично с Михаилом Горбачёвым и пообещал поддержку».
К тому моменту расклад был плохим: японцы и канадцы почти открыто были против, американцы колебались, а британцы кивали в сторону американцев – мол, как они, так и мы. Вся надежда была на европейцев, которым Советский Союз, собственно, и был должен.
Вайгель обещает поговорить с канцлером и одновременно позвонить министрам финансов Франции и Италии. Следующая встреча Щербакова состоялась с Пьером Береговуа, министром экономики и финансов Франции, будущим премьер-министром. Он почти слово в слово повторил разговор с немцем, только сумма в этом случае фигурировала поменьше – около 5 млрд. Наш вице-премьер и в этот раз попросил, чтобы президент Франсуа Миттеран прямо сказал о своей поддержке Союза, иначе Горбачёв вопрос не поднимет, и проблема, не имея политического решения, будет в тупике.
Встреча с министром финансов Италии Рино Формика состоялась почти в час ночи. Тот был уже, по словам Щербакова, в глубоко уважаемом возрасте (ему было 64 года) и он, видимо, задремал, не дождавшись гостя.
Щербаков В. И.: «Вышел ко мне министр в ночном колпаке, в халате, вздёрнутый и недоумевающий: что случилось, война началась? Что за срочность? Но в конце концов мы договорились и с ним по поводу поддержки со стороны премьера Джулио Андреотти».
В гостиницу Владимир Иванович вернулся в третьем часу. На 7 утра М. С. Горбачёв и все были приглашены на завтрак к Джорджу Бушу. Вместе с ним «завтракали» Бейкер, Бессмертных, Скоукрофт, Черняев, Щербаков и Брэйди. Конечно, такие встречи только назывались «завтраком», «ланчем», «обедом», а на самом деле это были переговоры, только неформальные.
На нём Буш сказал Горбачёву, что положение в СССР обсуждалось в НАТО и у США и их европейских союзников нет уверенности, сумеет ли Горбачёв удержать Советский Союз, пусть не в полном составе, пусть в какой-то иной форме – пусть не в виде федерации, а хотя бы конфедерации. Поскольку Западу предпочтительней иметь дело с одной ядерной державой, нежели четырьмя или пятью, это их беспокоило.
Час спустя прошёл другой завтрак – у хозяина саммита, британского премьера Джона Мейджора. Ещё через час произошли встречи уже в советском посольстве сначала с японским, а затем канадским премьерами. На каждой встрече давалось время для короткого выступления по программам выхода из кризиса и конверсии В. И. Щербакову.
Утром 17 июля до начала встречи Горбачёв, по его словам, окончательно согласовал с Президентом США Договор по СНВ (стратегическим наступательным вооружениям). Он будет подписан 31 июля 1991 года в Москве в ходе встречи на высшем уровне президентов СССР и США Михаила Горбачёва и Джорджа Буша.
Щербаков В. И.: «К середине дня я уже был измотан до невозможности. Но главное, что не удалось перекинуться с Примаковым хотя бы парой слов. Наконец, все мы переезжаем к месту встречи глав государств. Там был объявлен перерыв, ждали нас. Вижу, в баре стоят все три моих ночных собеседника, и Береговуа показывает мне большой палец.
Бегом назад к Примакову, вижу, как он на правах шерпы – помощника участника саммита – вместе с такими же своими коллегами направляется в зал заседания глав государств. По дороге коротко рассказываю о сложившейся ситуации. Заглядываем в зал и видим удивительную картину: зажатый в углу переводчик нашего президента Павел Палашенко что-то говорит в ухо прижатому к нему спиной Горбачёву. В рубашку Горбачёва уткнулся Андреотти и водит носом вверх-вниз. Над всеми нависает Коль, эмоционально обращаясь к Горбачёву и подкрепляя слова энергичными жестами правого указательного пальца. Рядом, как глыба, стоит Миттеран, одобрительно кивая головой. Картинка – просто загляденье!»
