Как уже говорилось, М. С. Горбачёв потребовал от Верховного Совета СССР для себя чрезвычайных полномочий, чтобы обеспечить «вхождение» в рынок. Верховный Совет РСФСР на это отреагировал мгновенно, заявив, что без его ратификации никакие указы Президента СССР в России недействительны! А в Верховном Совете СССР при первом голосовании чрезвычайных полномочий для кворума не хватило 16 голосов.

12 и 14 ноября Верховный Совет СССР буквально бурлил. Это был бунт против президента. Члены Верховного Совета сменяли друг друга на трибуне, говорили о том, что страна в ужасном экономическом положении, всё рушится и во всём этом виноват президент.

Вот цитата из одного типичного для того дня выступления: «…Ситуация в стране такая, какая есть, нетерпима… Дальнейшее обсуждение всяких законов бессмысленно – их никто не признаёт. Люди не понимают, почему Верховный Совет СССР сидит здесь, обсуждает вопросы и всё без толку».

На следующее утро, 17 ноября, при открытии съезда выступила депутат С. 3. Умалатова с предложением включить первым в повестку дня вопрос о вотуме доверия президенту. «За» проголосовали 400 депутатов. Среди них не было Б.Н. Ельцина, Г. Х. Попова и С. Б. Станкевича.

После этого в коротком (10–20 минут) жёстком выступлении Горбачёв объявил о роспуске Президентского совета и создании вместо него Совета национальной безопасности. Далее он объявил о реорганизации Совета министров СССР и упразднении должности председателя Совета министров. Вместо него создавался Кабинет министров СССР при президенте, куда «должны войти новые, инициативные, по-современному мыслящие работники». Далее, в энергичных выражениях Горбачёв подчеркнул необходимость жёсткой дисциплины в области проведения хозяйственной политики, неукоснительного соблюдения союзного законодательства. Делать всё это следовало быстро «не откладывая, не дожидаясь подписания Союзного договора».

Журналисты сразу назвали доклад по-западному броско: «Восемь пунктов Горбачёва». Даже явно обиженный Николай Иванович отметил, что Михаил Сергеевич говорил «страстно, горячо, убедительно»[166].

Эти действия президента не были неожиданными для премьер-министра. В тот день Горбачёв рано утром позвонил Рыжкову и предупредил, что едет в Кремль на заседание сессии и хочет выйти к депутатам с новыми радикальнейшими предложениями. Он не перечислял все, однако сказал о решении создать Кабинет министров, подчинённый лично президенту, вместо существующего по Конституции Совета министров.

И всё-таки 23 ноября чрезвычайные полномочия Президенту СССР для поддержания порядка в СССР депутаты предоставляют.

В декабре 1990 года российские власти объявили открытую войну Центру. При рассмотрении союзного бюджета Б. Н. Ельцин заявил о том, что Россия отказывается от прежнего порядка его формирования и готова внести в него только 26 % от собранных в России бюджетных поступлений. Для союзных органов это была

катастрофа, так как исчезала большая часть источников для содержания бюджета Союза.

Ещё раньше началась борьба за перетаскивание предприятий под российскую юрисдикцию с обещанием снижения финансовых отчислений. Всем послушным обещали налоговые каникулы.

Щербаков В. И.: «В стране набирали силу политические тенденции, объективно городившие новые препятствия к реформированию экономики и загонявшие её всё глубже в кризис. Демократизация общества открыла шлюзы не только для плюрализма идей и политических платформ, но и для реализации личных амбиций и интересов, в эти идеи драпирующихся и эти платформы использующих. Чтобы эффективно управлять этими бурлящими процессами, в стране не было ни авторитетной политической силы, ни общепризнанного национального лидера с ясным видением перспективы и рисков и железной волей к осуществлению задуманного. Популярность Михаила Горбачёва внутри страны падала столь же стремительно, как она росла за рубежом: по опросам ВЦИОМ, число “вполне одобрявших” его деятельность с 52 % в конце 1989 года сократилось до 21 % осенью 1990-го.

Этот клубок проблем и противоречий накладывался на уникальный характер государства, федеративного по форме, унитарного по сути, три четверти века жившего в искусственно созданной среде обитания. Не имея иного опыта, закрытое от внешнего мира общество в переломный момент своей истории невольно воссоздавало прежнюю систему координат, меняя в ней плюс на минус».

