В тот же период произошла история, многому научившая Владимира Ивановича. Он, Стрелец по гороскопу, обычно в жизни идущий напрямик, понял, что иногда полезнее действовать в обход.

В конце мая 1991 года ему позвонил президент и попросил принять Г. А. Явлинского: у того якобы были интересные предложения. Встреча произошла. Григорий Алексеевич, который, как уже знает читатель, когда-то работал под началом Щербакова, познакомил его с программой «Согласие на шанс». Подготовил он её в Гарвардском университете в сотрудничестве с известными тамошними американскими профессорами: Джеффри Саксом, советником правительства Лешека Бальцеровича в Польше и будущим консультантом Гайдара и его команды, и Грэмом Аллисоном, деканом Высшей школы госуправления.

Суть новой программы была близка к той, что ранее представлялась для внутреннего пользования под названием «500 дней». Всё вновь, по программе Григория Алексеевича, начиналось с того, что СССР переформатируется по формуле «9+1» (Прибалтику, Армению, Грузию и Молдавию уже выводили из состава СССР, как вагоны, просто «отцепляли» от поезда без объяснений). Дальнейшие шаги были расписаны достаточно подробно и понятно. Это уже меньше походило на «расписание поездов» и больше именно на программу, где каждый шаг с советской стороны сопровождался встречным шагом в виде крупного денежного транша со стороны «семёрки». Все сроки и содержание каждого пункта жёстко очерчивались, любое наше отставание от графика немедленно влекло за собой наказание в виде непредоставления очередного транша. Как говорится, «шаг влево, шаг вправо считается побегом, прыжки на месте – провокацией. Вашингтонский конвой шутить не будет». Всё было слеплено по-американски деловито, конкретно, без «воды». Вознаграждение за неукоснительное выполнение программы тоже выглядело весомо: что-то порядка 120 млрд долларов за 1991–1993 годы и в общей сложности до 300 млрд за пять лет до 1995 года.

Щербаков В. И.: «Спрашиваю Григория, кто и на каком уровне в самих США “согласен на шанс” и каковы могут быть гарантии, что нас не бросят по дороге? Выясняется, что американские профессора “советовались с администрацией Буша”. И там их вроде поддерживают, но нужно официально представить программу, тогда и будет получена официальная реакция. Других подробностей Явлинский не сообщил. Как потом выяснилось из мемуаров С. Тэлботта, главным образом, потому, что не захотел».

По итогам встречи Щербаков доложил Горбачёву, что при такой жёсткой программе у них не будет возможности корректировать её под реальную обстановку. Программа могла бы быть пригодна для 6 из 15 союзных республик, а вот для Донбасса, Урала, Сибири, Дальнего Востока, например, а также Казахстана и особенно республик Средней Азии, на взгляд вице-премьера, она была неприемлема. Кроме того, если СССР тогда опасался просить реструктурировать долг в 25 млрд долларов, откуда появилась смелость замахиваться на 300 млрд долларов новых средств? Сумма, необходимая по программе Явлинского, была сопоставима с годовым бюджетом Италии. В реальности ни у кого в G7 ни по отдельности, ни в совокупности таких свободных средств не было. Хотелось бы посмотреть, как итальянский премьер Джулио Андреотти станет за них голосовать. Скорее всего, в этом случае дело повернулось бы иначе: программу согласовали бы, а денег не дали. В общем, Щербаков был категорически против. Горбачёв, как всегда, как описываемый ранее японец, кивнул, и на том разговор завершился.

Щербаков В. И.: «Проходит пара дней, мне звонит Примаков и говорит, что президент вызывает нас на беседу по поводу поездки. По дороге к Горбачёву заглядываю к Примакову (мы все работали тогда в Кремле), а там уже сидит Явлинский. Все вместе идём к Горбачёву, который вновь спрашивает моё мнение о программе Григория. Повторяю, почти слово в слово, даже жёстче. Следует такой же вопрос Примакову. Евгений Максимович начинает вдруг “крутить спирали”: с одной стороны, с другой стороны… И заканчивает неожиданным для меня предложением – отправить Явлинского в самостоятельную поездку по тем же адресам с двухнедельным опережением. Неофициально, пусть с письмом Горбачёва, пусть даже неофициальным. Я возразил. Резко. Не подействовало. Такое впечатление, что всё заранее было уже решено. Так Явлинский отправился перед нами с собственной миссией».

