В конце августа 1990 года проходили многочасовые встречи молодых реформаторов с М. С. Горбачёвым. Им казалось, что он внимательно прочитал их программу и поэтому задаёт крайне осмысленные вопросы («На такой-то странице вы говорите о том-то, почему?»).

Фёдоров Б. Г.: «Мы тогда очень воодушевились, наше уважение к М. Горбачёву резко возросло. Однако в глубине души я, честно говоря, никогда не верил, что из этой затеи выйдет что-то путное. Слишком свежи были воспоминания о моей работе у М. Горбачёва в ЦК КПСС. Предчувствия оправдались»[146].

Накануне Горбачёв действительно самым внимательным образом прочитал довольно объёмистый текст программы, затем вызвал к себе Н.Я. Петракова, и они вдвоём буквально постранично проштудировали весь материал, разбираясь с каждой сомнительной, по мнению Горбачёва, формулировкой, вникая в графики и цифровой табличный материал. На это ушёл фактически весь рабочий день.

Петраков Н.Я.: «Горбачёв не принимал никого и не отвечал на телефонные звонки. По всему чувствовалось, что программа ему нравится, и он увлёкся самой идеей и подходами к реализации этой программы. <…>

Но чувствовалось, что он окрылён не столько экономическими идеями, сколько новыми политическими возможностями, открывающимися перед ним в связи с предстоящей встречей с Ельциным. Все эти дни у Горбачёва было отменное настроение, он шутил, вспоминал истории из жизни, читал на память стихи и частушки. Наконец, состоялась долгожданная встреча-примирение Горбачёва с Ельциным. Если мне память не изменяет, это произошло 29 августа»[147].

Встреча продолжалась около 5 часов при закрытых дверях.

30-31 августа запланированное совместное заседание Президентского совета и Совета Федерации состоялось. По словам А. С. Черняева, «шёл он в скандальной тональности». В нём вместе с руководителями экономических ведомств, народными депутатами и учёными принимало участие, по воспоминаниям Михаила Горбачёва, «около 200 человек». Против обычных правил работы Президентского совета и Совета Федерации было приглашено очень много министров.

Собравшимся были предложены две программы перехода к рынку: программа Станислава Шаталина – Григория Явлинского и программа Совета министров СССР, разработанная под руководством Николая Рыжкова. Их представляли соответственно Станислав Сергеевич Шаталин и Николай Иванович Рыжков.

Щербаков В. И.: «Обсуждение концепций двух программ в кабинете Горбачёва выглядело, как сеанс одновременной игры на нескольких досках. Две группы разработчиков в течение недели собирались за столом переговоров у Президента СССР и на протяжении 5–7 часов ежедневно спорили, пытаясь склонить Горбачёва принять хоть какое-то решение.

Дальше начались проблемы второго уровня. Правительство во главе с председателем в своих решениях и действиях не было самостоятельно. Над ним, как и над всем в стране, стоял ЦК КПСС, причём его роль, эта субординация была прописана в Конституции СССР. И вот у высшей власти отросла вторая голова – Съезд народных депутатов и избираемый им новый Верховный Совет, который правительство не могло ни обойти, ни перепрыгнуть. Получилось, чтобы сделать шаг вперёд, необходимо было найти решение и формулировки, которые удовлетворят обоих. Любое предложение, которое выносилось Правительством СССР, следовало, так сказать, попробовать на зуб: “А что скажет ЦК КПСС? А как это встретят в Верховном Совете?” Мы, министры во главе с Рыжковым, которые занимались экономической политикой, и целый ряд учёных уровня Абалкина сидели за столом и пытались выработать политику, на каждом шагу проверяя себя: а через ЦК это пройдёт? А это мы сможем отстоять? Если понимали, что не сможем отстоять, искали иные формулировки. И вновь проверяли себя: “А на Верховном Совете это примут?” Надо было пройти все рифы и айсберги и не превратиться в “Титаник”. При этом все мы прекрасно понимали, что сделать единую универсальную программу для всей страны практически невозможно. Мы в перерыве посовещались в своём кругу и поручили Абалкину высказать общую позицию.