Накануне более месяца Горбачёв решал, кого назначить на должность главы вновь образуемого Кабинета министров. Наряду с В. С. Павловым, на котором в конце концов был остановлен выбор, по словам В. А. Медведева, назывались кандидатуры Маслюкова, Бакланова, Назарбаева, Щербакова, министров – Пугина и Величко. В своих воспоминаниях А. Н. Яковлев сужает список до Маслюкова, Назарбаева, Павлова и Щербакова.

Медведев В. А.: «Я считал, что было бы неплохо иметь в роли премьер-министра учёного-экономиста, и советовал президенту в этом случае не сбрасывать со счетов Абалкина. Его профессиональные и деловые качества не вызывают сомнений. К тому же он хорошо держит удары. Если же вести речь о фигуре крупного хозяйственника-практика, то я склонялся к кандидатуре В. И. Щербакова»[167].

Ещё до начала 1991 года руководители примерно 20 из 28 комитетов Верховного Совета СССР направили письмо Горбачёву, предлагая кандидатуру на освободившуюся должность главы правительства – В. И. Щербакова – он был самым молодым министром за весь послесталинский период, единственным членом правительства «провинциалом», имевшим опыт руководящей работы на крупных заводах. Кроме того, он за достаточно короткий срок сумел выстроить нормальные отношения с Верховным Советом, где ему чаще других коллег из Совмина приходилось выступать и участвовать в полемике депутатами, представлять те или иные документы. Социальная тематика была близка всем народным избранникам.

Щербаков В. И.: «Сам я об этом тогда не знал, мне об этой инициативе позднее рассказал Александр Николаевич Яковлев. Но “шевеление” вокруг себя чувствовал: от приходивших в кабинет с какими-то просьбами всё чаще приходилось слышать речи типа: “Как с тобой хорошо работать, вот бы тебя в премьеры…”

Подобную игру в “дипломатию” я и сам не раз практиковал, когда строили Волжский завод, потом КамАЗ и надо было склонить к положительному решению человека, к которому шёл на поклон за нужной визой. И начинаешь ему петь, какой он хороший, что только он может решить судьбу ВАЗа, КамАЗа. Потому все заходы со словами о премьерстве выслушивал с юмором и всерьёз не воспринимал».

С Владимиром Ивановичем стал чаще встречаться Михаил Сергеевич и включал его в составы делегаций во время своих зарубежных поездок.

Щербаков В. И.: «Президент аккуратно интересовался моим мнением о том, кого можно куда назначить. А как-то и прямо спросил: “А ты мог бы возглавить правительство, если я предложу?” Подобные вопросы, в том числе по оценке качеств той или иной кандидатуры, Михаил Сергеевич задавал мне один-два раза в неделю в течение почти месяца. В ответ я неизменно убеждал его, что я, наверное, единственный, кто не может возглавлять Кабинет министров. Во-первых, в правительстве недавно и ни для кого не являюсь авторитетом: одни министрами работают столько лет, сколько мне всего от роду, у других государственных наград больше, чем мне лет. Скажем, к Юрию Маслюкову я сам пять лет ходил на приём по записи, иногда часами дожидался очереди у него в приёмной. Я его очень уважаю, и он ко мне хорошо относится, но я для него Володя, а он для меня – Юрий Дмитриевич. То же и с другими и это в одночасье никаким постановлением не изменить. И как я буду ими руководить?»

К тому же он понимал, что не будет авторитетам для таких политических аксакалов, как Назарбаев, Каримов, да и глав других союзных республик. Слишком сильно будет искушение попытаться манипулировать молодым неопытным премьером. Наконец, Владимир Иванович осознавал, что у него недостаточно знаний о союзной экономике, чтобы успешно управлять ею. Он представлял, что следует делать в промышленности и социальной сфере, и это чрезвычайно важно, но в столь критические моменты недостаточно.

Возможным кандидатом на пост главы Кабмина Щербаков тогда называл Павлова, прекрасно знающего экономику и, что особенно важно, в деталях представляющего все межбюджетные и межотраслевые финансовые потоки, умеющего ими управлять. У Валентина Сергеевича сложились хорошие рабочие отношения со всеми министрами СССР, руководителями союзных республик и регионов, председателями областных исполкомов.