По словам помощника Горбачёва А. С. Черняева, ему Михаил Сергеевич поручил встретиться с Явлинским, Саксом и Аллисоном. Григория Алексеевича «М. С. сам принимал и согласился, чтоб тот вместе с американцами сделал “avant-projet”– для “семёрки” и для М. С., – на основе которого мы (если М. С. примет и если примут Ельцин и проч.) дальше будем вести экономическую реформу, оттолкнувшись от 15, 30 или даже 150 млрд долларов, которые дадут нам МБ, МВФ и т. п. после одобрения “семёрки”, — пишет в своих дневниках Анатолий Сергеевич 17 мая 1991 года. – “Почему мне?”– спросил я Горбачёва (т. е. почему не вам самому с ними встретиться?). Потому, возразил М. С., что “мне ещё рановато с ними встречаться”. Гришка (как зовёт Явлинского Шаталин) с группой едет сейчас в США, а 27-го к ним присоединятся Примаков и заместитель Павлова Щербаков, против чего возражает Явлинский. Я тоже пытался сегодня отговорить М. С., когда рассказывал о своих впечатлениях от вчерашней встречи с американцами и Явлинским. Кажется, поколебал… Попутно отстаивал он (передо мной!) Павлова, которого Явлинский и гарвардцы считают главным препятствием на пути экономической реформы. <…>

“Ребятам”, как назвал гарвардцев Явлинский, я понравился. Я действительно старался их “одобрить” всячески “от имени президента”. Примаков, которого прислал ко мне на встречу с ними М. С., их “учил”. Они смотрели на него иронически. <…>

Что касается Григория Алексеевича, то общение с ним – одно удовольствие: личность и учёный, внушающий доверие и прочное уважение, не поддающиеся эрозии от разных разговоров вокруг него. Я доложил Горбачёву о разговоре. Он согласился, чтобы Явлинский и его команда поработали в самом Гарварде, встретились с Бушем, Бейкером, другими из администрации… Но – при участии Примакова и Щербакова»[214].

Идея направить к Бушу Е.М. Примакова и В. И. Щербакова, по утверждению того же рассказчика, принадлежала Горбачёву и была одобрена американским президентом. «В телефонном разговоре М. С. уверял Буша, что программа Павлова уже претерпела серьёзные изменения, что её уже было бы неточно так называть: её поддержали “все республики” и за то, что она теперь предусматривает жёсткие меры против инфляции, стимулирование предпринимательства, ускоренную приватизацию и разгосударствление, её резко критикуют “профсоюзы и парторганизации”, называют “антинародной”, “бесчеловечной” и т. п.»[215].

А вот как рассказывал об этом сам Евгений Максимович в своих воспоминаниях: «Я сидел в своём кабинете в Кремле (раньше он принадлежал В.М. Молотову, затем, Г. А. Алиеву) и обсуждал не помню уж какую проблему с моим старым, ещё со времени совместной учёбы в аспирантуре экономического факультета МГУ, испытанным другом академиком Степаном Арамаисовичем Ситаряном. Секретарша сказала, что пришёл Г. А. Явлинский. Это была первая наша встреча» [216].

Григорий Алексеевич Примакову и Ситаряну рассказал, что получил приглашение принять участие в семинаре в Гарвардском университете, семинар этот – он был в этом уверен – будет иметь продолжение, речь шла о выработке конкретных мер экономической помощи Советскому Союзу, размером, уверял он, не менее 30 млрд долларов, но главное заключалось в том, что помощь будет целевая: каждая её часть станет ответом на тот или иной шаг СССР по пути реформ. Например, мы отпускаем цены – за этим следует товарная интервенция в СССР с Запада; мы делаем свой рубль конвертируемым – Западом создаётся стабилизационный фонд.

«Можете ли вы со мной подписать письмо о нашем согласии на такую схему?» – спросил Явлинский Евгения Максимовича. Так же он попросил его устройте встречи с Горбачёвым. Член Президентского совета ответил утвердительно.

На следующий день они на квартире Примакова отредактировали письмо.

Примаков Е.М.: «Григорий Алексеевич был искренне удивлён, что я, не согласовав ни с кем содержание этого письма, подписал его. Затем его принял Михаил Сергеевич. Это было незадолго до поездки советской экономической делегации, которую мне поручили возглавить, в Соединённые Штаты. Многое из нашего пребывания в США обросло сплетнями, домыслами. В действительности вкратце дело обстояло так. Мы вместе с В. И. Щербаковым – в то время заместителем председателя Правительства СССР— приехали в Вашингтон, чтобы разъяснить американскому руководству суть экономической политики нашего правительства. Горбачёв попросил включить в делегацию и Явлинского»[217].

В самой «семёрке» никто не скрывал, что как приглашение на встречу, так и все возможные решения на 100 % зависели от позиции США. Если она окажется хотя бы не жёсткой, можно было что-то попытаться сделать. Во любом другом случае шансы Советского Союза были минимальны.

Невозможно понять, почему итоги подготовки к саммиту «семёрки» оказались столь плачевны, если не знать подоплёку этих событий. Они изложены в рассказе американского историка Майкла Бешлосса и американского дипломата, в то время редактора журнала «Тайм» Строуба Тэлботта (в 1990-е годы он станет заместителем Государственного секретаря США и займётся проблемами России и бывших стран СССР).

Из-за особой важности этих воспоминаний приведём данный кусок полностью.