Примаков, кажется, был отчасти готов к чему-то подобному. По крайней мере, он вынул из папки доклад президента, из своей папки вложил в неё другой и всё это отнёс к столу, положив перед табличкой «Горбачёв».
Горбачёв зачитал версию «первого» док л ада, получил поддержку и решение G7 завершить работу по решению в кратчайшие сроки проблемы реструктуризации долгов СССР в размере до 24 млрд долларов и оказанию помощи в радикализации программы перестройки экономики.
Вечером все члены делегации были приглашены в посольство на поздний ужин. Подняв фужер, Михаил Сергеевич произнёс первый тост за своих хороших друзей – Коля, Миттерана, Андреотти, которые сегодня помогли Советскому Союзу выйти из очень сложной ситуации.
Щербаков В. И.: «Вопрос о том, как в его папке оказался другой доклад, никто не поднимал. Мы с Примаковым молча выпили по большой рюмке водки и отпросились спать».
Интересно сравнить этот рассказ с версией Евгения Максимовича.
Примаков, по его словам, прибыл на встречу G7 раньше Горбачёва. Ему нужно было обговорить некоторые детали с британским «шерпой».
Площадь перед зданием, где готовилась встреча, была пуста – журналисты, главным образом, с телекамерами, сгрудились метрах в пятидесяти. Ближе их не подпускали. Вдруг президент Буш приветливо помахал Евгению Максимовичу рукой: «Примаков!»
Примаков Е.М.: «Я, естественно, подошёл. Рукопожатия, приветствия, вопросы: “Когда прибывает Горбачёв?”Бейкер, понизив голос, спросил, не привёз ли я с собой тархуновой водки – он хорошо запомнил тот напиток, которым нас потчевал Зураб Церетели на своей квартире в Москве. Я ответил, в шутку, что, если это будет способствовать успеху переговоров с Горбачёвым, достану тархуновую водку и в Лондоне. <…>
– О чём это вы беседовали? – был первый вопрос, с которым ко мне обратился Горбачёв на аэродроме, где я его встречал через пару часов»[225].
На следующий день состоялся долгожданный разговор руководителей семи государств с Президентом СССР. С советской стороны в зале были Горбачёв и Примаков. Остальные, в том числе В. И. Щербаков, министр иностранных дел А. А. Бессмертных, помощник президента А. С. Черняев, советник В. В. Загладин, были в другой комнате.
Все главы государств, по словам Примакова, заблаговременно получили послание Горбачёва, в котором излагались основные направления предпринятых и предполагаемых действий по преобразованиям в стране – в экономике, развитии федерализма, вписывании в мировое хозяйство, создании условий для привлечения иностранных инвестиций.
Примаков Е.М.: «Явлинский позже резко критиковал это изложение. Не со всем был согласен и я, считая, что над посланцем “семёрке” могли бы поработать люди, более профессионально разбирающиеся не только в наших экономических делах, но лучше понимающие, какие направления наших реформ, их темпы, последовательность преобразований в наибольшей степени интересуют глав семи самых крупных индустриальных государств мира»[226].
Горбачёв выступил с разъяснениями в начале встречи, выступал и вторично, в конце остановившись на некоторых аспектах реформирования в связи с вопросами, поставленными уже во время обсуждения. Но само это обсуждение со стороны глав «семёрки» всё-таки показалось Евгению Максимовичу запрограммированным заранее.
Примаков Е.М.: «Доброжелательность несомненная. Восторги в связи с завершением работы над Договором по СНВ и поздравления в этой связи Горбачёву и Бушу. Сопереживания тем трудностям, которые стояли на пути обновления в СССР, были высказаны практически всеми. Все отдавали должное роли Горбачёва. Не было недостатка в хвалебных эпитетах. Но серьёзный разговор о широкомасштабной экономической поддержке СССР не состоялся, да он, судя по всему, и не предусматривался»[227].