Столь опытный профессионал нужен был, так как самыми острыми на тот момент были всё-таки финансовые и межбюджетные вопросы, денежное обращение, – вокруг них кипели страсти, завязывался клубок противоречий во всех отношениях Центра и республик. Сепаратизм набирал силу: вслед за союзными самостоятельности стали вожделеть лидеры автономные республик.

Стоило 6 августа 1990 года Борису Ельцину, ещё будучи главой Верховного Совета РСФСР, выступая в Казани, заявить: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить» – и сразу повторить эту популистскую фразу в Уфе – и бикфордов шнур был запалён: за Татарией государственный суверенитет провозгласили Карелия, Удмуртия, Якутия… К концу года в РСФСР не осталось практически ни одной автономии, включая Ямало-Ненецкий и Алтайский округа, которая не стала бы суверенной. Верховный Совет РСФСР принял закон о передаче в ведение республики контроля над природными ресурсами и промышленностью на её территории, а Ельцин объявил: кто перейдёт под юрисдикцию России – будет освобождён от налогов.

Состояние бюджетов СССР и республик, многих хозяйствующих субъектов, а тем более бюджетных организаций (армии, школ, больниц) было ужасным.

Щербаков В. И.: «Для выхода из кризиса надо было находить, прежде всего, бюджетные развязки, и Павлов, конечно, здесь был на голову профессиональнее всех прочих кандидатов. Он же был наиболее подготовлен к этой работе и по уровню знаний всей экономики страны. Второго такого человека в Правительстве СССР просто не было. Мог бы очень достойным премьером стать Ю. Д. Маслюков, но к тому времени у него было уже три инфаркта и вряд ли бы он долго мог выдержать такие жёсткие и нервные ситуации. Всё это я откровенно и сказал президенту».

Отставка Николая Ивановича не стала неожиданной – два первых лица в государстве давно уже не находили общего языка.

Щербаков В. И.: «Последней каплей для Рыжкова стало решение съезда преобразовать союзный Совет министров в Кабинет министров, резко сократив его распорядительные и управленческие функции и даже отобрав право законодательной инициативы. Иначе говоря, правительство не только лишалось возможности энергично и прямо влиять на многие вопросы хозяйственной жизни страны, но даже права вносить в Верховный Совет предложения о том, как нужно исправлять ситуацию, какие законы принимать. Если прежде, по Конституции, президент “обеспечивал взаимодействие” высших органов государственной власти и управления, то теперь он “возглавил” систему органов госуправления. До декабрьских изменений в Конституции президент мог “приостанавливать” действие постановлений и распоряжений Совмина. Теперь же он получал право их отменять.

Фактически союзное правительство превращалось даже не в администрацию, а в рабочий аппарат Президента СССР, подотчётный одновременно ещё и Верховному Совету.

Чтобы, видимо, подчеркнуть этот новый статус, Кабмин СССР решили выселить из Кремля, где правительство работало чуть ли не со времён переезда из Петрограда в Москву, в здание на Пушкинской улице, где ныне располагается Совет Федерации России. Переселение объяснили необходимостью ремонта Кремля, что породило корпоративную остроту: самое время ремонтировать Кремль, только не стены, полы и мебель, а головы на пятом этаже (там располагался кабинет Президента СССР и сидели его помощники).

Рыжков ещё раз вышел на трибуну – к залу, который со всей очевидностью не был склонен его слушать. Между тем председатель упраздняемого Совета министров СССР говорил об очевидном: перестройка сломала многие устоявшиеся структуры, как государственные, так и партийные. Взамен же пока ничего действенного и эффективного не создано. Это прямо отразилось на экономике, где теперь нет ни плана, ни рынка. Компенсировать на новой, демократической основе ослабление механизма власти не удалось. Более того, перестали действовать многие вертикальные структуры исполнительной власти и в этом корень основных бед, остро проявившихся и в экономике, и в сфере правопорядка, и в межнациональных отношениях, и в моральном состоянии общества.