«Во время телефонного разговора с Бушем в середине мая Горбачёв предложил направить в Вашингтон делегацию, которая разъяснила бы, что делает правительство, чтобы “ускорить, расширить и углубить” реформу советской экономики. Группу возглавит Примаков; его будут сопровождать Явлинский и заместитель премьер-министра Владимир Щербаков. После этого звонка Скоукрофт сказал Бушу: “Примаков на многое способен, но это не звезда “нового мышления”. Не был таким и Щербаков. Он был не только правой рукой Павлова, но ещё и возглавлял министерство экономики и прогнозирования. Это министерство возникло как преемник Госплана, который на протяжении долгого времени осуществлял контроль над всеми аспектами советской экономики. Скоукрофт, Гейтс, Хьюэтт и Зеллик – все считали, что Примаков и Щербаков везут с собой Явлинского в качестве витрины, чтобы администрация Буша благосклоннее отнеслась к “Антикризисному плану”Павлова. Хьюэтт позвонил Грэму Эллисону в Кембридж и спросил, что он думает по поводу включения его коллеги в официальную делегацию Кремля. Эллисон позвонил Явлинскому в Москву. Явлинский впервые услышал об этом от него.

В субботу, 18 мая, в Кремле Эллисон и Явлинский представили Черняеву резюме своего “Согласия на шанс”. Помощник Горбачёва сказал им: “Я не экономист. Но понимаю, когда что-то работает или не работает, а наша система не работает, и всё. То, что вы мне тут рассказываете, даёт нам способ порвать с прошлым”. Эллисон взял с собой Явлинского в Вашингтон, где они неофициально встретились во вторник, 21 мая, с Зелликом и Деннисом Россом. Явлинский объяснил, что, хотя он лично ближе к реформаторам из окружения Ельцина, он по-прежнему верит в Горбачёва. “Михаил Сергеевич дал нам свободу, – сказал он, – Некоторые диссиденты вроде Сахарова сами добились свободы, а всех нас остальных спас Горбачёв. Ия хочу сделать всё, что смогу, чтобы помочь ему”.

Явлинский добавил, что и Запад должен помочь Горбачёву. Он отметил, что, хотя такие концепции, как “новое мышление” и “взаимная безопасность” введены в обращение советским лидером, именно Соединённые Штаты наполнили эти лозунги содержанием и дали им направление своими конкретными предложениями о договорах по контролю над вооружениями и урегулированию региональных конфликтов. Теперь Запад должен так же поступить в отношении экономики. Он должен помочь Горбачёву “заполнить пробелы” в его программе. Зеллик сказал в ответ, что трансформация экономики Советского Союза – дело куда более тяжёлое, чем изменение его внешней политики. Он заметил, что Джеффри Сакс, экономист из Гарварда, которого Эллисон подключил к работе над “Согласием на шанс”, публично назвал цифру в 300 млрд долларов. Такая астрономическая цифра способна дискредитировать не только план Эллисона и Явлинского, но и перспективу какой-либо помощи Запада вообще.

“Вы не должны выглядеть как нищий, протягивающий жестяную кружку”, – сказал Зеллик своему посетителю. Явлинский должен выступать в роли “патриота, старающегося спасти свою страну”.

Явлинский ответил, что он вовсе не жаждет видеть, как Запад выписывает Советскому Союзу чеки на большие суммы – во всяком случае сразу: “Не давайте нам деньги с ходу. Вы только сделаете должниками наших детей. Вы должны обещать деньги в будущем, чтобы мы стали делать то, что должны делать сейчас”.

Зеллик, Росс и Хьюэтт договорились о стратегии поведения с делегацией из Кремля. Примаков может быть её главой, Щербаков может представлять правительство Павлова, но американцы дадут ясно понять, что Явлинский – единственный из этой троицы, чьи идеи администрация считает перспективными.

В понедельник, 27 мая, Буш позвонил Горбачёву и сказал, что он с нетерпением ожидает “интересной недели разговоров” с группой Примакова. По настоянию Хьюэтта Буш специально упомянул, что особенно хочет встретиться с Явлинским и послушать его. Желая подчеркнуть это обстоятельство, Зеллик направил Мэтлоку в Москву телеграмму с поручением вполне определённо сказать Примакову, что “активное участие”Явлинского будет иметь решающее значение в успехе миссии. А Примаков уже делал несколько попыток заранее исключить Явлинского из наиболее важных встреч в Вашингтоне. Когда Явлинский пригрозил пожаловаться непосредственно Горбачёву, Примаков отступил, хотя и он, и Щербаков продолжали настаивать: раз они представляют советское правительство, они и должны вести все – или почти все – переговоры.