Леонид Иванович Абалкин сказал, что, по нашему мнению, между обсуждаемыми программами есть аналогичные подходы и даже ряд совпадений. Но по трём важнейшим вопросам они принципиально расходятся. Из документа Явлинского – Шаталина не было ясно, сохраняется или нет Союз Советских Республик (говорилось лишь об экономическом союзе между ними). Второе – сохраняется ли союзное правительство как распорядительный орган, исполнительная власть. Судя по тексту программы, Правительство СССР реформируется в “сервисный центр”, работающий по поручениям и заказам суверенных республик. Третье, в результате мер программы “500 дней”, по нашему мнению, произойдёт резкий всплеск инфляции, который превратит в пыль все накопления трудящихся и хозяйствующих субъектов, произойдёт не ускорение развития экономики, а возврат уровня жизни к послевоенным годам».

Союзное правительство предложило для обсуждения на заседании Президентского совета и Совета Федерации всего несколько страничек, где сжато перечислялись принципы, на которых могло бы ещё строиться народное хозяйство в 1991 году. Предложения касались налоговой и валютной политики, системы госзаказа и прочего. Они базировались в основном на принятых общесоюзных законах, указах президента, постановлениях правительства. В правительстве эти тезисы были названы межреспубликанским экономическим соглашением на будущий год.

Рыжков Н. И.: «Мы опять-таки проявили поистине детскую наивность, веру в чудеса: поставили под этим “соглашением” шестнадцать фамилий шестнадцати председателей Советов министров – мою и моих республиканских коллег. Считали, что здравый смысл поможет прийти к общему здравому же мнению, ибо не подпишем – скатимся в экономический хаос, и очень быстро, а он, естественно, влечёт за собой хаос политический»[148].

Одним из первых выступил Б.Н. Ельцин и заявил: «Правительство Рыжкова должно немедленно уйти в отставку!» Не скрывал свою неприязнь к союзному правительству и первый заместитель председателя Совмина Украины В.П. Фокин.

Рыжков Н.И.: «Более желчного и наглого выступления от имени этой республики я не слышал до сих пор. Человек рвался к власти. За будущую похлёбку он готов был на всё. Руководство Украины уже не устраивал опытный премьер Виталий Андреевич Масол.

Даже официальные профсоюзы в лице их лидера Владимира Павловича Щербакова в стороне не остались: он тоже вылил достаточно грязи на правительство. <…>

Шла жестокая битва, и обращаться к разуму этих людей было равносильно гласу вопиющего в пустыне. Нервы были возбуждены до предела. Я бушевал на трибуне, гневно бросал обвинения политиканам, тащившим страну в пропасть.

– И если бы мы не несли ответственность перед народом, – в заключение сказал я, – мы бы ни одного дня не работали в такой обстановке. Только это останавливает нас» [149].

Горбачёв М.С.: «Я учитывал перелом, который произошёл весной 1990 года в настроениях Рыжкова и особенно Маслюкова в пользу рынка, надеялся, что правительство способно осуществить реформу. А главное – отставка правительства втянула бы нас в новый тяжёлый тур политической борьбы. Это была твёрдая позиция, несмотря на то что иной точки зрения придерживались весьма авторитетные люди из моего ближайшего окружения»[150].

М. С. Горбачёв после обсуждения заявил, что «руководители республик, как и следовало ожидать, высказали своё предпочтение программе Шаталина – Явлинского». И объяснил это тем, что в их программе говорилось не о едином союзном государстве, а об экономическом союзе[151].

Председатель Совета министров Азербайджанской ССР Аяз Муталибов, первый секретарь ЦК КП Казахстана Нурсултан Назарбаев, представитель Молдавии заявили, что правительство менять не следует. А вот российские представители – И. С. Силаев и Р.И. Хасбулатов высказались за отставку. По словам Горбачёва, Руслан Имранович сделал это в «присущей ему грубой, прямолинейной форме».

Документ, представленный на совещании, как уже говорилось раньше, был серьёзно переработан премьер-министром СССР и его помощником. Его окончательный вариант разработчики увидели в самый последний момент, на его представлении.

Щербаков В. И.: «Тогда мы и заявили, что реализация программы “500 дней” приведёт к развалу Советского Союза как государства. Речь в ней шла только об экономическом союзе, построенном на неизвестно каких основаниях.

Не будем мы реализовывать и программу, представленную Николаем Ивановичем, т. к. её прежде следует революционизировать, возвратив в неё удалённые положения. Настроены мы были решительно и готовы были публично подать в отставку.