Характер нашего строя таков, подчёркивал Рыжков, что нынешний кризис экономики порождён не обострением внутренних противоречий в производственной сфере, а очевидным кризисом в области политики, идеологии и управления. Мы не смогли в ходе реформы утвердить приоритет экономики над идеологией и политикой. Таково общество, в котором мы живём. Можно сколько угодно его критиковать и осмеивать, но нельзя жить в нем вне его законов, менять его, не понимая его природу, его суть. Мы пытаемся лечить не болезнь, а её внешние проявления. Уже сейчас очевидно, что идеология (но уже иная) вновь довлеет над экономическими преобразованиями. Под флагом рынка развернулась политическая война. Она лишена серьёзного экономического содержания. И в этом смысле наши так называемые левые радикалы от экономики – те же идеологи и пропагандисты, только наизнанку. В итоге – критика без берегов, разрушение исполнительной власти, популизм и некомпетентность.

Зал гудел и не желал слушать, а Николай Иванович предупреждал: политические силы, развернувшие против правительства необъявленную войну, имеют далеко идущие цели, и эти цели прямо вытекают из подмены сути начатых нами преобразований. И как не сводилась ранее эта война к сбросу правительства, так сегодня она не сводится к войне с президентом, Верховным Советом и Съездом народных депутатов СССР. Её главная цель – нанести удар по государству, по общественно-политическому строю, сломать его окончательно.

“Что ты нас пугаешь?! – кричали ему из зала. – Ты цену на хлеб хотел поднять!” Рыжков, с трудом сохраняя самообладание, парировал: “Вы кричите о предложении поднять цены на хлеб на несколько копеек с полной компенсацией, а о дальнейшей судьбе страны и не думаете”.

“Вы ещё будете вспоминать это правительство!” – бросил он, сходя с трибуны».

Тогда же, выступая на IV Съезде народных депутатов СССР (он проходил 17–27 декабря), Н.И. Рыжков, подводя итоги большого периода, в котором он был не последним участником, начал свою речь так: «Я просто не имею права молчать, так как наряду с другими членами политического и государственного руководства несу огромную ответственность за всё происходящее в стране. Потому говорить буду с предельной откровенностью в расчёте на то, что наши соображения, оценки, видение выхода из создавшейся ситуации будут в какой-то мере полезны.

Начну с того, что перестройку в том виде – я подчёркиваю это, – в котором она замышлялась, осуществить не удалось. Являясь одним из её инициаторов, считаю себя, безусловно, ответственным за это»[168].

Впрочем, в бурных событиях съезда, по словам Л. И. Абалкина, выступление Н.И. Рыжкова прошло «как-то не очень заметно, и только позднее его смысл и содержание стали доходить до общественного сознания».

Абалкин Л. И.: «В выступлении была сформулирована чёткая концепция, суть которой – необходимость отказа от наивных представлений о том, что все беды наши заключены в экономике, что стоит решить экономические проблемы (как будто их можно решить изолированно) – и всё успокоится в обществе. Проблема сегодняшнего дня – это проблема политики, проблема раскола общества и противостояния сил, раздирающих это общество и подталкивающих его к краху. Без политической развязки накопившихся проблем выход страны из кризиса невозможен. <…> Н. Рыжков изложил принципиально новую оценку ситуации и новую тактику. Между собой мы называли эту тактику “стоп-кран”» [169].

24 декабря было принято Постановление съезда «О положении страны и первоочередных мерах по преодолению сложившейся кризисной социально-экономической и политической ситуации». В тот же день – 24 декабря – межрегиональная депутатская группа вновь поставила вопрос о доверии правительству. В ночь с 25 на 26 декабря у Николая Ивановича произошёл обширный инфаркт, который надолго вывел его из строя.

Щербаков В. И.: «На пике этих противоречий и вызванных ими сомнений ушёл в отставку Рыжков. Как впоследствии объяснял сам Николай Иванович, он устал доказывать, на его взгляд, очевидное людям, которые оставались глухи к его аргументам не в силу слабости аргументов, а в силу собственной заряженности на совсем иные цели. В конце концов председатель правительства пришёл к выводу, что бессмысленно продолжать борьбу с оппонентами не столько экономического, сколько политического толка, причём ряды их только множились, а сопротивление усиливалось. Если перестройка начиналась с преодоления противодействия ортодоксов и консерваторов в КПСС, теперь в оппозицию правительству считали своим долгом встать не только различные группы депутатов, но, что гораздо серьёзнее, новые политические элиты республик в своей азартной борьбе с пресловутым союзным Центром за самостоятельность и полномочия».