Вскоре по прибытии в Вашингтон Примаков отвёл Хьюэтта в сторону и доверительным тоном сказал: “Знаете, Эд, Явлинский ведь работает на меня”, то есть Хьюэтта не должно-де удивлять, что молодого человека будут держать в тени. Предвидя такой ход, Хьюэтт сказал, что присутствовал при разговоре Буша с Горбачёвым по телефону и слышал, как Горбачёв подчеркнул, что Примаков и Явлинский приезжают в Вашингтон вместе, на равных правах. Примаков возразил, что и он, со своей стороны, слушал этот разговор в Кремле, и Горбачёв ничего подобного не говорил. Американцы ожидали, что Примаков официально попросит Запад о помощи, возможно, привязав это к сообщению о реформах, которые будут проводиться согласно плану, намеченному в “Согласии на шанс”. Если бы Советы выдвинули такое предложение, администрация ответила бы всего лишь обещанием тщательно изучить план реформ. Но Примаков с подобной просьбой не обратился – собственно он, казалось, был больше занят тем, чтобы уничтожить впечатление, что Советский Союз стоит с протянутой рукой. Он встал в позу посланца сверхдержавы, который хочет обсудить с официальными лицами другой сверхдержавы проблему, равно важную для обеих сторон.

На неофициальной встрече с межведомственной группой экономических экспертов администрации, возглавляемой Майклом Боскиным, председателем Совета экономических экспертов Буша, Примаков сказал: “Мы не нищие. Мы не стоим на коленях… Мы здесь, чтобы обменяться мнениями… Все мы тут повязаны… Вы вечно говорите о взаимозависимости. Ну так теперь у вас есть шанс доказать, что она существует”. Тактика Примакова состояла в том, чтобы убедить администрацию Буша в серьёзности намерений Горбачёва проводить экономическую реформу и постараться увеличить шансы на получение благоприятного отклика со стороны Запада на конкретные просьбы, которые могут поступить позднее от Советов. Первая из этих просьб будет, по всей вероятности, высказана, когда Горбачёв выступит перед “большой семёркой” в Лондоне. Получилось так, что миссия Примакова привела к обратным результатам. Она выявила, сколь противоречив и неадекватен подход центрального правительства к проблемам экономики и насколько не согласовано сотрудничество официальных лиц вроде Примакова и Щербакова с более нетерпеливыми реформаторами вроде Явлинского. Американцы напрямик заявили Примакову, что они невысокого мнения об “Антикризисном плане”Павлова. Он страдал тем же коренным недостатком, которым всегда была поражена советская экономика: централизованное планирование и контроль при наличии рыночных механизмов, создаваемых правительственными указами.

Зеллик резюмировал: “Нельзя командно-административными методами устанавливать рыночную систему. Она просто не будет работать”. Затем он зашёл к Явлинскому и поделился с ним своими взглядами. Явлинский не делал тайны из своего неприятия плана: “Наша цель – не поддержать или видоизменить провалившуюся систему. Наша цель – создать новую”. Он призывал к “скорому и решительному отказу от регулирования цен” и к “агрессивной приватизации” государственной собственности.

Щербаков возразил, заметив: “Продвижение сверхрадикальным путём – нереалистично”. А Примаков прокомментировал американцам: “Высказывания двух моих коллег различны только в вопросах тактики, а концепция у них одна”. Однако дальнейшие высказывания Явлинского побудили Примакова гневно посмотреть на него и напомнить, что “господин Явлинский должен следовать инструкциям, полученным от нашего президента”. Под конец Примаков отвёл Зеллика в сторону и сказал, что взгляды Явлинского “не отражают мнения нашего правительства”. Он добавил, что план Павлова “не настолько плох, как вы думаете”»[218].

Понятно, что первым делом Владимир Иванович с Евгением Максимовичем направились в Вашингтон. Все дни у них были заполнены политическими встречами, у вице-премьера – с советниками и помощниками президента Буша для разъяснения подготовленной его командой программы.

Вот так это было с американской стороны.

«Бейкер, принимая в среду, 29 мая, советскую делегацию, изложил несколько скромных предварительных мер, которые администрация готова была принять для демонстрации своего искреннего желания поощрить реформу. “Мы располагаем потенциалом сделать больше, когда удостоверимся, что вы всерьёз решили двигаться к рыночной экономике”, – заявил он.

Подобно “корзине инициатив”, которую Буш с большой помпой преподнёс Горбачёву на Мальте, новый американский пакет в основном состоял из старых идей. Буш ещё год назад, во время встречи в верхах в Вашингтоне, обещал устранить поправку Джэксона – Вэника и направить новое торговое соглашение в Конгресс – теперь это предложение снова присутствовало, являя собой классический пример того, как одну лошадь можно продавать дважды. Соединённые Штаты уже заявляли, что поддержат предоставление Советам особого ассоциативного статуса в Международном валютном фонде, – теперь Бейкер снова выступил с таким предложением.

Бейкер сказал, что с вложением частного американского капитала в советскую энергетику придётся подождать до выяснения взаимоотношений между Центром и республиками. А Конгресс по-прежнему не желает ратифицировать новое торговое соглашение, пока советский парламент не внесёт ясности по тем пунктам закона об эмиграции, которые можно толковать двояко.