Мы не блефовали. Каждый член нашей команды написал личное заявление с такой мотивировкой, и все они были переданы первому зампреду правительства Юрию Маслюкову (он был кандидатом в члены Политбюро) с договорённостью, что он положит их на стол Политбюро, если нам не удастся найти выход из сложившейся ситуации. Горбачёв и Рыжков об этом были проинформированы. Понятно, своим политическим демаршем мы, ключевые члены правительства, максимально усложнили Горбачёву поиск его любимого консенсуса с включением программы “500 дней”».

Стороны договорились об отсрочке внесения программы экономической реформы на Верховные Советы Союза и Российской Федерации.

1 сентября 1990 года Н.И. Рыжков подписал проект правительственной программы, но выполняя договорённость, дал указание не отправлять его в Верховный Совет. К ней были приложены 20 проектов законов.

Десять дней разработчики защищали программы в комиссиях и комитетах ВС СССР и РСФСР.

В результате было предложено найти компромисс и объединить программы. Однако Б. Н. Ельцин заявил, что сделать это всё равно, что «соединить амперы и километры».

Щербаков В. И.: «В то же время ельцинские ребята требовали, чтобы им дали все документы по союзному бюджету, в противном случае они не смогут составить свой на 1991 год. Разъярённый Горбачёв дал соответствующее задание Павлову. Тот парировал: “Так ведь он совсекретный!” – но получил уточнение: “Всё равно отвези!” Валентин на это ответил: “Как только появится протокол с официальным поручением, его я выполню”. На вопрос, кому передать документы, генеральный секретарь парировал: “Не знаю, я не тем работаю!” Тогда Павлов вызвал фельдъегерей, секретчиков и отправил груз на имя Ельцина, имеющего допуск».

Так у россиян оказалось 26 ящиков с непонятными им документами.

Павлов В. С.: «Это как бы годовой денежный паспорт государства. Если вы понимаете толк в бюджете, из него вы получите ответ на любой вопрос, связанный с социально-экономическим развитием страны. Вот почему бюджетная роспись считается строго секретной.

Но, разумеется, читать бюджет надо уметь.

И вот я по заданию предсовмина привёз в “Сосенки” этот “совсекретный” том, вручил его разработчикам программы “500 дней”, которые такого рода документов раньше и в глаза не видывали. И вдруг на меня градом посыпались вопросы: бюджет – это хорошо, но этого мало, ответьте нам, сколько средств отпущено на то, на другое, на третье… Я говорю: позвольте, но это всё есть в бюджете, там вы всё найдёте. Но вопросы, и в довольно резкой, почти “прокурорской” форме, не иссякают: сколько миллионов на это, сколько на то?.. Наконец, я не выдержал, сказал:

– Простите, но я ведь приехал сюда не для того, чтобы читать лекцию студентам финансового техникума. Ответы на все заданные вами вопросы содержатся в росписи бюджета, которую я вам привёз и оставляю. Если вы составили программу социально-экономического развития страны для перехода к рыночной экономике, если вы свободно владеете стоимостными категориями, значит, и в бюджете должны уметь разбираться. Как же иначе-то?»

Получив росписи Государственного бюджета, команда «Сосенок» написала жалобу Горбачёву, что Совмин СССР издевается. Вместо конкретных ответов прислали 26 ящиков каких-то балансовых расчётов. Выяснилось, что никто из них не видел ни разу в жизни ни госбюджет, ни тем более межотраслевой баланс Госплана.

Щербаков В. И.: «До этого мы им действительно ничего не давали, только однажды, в августе, по поручению Горбачёва представили коллегам набор заключений, что стоит включить в бюджет – каждый что-то из своей программы выкроил. От меня они тоже получили страницы три. Это было ещё в августе.

Неслучайно, когда россияне в первый раз увидели росписи бюджета, они обалдели. Но Валентин схитрил – передав сам бюджет, он не отдал самое секретное – сводный том. У “разработчиков” оказалась только расшифровка каждой статьи. Не было из бумаг ясно, сколько в бюджет поступает и за что денег. Это как раз россияне разгадали “военную хитрость” Павлова, они пожаловались Горбачёву, обвинив нас в том, что они их держат за идиотов. Что было не далеко от истины».