Рыжков Н.И.: «Знаете, что происходило в 1990 году? Вернее, со второй половины 1989 года? В стране сложился треугольник личностей: Горбачёв, Ельцин и Рыжков. И была поставлена задача – его разрушить. Вряд ли Ельцин сам до этого додумался: я хорошо знаю его умственные способности – ему, конечно, советовали, подсказывали… То, что он, Ельцин, был в оппозиции, было понятно. Но те, кто подсказывал Ельцину, боялись, что мы с Горбачёвым найдём общий язык и единым фронтом выступим против них. А для них это было очень опасно. Поэтому в это время всё обрушилось на меня. Я понимал, что делается всё, чтобы дискредитировать и правительство, и меня лично, для того чтобы выбить единицу, и тогда определённое равновесие в стране будет нарушено. Я, сколько мог, сопротивлялся, но в то время была такая ситуация, что если бы сегодня кто-то делал то, что тогда делали эти люди, то им минимум по 15 лет тюрьмы дали бы. Это точно! Они бы все сегодня сидели в тюрьмах! Все! Слушайте, если шли разгружать вагоны студенты, а им давали деньги – уходите, не разгружайте. Останавливали заводы, фабрики. Ельцин говорил: “Переходите в республиканское подчинение – и не будете платить налоги!” Требовал часть золотовалютного резерва страны. Вот представьте, если сегодня Татарстан, например, или Калмыкия потребует часть своего золота? Где она будет сегодня? А в то время это было на полном серьёзе. Поэтому совершенно очевидно, что надо было меня окончательно вышибить. <…>

Дней за 20 до отставки, я сказал Горбачёву: “Михаил Сергеевич, скоро будет внеочередной Съезд народных депутатов. Он изменит Конституцию. Будет не Совет министров, а Кабинет министров. Но даже дело не в этом!”Хотя, по той Конституции, Совет министров – это высший исполнительный, распорядительный орган государственной власти. Я цитирую дословно, как было. Кабинет министров – это аппарат при президенте, по сути дела. Такой замысел… И я говорю: “Дело не в том, что вы опускаете правительство на определённую ступеньку вниз. Я просто работать не буду! Я, сколько мог, сопротивлялся. Сколько мог, убеждал людей. Но дальше я это не в состоянии делать. У меня безвыходное положение. Я не хочу, чтобы меня проклинали люди. Идти курсом экономики, с которой вы соглашаетесь с Ельциным, с Явлинским – это смерти подобно для нашей страны. Страна не готова. Вы не понимаете, куда нас толкают. Вы не представляете, что будет твориться. Десятки лет страна жила по своим законам. Десятки лет формировались институты управления. Госснаб, Госплан можно критиковать как угодно, но они были. Ну, давайте уберём Госснаб… но тогда должна быть другая система. А законов нет, постановлений нет… никакой методики нет. Куда ни кинься – старое давайте будем рушить, а нового же никто ничего не знает. Как же мы будем идти на такие радикальные меры…”Я говорил, что надо 6–8 лет, чтобы отмерло старое и появилось новое»[170].

30 декабря заявление об уходе подал Горбачёву его помощник Н.Я. Петраков, мотивируя это тем, что его взгляды по экономическим вопросам расходятся с позициями президента…

В начале 1991 года итог подвёл и С. С. Шаталин.

Шаталин С. С.: «Вы, Михаил Сергеевич, с Вашим интеллектуальным потенциалом, соратниками, которые оказались рядом, были вольны сделать правильный ход. Вы знали и знаете его, хотя находитесь вместе с нами в жесточайшем политическом, экономическом, межнациональном, социальном, духовном и нравственном цейтноте. Это – аксиома, и я знаю это лучше, чем Ваши политические биографы, которые нарисовали Ваши портреты в независимых газетах. Значит, нужно только ответить на “простенький” вопрос: почему Вы не хотите, я подчёркиваю это, можете, но не делаете правильный ход? Почему? Я рассмотрю две возможности. Первое: Вы не хотите блага своему народу. Второе: Вы хотите блага своему народу, но боитесь, что в борьбе за достижение этой цели потеряете свою власть» [171].