Используя старый рефрен, Бейкер напомнил Примакову, что он ведь был министром финансов и его “по-настоящему беспокоит” план Павлова, потому что этот план “не будет работать и вы не добьётесь хороших результатов”. Вторя тому, что сказал Шеварднадзе за несколько дней до того насчёт Союзного договора, Бейкер утверждал, что будь нечто вроде павловского плана принято два года тому назад, “за одним столом с вами сегодня сидело бы больше девяти республик”. А теперь ход событий опередил подобные полумеры.

Примаков ответил общими словами: соглашение “девять плюс один”между Горбачёвым и руководителями республик создало-де “благоприятные условия” для “радикальной реформы”. Новый Союзный договор – Примаков предсказывал, что он будет подписан в ближайшие недели, – обеспечит права и в значительной мере суверенитет республик, и “центростремительные силы заменят центробежные”.

Он считал, что, как только республики признают выгоды сохранения “единого экономического пространства”, они отойдут от своих первоначальных требований и останутся в советском сообществе, привязанные к Москве здоровым конвертируемым рублём.

Слушая это, американцы настраивались всё более скептически. Они-то знали, что Советский Союз отнюдь не является единым экономическим пространством, а, по сути дела, представляет собой зону экономического бедствия, положение в которой с каждой неделей непрерывно ухудшается. В этом одна из главных причин, объясняющих, почему столь многие граждане Советского Союза предприняли попытки из него вырваться – индивидуально или коллективно, – и целые республики устремились к отделению. Как раз ничего не весящий рубль, равно как и страх перед КГБ, и неприятие господства Кремля побуждали людей отворачиваться от Центра.

Хьюэтт увидел в логике Примакова не только изъян, но и ловушку: представление о едином экономическом пространстве включало не только девять республик, которые вели переговоры с Горбачёвым о новом Союзном договоре, но и те шесть, которые стремились к полному отделению: Прибалтику, Грузию, Армению и Молдавию. И Хьюэтт спросил Примакова, будет ли этим шести “разрешено выйти” из Союза.

Примаков сказал: “Да, но этому должны предшествовать переговоры”. И дал ясно понять, что переговоры будут длительные. А кроме того, грозно добавил он, у Кремля будут свои претензии к республикам, которые захотят отделиться.

Как и подозревали Хьюэтт и другие американцы, примаковская концепция единого экономического пространства, видимо, была частью более широкой политической стратегии, направленной на то, чтобы воспрепятствовать развалу Союза.

Бейкер заговорил о “политическом контексте” и “политической атмосфере”, в которых администрация Буша станет рассматривать вопрос о помощи. Он имел в виду внутреннюю политику США: если Советский Союз не отпустит вожжи в Прибалтике, не прекратит своей поддержки Кастро и своих огромных расходов на оборону, сказал он, будет “нереалистично” ожидать, что американский народ и его представители в Конгрессе проголосуют за какие-либо меры по поддержке советской экономики»[219].

И вот утром 31 мая они вместе с Примаковым приходят в Белый дом на встречу с Президентом США и видят в холле уже сидящего Явлинского. Щербаков удивлённо смотрит на Примакова, а тот, улыбаясь, объясняет, что пригласить Григория Алексеевича на встречу было желанием американцев и прямым указанием Горбачёва.

Щербаков В. И.: «Внутри у меня всё начинает закипать – или нашу программу снова готовятся “слить”, или идёт какая-то нечистоплотная игра и нужно готовиться к возможному удару в спину. Как потом стало понятным из американских источников, включая прессу, так оно и было: правительство Павлова в Администрации Президента уже готовы были именно “слить”».

В этой ситуации устраивать разборки было глупо, поэтому на встречу пошли впятером (включая советского посла Юлия Михайловича Воронцова и переводчика). С американской стороны народу тоже было немного: президент Джордж Буш-старший, госсекретарь Джеймс Бейкер, советник президента по национальной безопасности Брент Скоукрофт, министр финансов Николас Брейди, зам. госсекретаря Роберт Зеллик и переводчик.

Владимир Иванович коротко доложил содержание своей программы, возможности ускорения её реализации при поддержке со стороны «семёрки». Прослушали его молча, вопросов не задавали. После этого предоставили слово Явлинскому. Тот не стал скрывать своего неприятия плана соотечественников. «Наша цель, – заявил он, – не поддерживать или видоизменять провалившуюся систему, а создать новую». Дальше последовал призыв к «скорому и решительному отказу от регулирования цен» и к «агрессивной приватизации» государственной собственности. После этого он представил свою гарвардскую программу, попутно критикуя и передёргивая цифры, сроки и цитаты из программы правительства. Возражения Щербакова, что движение страны сверхрадикальным путём нереалистично, было выслушано тоже молча.

Щербаков В. И.: «Следует сказать, что именно предложенные в гарвардской программе Явлинского меры и реализовало впоследствии правительство Гайдара, которому Запад обещал помогать и деньгами, и товарами. К чему привела эта программа и какие последствия породила – мы помним».

Впрочем, только обещал. Официально 23 млрд в 1992 году. Получил же Гайдар и его команда полтора… которые кое-кто успешно «приватизировал».