Наш «шерп», в частности, привёл слова Дж. Мейджора: «Мы полагаем, что в наибольшей степени в состоянии помочь вам на макроэкономическом уровне, оказывая консультативное содействие, а на микроэкономическом уровне – по некоторым конкретным направлениям, особенно в области энергетики. Но ключевое значение имеет общий инвестиционный климат».
Помощник Горбачёва А. С. Черняев написал в своём дневнике об эйфории патрона по поводу совершённого: «Вечером в своей резиденции М. С. устроил торжественную пьянку для “близких”. Было человек 20!.. “Мемуарил”… как он и Раиса шли (шёл) “к этому”… Женева, Рейкьявик, детство, отрочество и далее. Замятин (посол) тост об авторе новой книги – Р. М. – произнёс “с большим чувством”!» [228] То есть Михаил Сергеевич был уверен в успехе поездки.
Однако Запад не собирался спешить поддержать СССР. Возможно, у него уже имелась информация о чём-то готовившемся в нашей стране. Это был секрет Полишинеля. Как теперь стало известно, ещё в самом начале июля руководитель КГБ В. А. Крючков встретился на своей даче с бывшим руководителем итальянской военной секретной службы адмиралом Фульвио Мартини и поделился с ним закрытой информацией: в СССР в ближайшее время неизбежно установится сильная власть или во главе с М. С. Горбачёвым или без него. Вернувшись в Италию Ф. Мартини немедленно известил своё руководство о встрече[229]. Естественно, это почему-то было и надо Крючкову.
Встреча в Лондоне действительно проходила накануне ГКЧП. Результаты той лондонской встречи до конца неясны до сих пор. Но неготовность и нежелание Запада помочь сохраниться Советскому Союзу, которого они так долго боялись, вернуться ему на равных в мировое сообщество была всё-таки продемонстрирована. «Бриллиантовый дым» рассеялся, обещанные Явлинскому сотни миллиардов, или скромные десятки миллиардов, на которые рассчитывал Горбачёв, получены не были.
С. С. Шаталин также находящийся в Лондоне 8 и 9 июля с целью убедить капиталистов в чистоте наших помыслов, по итогам саммита писал, что на иностранные кредиты М. С. Горбачёв мог рассчитывать только в том случае, «если бы он привёз с собой программу. Вот первое: завтра я разгоняю КПСС, коммунистическую идеологию запрещаю… Второе: такого Кабинета министров тоже не будет… Союз распускается… Ну, и самое главное: да, я строю капитализм»[230].
По словам немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса. Буквально через год готовилась новая встреча «семёрки». Уже новый Президент России также всю весну и начало лета дёргался в нетерпении: пригласят – не пригласят. Наконец, с гордостью заявил, что он в «клубе избранных». Надежды были огромные, ведь теперь весной публично было озвучено устами Президента США, что Россия по разным каналам получит аж 24 млрд долларов! Также, как в 1991 году в Москву на разведку в июне прислали экс-президента Ричарда Никсона, для убедительности достижений правительства Ельцина – Гайдара издали толстую глянцевую книгу политика, прошедшего через импичмент, «На арене. Воспоминания о победах, поражениях». А в то время всё больше россиян требовали провести референдум о доверии Президенту России.
Ричард Никсон ответил добром на добро: в Кремле на встрече с Борисом Ельциным он оказался круче Григория Алексеевича Явлинского, заявив, что за первые 18 месяцев в Россию может быть вложено 100 млрд долларов, за последующие полтора года – ещё 200 млрд и за третьи 18 месяцев – 400 млрд. Ничего не жалко было ему для друга Бориса! До рассвета ельцинской России благодетель не дожил, умер в апреле 1994 года. А денег нашей стране так и не дали, если не считать 1,5 млрд серьёзными вложениями.
Впрочем, фактический отказ в помощи Горбачёва сгубил окончательно, август и декабрь 1991 года подписали свидетельство о его политической смерти. Ельцин ещё продержался семь лет… Но радость это принесло лишь небольшому числу бенефициаров – выгодополучателей.