Сводный том союзного бюджета – весьма солидный том, в котором давалась общая роспись бюджета. В нём были указаны главные направления расходов, а также их разбивка по отраслям и территориям. Кроме того, суммирование шло и по видам расходов – скажем, на зарплату, на соцстрах и так далее. Бюджетная классификация была выстроена так, что позволяла все государственные расходы увидеть в любом разрезе – для этого нужно лишь открыть соответствующий раздел, найти нужный параграф и заглянуть в требуемую графу, подробности формирования которой были в ранее привезённых ящиках.

В результате Павлов получил новое задание – отдать всё. Этот документ Валентин Сергеевич уже отвёз сам и отдал его под расписку в руки Явлинского, поскольку у того тоже был допуск.

Щербаков В. И.: «Молодые учёные и после изучения этого тома понять ничего не могли – никогда подобных документов они не видели. Это и понятно, ведь даже мне доктору, профессору с сегодняшним опытом, чуть ли не всю жизнь работающему с различными бюджетами, потребовалось бы значительное время (думаю, не меньше месяца), чтобы войти в тему, понять, как соотносятся цифры в таком документе.

Выяснить, как устроены межотраслевые, межреспубликанские перетоки. Как добиться того, чтобы не случилось так, что одна республика на перераспределение отдавала бы 80 % доходов, а другая столько же получала субсидий в свой бюджет. Кто с этим согласился бы?!»

Тем временем, 10 сентября, когда Михаил Горбачёв находился в Финляндии на встрече с Джорджем Бушем, в Верховном Совете Российской Федерации началось обсуждение программы Шаталина – Явлинского, причём уже 11-го (т. е. фактически без обсуждения) она была одобрена и принято Постановление ВС РСФСР «О программе стабилизации экономики и переходе к рыночным отношениям».

Предваряя её обсуждение, Борис Николаевич заявил: «По сути, мы начинаем с вами работу по выработке и реализации нового политического курса. Курса на возрождение России».

В тот же день, 10 сентября, открылась и Сессия Верховного Совета Союза, и на следующий день уже Н.И. Рыжков выступил на ней с докладом «О подготовке единой общесоюзной программы перехода к регулируемой рыночной экономике и выработке мер по стабилизации народного хозяйства».

В 2015 году Николай Иванович вспоминал об этом так: «Я выступил на Сессии Верховного Совета, предложил три варианта: быстрый с большими потерями, средний, также с большими потерями, и наш вариант за 6–8 лет, он был тоже не без потерь и рисков, но значительно меньших. Любые реформы ведут к тем или иным потерям. Пошла политическая возня. Ельцин, конечно, ничего не читая, начал критиковать меня.

Я не знаю, прочитал ли он в детстве ”Муму”, я был бы удивлён. Программы он не читал, там было 480 страниц, маленькая программа. Он начал критиковать: “Рыжков – консерватор, надо за 500 дней, а он предлагает 8 лет, куда он нас тянет?”И понеслось: про бревно, про то, что я “вставляю нож в спину”. У меня до сих пор хранятся плакаты: “Бревно на пути перестройки”, “Правительство Рыжкова – это правительство нищеты”»[152].

15 сентября состоялась встреча «большого Совмина». На нём все члены правительства согласились с действиями и резкими оценками социально-экономической ситуации в стране, политиканством ряда депутатов и членов правительств республик, данными руководством Правительства СССР на сессии. Выступая с заключительным словом на этом заседании, Н.И. Рыжков подчеркнул, что правительственная программа не идеальна, но при всех её недостатках является реалистической, основанной на выборе радикально-умеренного варианта движения к рынку. Он сказал, что как глава правительства будет защищать свои позиции.

Фёдоров Б. Г.: «Запомнилось, что Н. Рыжков тогда буквально плакал с трибуны, зато это был звёздный час Стаса Шаталина.

В своей обычной манере он объяснял все проблемы с точки зрения почётного тренера “Спартака” и говорил обо всём преимущественно в спортивных терминах. Затем он вдруг заявил, что уходит в отставку в знак протеста против сопротивления нашей программе.

Когда он сел наместо, мы с Г. Явлинским потребовали, чтобы он немедленно забрал свою отставку, так как он нам нужен. Шаталин встал и взял отставку обратно. М. Горбачёв, как мне показалось, был весьма этому рад.

Затем во время выступления по-моему, В. Павлова, С. Шаталин встал, подошёл к трибуне и спокойно отлил себе воды под носом удивлённого министра. Потом подошёл и поболтал с Бирюковой и кем-то ещё.