Профессор Д. В. Валовой утверждал, что в программу «500 дней» не верили даже её авторы. Они, на его взгляд, преследовали свои корыстные цели и «накручивали» политический капитал. Любопытен в этом отношении ответ Шаталина на вопрос корреспондента: «Говорят, японцы сказали, что для создания рынка нам надо не 500 дней, а 40 лет…» — он ответил: «Путают разные вещи. Неужели вы думаете, что Шаталин такой идиот и не понимает, что за 500 дней невозможно изменить общество? Эти 500 дней необходимы для того, чтобы выбрать новый курс – политический и экономический, начать кардинально заменять старую социально-экономическую систему… А что касается 40 лет, то я согласен, что это приблизительно то время, которое необходимо для того, чтобы в стране вырос настоящий рынок…»[172].

В ноябре 1990 году Горбачёв встретил на каком-то совещании Аганбегяна и спросил: «Абел, что происходит в нашем народном хозяйстве? Ты анализируешь?» Абел Гезевич ответил утвердительно, охарактеризовав происходящее одним словом: «Ужас!» – «А ты не можешь мне подготовить анализ, только без предложений», – попросил президент.

Аганбегян А. Г.: «Недели через две или три я принёс ему серьёзный материал страниц на 30–40. Ив результате позже в качестве благодарности получил от Михаила Сергеевича отзыв: “Абел, ты мне испортил Новый год!”Полагаю, что настроение М. С. Горбачёва испортила концовка доклада, который заканчивался сентенцией: когда наступил критический момент в Парижской коммуне, один из зачинателей воскликнул: “Промедление смерти подобно!” Его не послушали и вскоре казнили. Впрочем, его судьбу разделили и те, кто отдал приказ казнить прорицателя.

Мысли о будущем у меня были мрачные, при этом, скажу честно, я не мог даже предположить, что СССР распадётся».

Щербаков В. И.: «Я задаю себе вопрос: "Могла ли перестройка иметь другой результат, могли ли мы действительно перестроить систему, не разрушив страну?” Думаю, могли.

Любая реформа, тем более меняющая основу и идеологию существующего строя, всегда очень болезненна для страны. Затрагиваются интересы и меняется жизнь миллионов, а в нашем случае и сотен миллионов граждан. Любые концепции и предложения никогда не могут быть приемлемыми для всех. Обязательно будет недовольство и саботаж. Для реализации реформы нужна крепкая, сильная и сплочённая команда опытных управленцев. Такая команда и реформа могут быть успешными при двух обязательных и необходимых условиях. Во-первых, существует сильная разветвлённая государственная власть (законодательная, судебная, исполнительная), обеспечивающая реализацию принимаемых законов и решений. Во-вторых, должны быть чётко определены конечные политические, экономические и социальные цели реформы, концепции и план действий по их достижению, теоретическая проработка основ новой системы и методов их построения.

Поскольку ни один из этих вопросов не был не только решён, но толком и обсуждён, всё оказалось поставлено в зависимость от решений “главного”. “Главный” же, как потом выяснилось, в 90 % вопросов не разбирался. И окружали его точно такие же помощники, мало смыслившие в управлении. Для них первостепенным было преподнести вождю то, что тому нравилось, и в той форме, какая больше нравилась.

Между собой на министерской кухне мы шутили: “Пленум ЦК КПСС – это когда новый царь собирает бояр и произносит первую тронную речь: “Тезис номер один: надо срочно сделать так, чтобы было хорошо. Тезис номер два: все идите туда, не знаю куда, принесите то, не знаю, что, но чтоб мне понравилось!”

Шутки шутками, но в итоге сработало старое правило: если, не имея плана, начинать менять сразу всё, в итоге придёшь к разбитому корыту. К нему мы, собственно, и пришли. Хотели реформировать экономику, а разрушили тысячелетнее государство.

Парадокс истории: Горбачёв, получивший при вступлении на высшую ступень в государственной иерархии реальную поддержку народа, а не просто дежурные “бурные продолжительные аплодисменты”, организуемые по сценарию в нужных местах публичных выступлений, так и не нашёл в итоге тот самый архимедов рычаг, с помощью которого смог бы перевернуть если не мир, то хотя бы собственную страну».

Горбачёв М. С.: «Под новый, 1991, год российское руководство решило сократить отчисления Союзу на 100 млрд рублей. Ельцин сразу же после этого уехал в Якутск, и я узнал об этом решении от депутатов Верховного Совета России и из сообщений прессы. Кстати, так действовал Ельцин очень часто: нашкодит – и тут же в поездку по областям»[173].