После Явлинского слово взял Бейкер и сказал, что с программой правительства хотелось бы ознакомиться подробнее, и хорошо бы по радикальности приблизить её к программе Гарварда. Над остальным они должны подумать. «Если бы такая программа появилась года два назад, сейчас за одним столом с вами сидело бы намного больше республик. А теперь ход событий опередил подобные полумеры. В общем, – подвёл он итог, – США дадут вам ответ после завершения наших переговоров со всеми остальными странами-партнёрами и проведения внутренних консультаций».

Щербаков В. И.: «У меня после этих слов осталось полное ощущение, что мы-таки доигрались с этим гарвардским “согласием”. От напряжения голова раскалывалась. Напоминаю, что наш пакет включает две программы, вторая, не менее значимая, касается конверсии военного производства и под неё потребуется много современного оборудования. США могли бы существенную часть кредитной помощи перевести в поставки такого оборудования не без выгоды для себя, ведь речь шла об объёмах, превышающих поставки в СССР во времена Великой депрессии. Тогда это помогло обеим странам, хорошо было бы использовать тот положительный опыт сейчас. Ещё раз акцентирую, что существенным отличием программы правительства от гарвардской является то, что мы не просим “живых” денег, нам нужно изменить график выплат по долгам. Эти средства мы направим на конверсию и перепрофилирование 1500 военных заводов на гражданскую продукцию. Отметил, что готовы подумать над радикализацией правительственного плана, если США могут гарантировать предоставления если не всей, то хотя бы половины от суммы помощи, запрашиваемой по гарвардской программе. Примаков при этом молчал, на его лице вообще не было никакой реакции».

По словам Евгения Максимовича, «американцы проявили к Григорию Алексеевичу особый интерес, настаивая, чтобы он был с нами не только у госсекретаря Бейкера, но и у президента Буша. Создавалось впечатление, что они хотели более выпукло показать наличие оппозиции вырабатываемому экономическому курсу в СССР и найти таким путём аргументы для оправдания своей “сдержанности”в поддержке этого “половинчатого” курса. При всех разногласиях, нужно сказать, Явлинский в общем оставался в команде, хотя на встречах стремился демонстрировать “превосходство в интеллектуальном плане” над остальными членами делегации. Мы к этому относились в меру снисходительно»[220].

Тем временем выделенные президентом на беседу 60 минут истекли, стороны попрощались. Неожиданно Буш просит Щербакова с Примаковым задержаться. Все вышли, кроме американского переводчика.

Щербаков В. И.: «Президент ведёт нас в свою “боковушку” (подозреваю, что именно там развлекался потом Билл Клинтон со стажёркой Моникой Левински), где стоял обычный канцелярский стол и на нём компьютер. Буш, смеясь, рассказал, что осваивает новую технику. В подтверждение отпечатал приветствие моему сыну, написав, что у него “классный отец”.

Я только потом понял, для чего была вся игра. После того как президент немножко “размял” нас после довольно тяжёлой первой части встречи, он повернулся, посмотрел каждому из нас в глаза и вдруг, сделавшись серьёзным, сказал, что организует приглашение Михаила Горбачёва в Лондон и даже проведёт с коллегами специальный разговор по размерам финансовой помощи, при условии, что ни о какой гарвардской программе и тем более о суммах, фигурирующих в ней, мы больше никогда и нигде официально говорить не станем: “Если Михаил пообещает это, считайте, что предложение приехать в Лондон он уже получил. А вот по поводу денег – надо бы действительно добавить энергичности программе, точнее обосновать суммы”».

При этом Евгений Максимович, по словам Владимира Ивановича, не улыбнувшись Бушу, не меняя своей фирменной индифферентной маски на лице, весомо, с расстановкой ответил, что он как личный представитель и ближайший советник Президента СССР от его имени заверяет Президента США, что Горбачёв, как и любой другой официальный представитель СССР, ни на «семёрке», ни после неё не будет возвращаться к гарвардской программе и размерам помощи в контексте, неприемлемом для президента Буша.

Только в этот момент Щербаков понял – и по выражению лица, и по отточенности формулировок во фразе, произнесенной по-английски без единой запинки, – что Примаков – великий политический шахматист. Уверен, он разыгрывал свою партию и был внутренне подготовлен именно к такому повороту событий.

На этом разговор закончился.

Вернёмся к воспоминаниям двух осведомлённых американцев, демонстрирующих двуличность наших «партнёров»:

«В пятницу, 31 мая, Буш принял в Овальном кабинете Примакова, Щербакова и Явлинского. Как и следовало ожидать, Примаков и Щербаков пытались исключить Явлинского из встречи, но Белый дом настоял на его присутствии. Президент начал с того, что повторил своё желание видеть Запад “задействованным” в советской экономике и выразил надежду на то, что Соединённые Штаты найдут способ “поддержать подлинные реформы”. Предупреждённый заранее Хьюэттом президент счёл необходимым обратиться к Явлинскому и попросил его изложить свои взгляды. Явлинский изложил свою теорию немедленной радикальной реформы цен и приватизации.