В кулуарах этих встреч и выступлений были и другие эпизоды. В. Павлов как-то то ли в шутку, то ли всерьёз пообещал Г. Явлинскому прислать ребят его “отвалтузить”. Тот, как бывший боксёр, тут же предложил размазать Павлова по стенке, прямо не сходя с места. В. Щербаков с любопытством рассматривал кремлёвские зеркала и мечтательно заметил, что неплохо бы такие в спальне на потолке иметь. И грустно, и смешно»[153].

Щербаков В. И.: «Действительно, так было. А как быстро сбить разъярённых мужиков с готовности к словесной или физической драки? Я же вырос в детдоме, а потом военное училище. Там это обычное дело. Нужно “подставиться” с другой, неожиданной темой. Вот и пошутил: “Представляете, – говорю, – мы тут все умные мужики, а друг друга имеем в любую дырку на любой встрече как неразлучные гомосексуалы. Вот бы нам ещё для полного счастья такие зеркала в спальне на потолке, чтобы хорошо разглядеть происходящее”. Если Фёдорову показалось, что я произнёс это мечтательно, то хочу интересующихся заверить – с ориентацией у меня всё скучно традиционно».

Между тем компромисс найти было трудно. Горбачёву было заявлено, что объединить ужа с ежом невозможно! Объединять программы никто не соглашался.

Щербаков В. И.: «Таким образом, и Рыжков, и Горбачёв оказались в очень тяжёлой ситуации. Всех нас одновременно выгнать из правительства они не могли. В особенно пикантном положении оказался Николай Иванович. Он фактически лишился прежней поддержки своей программы. Но и Горбачёв оставался один на один с Ельциным. Ему же простым понятным языком объяснили, какую якобы экономическую программу стране навязывают.

После того как разошлись с совещания, о котором уже рассказывал, Горбачёв с Рыжковым остались и, судя по всему, Николаю Ивановичу тогда досталось! Но они договорились попытаться всё-таки как-то объединить программы, пусть даже “без этих ребят”, т. е. без нас».

18 сентября в качестве приложения к газете «Комсомольская правда», а затем (19-го) к «Литературной газете» появилась статья Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию? Посильные соображения». Статью перепечатали многие региональные издания, в результате общий тираж этих газет составил более 25 млн экз.

В этой статье автор не только обосновывал необходимость разгосударствления экономики, но и открыто предлагал начать это делать с ликвидации союзного государства, говорил о необходимости России «сбросить балласт» из республик. Тираж газет был огромен и без разрешения с самого верха, такая программа развала страны, видимо, не могла бы выйти.

Продолжение продвижения программы «500 дней» произошло на Сессии МВФ в сентябре 1990 года, организованное вездесущим финансистом Джорджем Соросом.

Фёдоров Б. Г.: «Г. А. Явлинский готовил эту поездку секретно, но, когда я узнал, кто для него это делает, постарался перевести всё это дело на Дж. Сороса. Сорос в то время уже активно занимался благотворительными акциями в России и с готовностью всё нам и организовал (для того времени на максимально возможном высоком уровне приёма)»[154].

20 сентября Верховный Совет России выразил недоверие Совету министров СССР и потребовал его отставки.

Щербаков В. И.: «Горбачёв на нас попытался надавить, чтобы мы были сговорчивее. Он хотел найти компромисс, пытался выяснить у нас, можно ли что-то взять из программы “500 дней” и сделать нечто совместное. На что мы все дружно начали вновь объяснять, что его вводят в заблуждение. Это программа не реформирования экономики, а гражданского обнищания и развала государства.

И самое главное – эту программу в Советском Союзе, как государстве, реализовать невозможно! Главным условием её реализации является разрушение СССР как единого экономического и государственного пространства.

Наша команда предварительно обсуждала сложившееся положение, и мы твёрдо уверены к этом выводе. В этой работе мы не можем принимать участие.

В это время в околокремлёвской тусовке родился анекдот, на мой взгляд, точно отражающий нашу ситуацию: “На рынке каннибалов продаются человеческие мозги. Идёт советский президент, смотрит, серые кучки с табличками: “Мозги инженера – 50$/кг”, “Мозги врача – 70$/к…” В самом конце маленькая кучка: “Мозги советского экономиста —1000$/кг”. “Слушайте, да тут какой-то обман, такого различия быть не может”. – “Да нет обмана, у нас всё, как Маркс учил: себестоимость плюс норма прибыли!” – “Какая же тогда должна быть прибыль?” – “Вы не поняли. У нас очень высокая себестоимость: представляете сколько их надо перебить, чтобы килограмм набрать?!” Вот все и стремились доказать, что их мозги дорогого стоят».