Примаков, насупясь, сказал, что рекомендации Явлинского “чересчур радикальны”. Позже он сказал Бушу, что Явлинский – “толковый молодой человек”с “интересными идеями”, но “не всегда практичными”. Примаков подчеркнул, что только он один говорит за Горбачёва.

Около полудня Буш снимался в Розовом саду со студентами Техасского университета, участвовавшими в состязании по плаванию. Репортёры спросили его о советской экономической делегации, и Буш постарался ответить расплывчато и вежливо. “Мне понравилось то, что я услышал”, – сказал он. И добавил, что у него создалось впечатление: Советы “предпринимают то, что для них – дай в глазах мира тоже – является радикальными экономическими реформами”.

Примаков был в восторге. Невзирая на нюансы, именно такой поддержки от президента он и ждал. Эллисон же и Явлинский были ошеломлены. По их мнению, публичная оценка Буша подорвала те усилия, которые они в течение недели предпринимали за закрытыми дверями, чтобы оттолкнуть Советы от плана Павлова и приблизить к “Согласию на шанс”. На самом-то деле эта неделя просто уменьшила и без того не слишком большой интерес администрации к “Согласию на шанс”. Плохо скрытая напряжённость в отношениях между Явлинским и другими советскими представителями усилила подозрения Зеллика, Росса, Хъюэтта и Боскина, что Явлинский не занимает сколько-нибудь авторитетного положения в Москве. У “Согласия на шанс”– сколь бы ни были значительны его концептуальные достоинства – не было необходимой политической поддержки на советской стороне, так что этот план не мог представлять интерес и для Вашингтона».

Так или иначе Буш не стремился от имени Соединённых Штатов обязательство оказывать широкомасштабную финансовую помощь Советскому Союзу, и миссия Примакова, считал Буш, давала ему новое прекрасное основание этого не делать.

«В начале июня, направляясь на самолёте Nq 2 в Будапешт, первый город в поездке по Восточной Европе, вице-президент США Дэн Куэйл дал интервью четырём сопровождавшим его журналистам. Куэйл объявил “нестартующим”любой план прямой денежной помощи Советскому Союзу. Он сказал, что администрация Буша не станет субсидировать “неэффективную, обанкротившуюся экономическую систему”: “Пока Советский Союз не проведёт необходимых систематических реформ, можно вкладывать туда сколько угодно денег – всё равно не поможет”. Особенно пренебрежительное отношение вызвал у него план Явлинского – Эллисона: “Гарвард насовал туда больше идей, чем существует проблем”.

Это интервью Куэйла, опубликованное в “Вашингтон пост”, отражало то, о чём говорили высшие должностные лица в частных беседах. Но это подрывало усилия Буша и Бейкера делать на публике вид, что Правительство США в общем и целом поддерживает Горбачёва, что оно открыто для обсуждения того, как Запад может поощрить проведение реформ, и готово рассмотреть оказание помощи Советскому Союзу при условии, что американская позиция излагается в будущем времени и в условном наклонении.

В тот же день, когда высказывания Куэйла появились в “Пост”, Горбачёв в своей речи по поводу получения Нобелевской премии в Осло чуть ли не с отчаянием взывал к Западу о помощи. Считаю, сказал он, что движение, которое уже началось у нас в стране, имеет неплохие шансы и может рассчитывать на широкомасштабную помощь. “Сорвётся перестройка – исчезнет и перспектива выхода к мирному периоду в истории, по крайней мере – в обозримом будущем”. А в Белом доме Буш сказал Бейкеру, Скоукрофту, Гейтсу и министру финансов Николасу Брейди, что миссия Примакова подтвердила сложившееся у него впечатление: предоставление широкомасштабной финансовой помощи Советскому Союзу – дело “проигрышное”, пока Кремль твёрдо не обязуется взяться за проведение радикальных реформ. Однако, сказал он, “Я по-прежнему не хочу выглядеть так, будто захлопываю дверь перед Горбачёвым”, так как это лишь придаст смелости советским сторонникам жёсткой линии, нанесёт ущерб хрупкому согласию между Горбачёвым и Ельциным и побудит европейских лидеров жаловаться на несговорчивость Вашингтона.

Президент сказал, что он легко представляет себе, как Горбачёв появится на встрече “большой семёрки”летом в Лондоне с “незрелым планом реформ вроде того, который привёз сюда Примаков”. Будучи убеждён, что такое положение дел “только гарантирует отказ”, Буш выступил против приглашения Горбачёва в Лондон – для его же блага, утверждал он»[221].

Щербаков В. И.: «Столкнулись мы с Явлинским в поездке. Я видел одну сторону, а когда прочитал воспоминания Примакова, Горбачёва, Медведева и Черняева, то понял, что втайне от меня крутились большие дела, и Евгений Максимович за моей спиной тоже интриговал по полной программе. А мне в глаза говорил совсем другое! Я этого никак от него не ожидал. То, что Примаков мог что-то не сказать, я понимал, но когда он у меня спрашивал по поводу выдачи рекомендательного письма Явлинскому: “Есть некое предложение, как ты к нему относишься?” – а потом выяснилось, что он за месяц до этого уже сходил к Михаилу Сергеевичу и подписал его… А меня разыгрывали, как дурака в польском преферансе».

Естественно, несколько иначе передаёт эту историю опытный разведчик Примаков: «После окончания официальных встреч 31 мая меня пригласил президент Буш на рабочий ланч. Присутствовал его помощник по вопросам национальной безопасности Скоукрофт и переводчик Афанасенко. Атмосфера была дружеской. Я сказал президенту, что он отлично выглядит. Это было хорошо воспринято, тем более что Буш незадолго до нашей встречи, будучи в Токио, потерял сознание во время приёма. Питер Афанасенко позже рассказал, что один из наших генералов, принятый Бушем, начал разговор с ним со слов: “Вы что-то не очень сегодня хорошо выглядите, господин президент”. Беседа, запланированная на полчаса, закончилась в пять минут.

Буш больше расспрашивал. Сам говорил о чём угодно, но без какой-либо конкретики. После ланча повёл меня в “личный кабинет”, где показал свою гордость – новый компьютер. Напечатал на нём письмо Горбачёву. Позвал свою секретаршу, попросив по моей просьбе снять копию для меня. Старая леди пробрюзжала: “Господин президент должен был знать, что ему следовало нажать вот эту кнопку и сам компьютер выдаст необходимое число копий”. В общем, впечатлений было хоть отбавляй. Но никакого серьёзного разговора об экономической поддержке наших реформ не было»[222].

Своей прессе американский президент позже объявит: «Мне понравилось то, что я услышал. Советы предпринимают то, что для них – да и в глазах всего мира тоже – является радикальными экономическими реформами».

Как и Щербаков, Примаков был убеждён, что миссия Явлинского провалилась: «Фактически безрезультатно окончилась и столь многообещающая работа советско-американской группы в Бостоне. Во всяком случае, ни при каких условиях нам никто не предложил 30 млрд долларов. У участников группы – Аллисона, Явлинского и других – были разные объяснения неудачи. Но факт оставался фактом» [223].

При всех сложностях ситуации и разных мнениях о дальнейших перспективах реформ главная цель визитёров достигнута – Горбачёва в Лондон пригласят.

За неделю до лондонского саммита в личном письме Горбачёву Буш напишет: «Если вы убеждены, что рыночная экономика – решение ваших проблем, тогда мы можем помочь вам создать её в СССР. Но если вы всё ещё чувствуете, что быстрый переход к рынку слишком рискован и поэтому необходимо на некоторый период сохранить административный контроль в соответствии с тем курсом, который намечен в антикризисной программе, тогда нам будет труднее вам помогать. Если вы полностью привержены реформам для внедрения рынка, тогда я предложил бы, чтобы мы двигались вперёд одновременно в нескольких областях. Во-первых, необходимо установить определённую связь, чтобы дать вам возможность составить такую программу реформ для вашей страны, которая пользовалась бы международным доверием. Это лучше всего сделать, работая непосредственно с МВФ и Всемирным банком… Если вы согласны, что это разумно, а другие руководители “семёрки” поддержат такой подход, тогда немедленно после Лондона МВФ и Всемирный банк могут начать работу, чтобы не терять времени».

Поездки и встречи с европейскими членами G7 прошли у Щербакова и Примакова уже гораздо веселее и не с таким напряжением, только на Японию с Канадой времени не хватило. Тем более что парламентёры имели все основания сомневаться в полезности этих путешествий: двум означенным странам было совершенно безразлично, какая у Кремля программа. Для Японии всегда важна была лишь проблема Курильских островов, а в остальном эти страны будут следить за отмашкой США.

Вместо этих неосуществлённых поездок коллеги решили укрепить свои позиции в Европе хотя бы моральной поддержкой со стороны председателя Еврокомисии Жака Делора и президента Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР) Жака Аттали, которые тоже были приглашены в Лондон.

Так была выполнена миссия Владимира Ивановича и Евгения Максимовича.

Тем временем, по рассказам американцев, Горбачёв агитировал Коля и Миттерана поддержать его участие в саммите, а они в свою очередь нажали на Буша и нового премьер-министра Великобритании Джона Мейджора, чтобы советского руководителя пригласили в Лондон в знак того, что Запад поддерживает его и его программу. Лидеры «большой семёрки» выработали такой протокол встречи, который свёл бы к минимуму впечатление, что Горбачёв присутствует на встрече только в качестве гостя… Юридически он был гостем, а создавалось впечатление, что он чуть ли не в составе «семёрки», даже в прессе писали, что «семёрка» преобразуется в «восьмёрку», пусть и не сразу.