По словам Владимира Ивановича, наиболее упорно отстаивали свою точку зрения три человека: очень аккуратно выступал Маслюков, задача Щербакова была взорвать благостную атмосферу заседания, рассказать о социальных и политико-экономических последствиях необдуманного реформирования, Павлов довершал картину описанием обрушения финансовой системы страны.

Юрий Дмитриевич говорил о разных экономических возможностях и ресурсах советских республик. Отмечал, что не ясен был принцип организации готовящейся приватизации в различных регионах, многие методики и даже концепции решения крупных и очень серьёзных проблем даже ещё не обсуждались. По нашей концепции Горбачёву предлагалось единообразное проведение приватизации всей союзной собственности. Тем более что в большинстве республик она была более-менее одинаковой – никакой. Делить там практически нечего. Ведь недра и землю тогда уже решили не трогать.

Щербаков В. И.: «Спрашивается: все жители СССР должны получать долю от такой приватизации предприятий, находящихся в основном в России, Украине, Белоруссии и Казахстане? То есть мы делим объекты на территории 4 республик на всех проживающих в 15 республиках? В остальных взять нечего: пара союзных предприятий было в Армении, несколько в Прибалтике… Как мы этот вопрос политически задекларируем?

Мы сумеем это решение отстоять? У нас есть аргументы, чтобы убедить в этом людей? Делать это надо в политически перебудораженной, перегретой стране.

Чем это отличается от делёжки земли в 1918–1920 годах, вызвавшей Гражданскую войну. И что таджики, киргизы и узбеки со своей земли реально придут за своей долей на российские заводы?! А как отнесутся жители Узбекистана, когда придётся делить на 300 млн населения, что в 18 раз больше, чем численность всех среднеазиатских республик, Навоийский горно-металлургический комбинат, один из крупнейших в мире производителей золота и урана? А Казахстан согласится поделить Джезказганский медный комбинат, свои предприятия по добыче олова, цинка, урана, золота и редкоземельных металлов с окружающими их Узбекистаном, Таджикистаном, Киргизией? Все эти предприятия ведь живут по законам гражданской жизни своих республик! Каждая республика должна проголосовать за такую приватизацию. Проголосуют? Согласятся поменять доли в добыче золота на своей территории на долю в Уралмаше, выпускающем танки? Как же можно назначать публично дату выпуска закона о приватизации, когда ни одну республику ещё даже не спросили, согласны ли?!

А оборонную промышленность мы всю приватизируем? Или делаем часть заводов казёнными? Ведь практически на всех таких предприятиях есть мобилизационные мощности – если завтра вместо макарон придётся выпускать патроны. Металл лежит для этих нужд, попробуй его используй для других целей! На всех предприятиях есть специальный, контролирующий мобрезервы второй отдел. Как мы поступаем, занимаясь разгосударстлением, с этими мощностями и ресурсами? Вопросов море. По всем нужно принять однозначное решение. Мы их ещё даже не обсуждали, нет концепции их решения. Нет подготовки населения к такой массовой приватизации, которую многие воспримут как “разграбление страны”, “разворовывание богатств, оставленных нам предыдущими поколениями”.

Всё понятно было только авторам программы “500 дней” – они на проведение всей приватизации давали считаные недели. Каждую неделю необходимо было выпускать документ по приватизации какой-то отрасли!»

Что такое приватизация, понятно – это передача государственной собственности в частные руки. Частные руки могут быть как юридическими, так и физическими лицами. Но возник и вопрос, как распределять ваучеры, предлагаемые в процессе проведения этой приватизации. Каждый должен получить за них акции только своего предприятия? И ракетчики тоже? Или фабрики рабочим не будут отдаваться? Раздаётся всё бесплатно или акции будут продаваться? Следовало с проектом закона выходить на Верховный Совет, а там среди товарищей тоже согласья не было.

Щербаков В. И.: «Я считал, что, прежде чем ответить на эти вопросы, надо договориться, в чём конечная политическая цель приватизации и какая она: политическая, уравнительно-справедливая или экономическая? Если цель политическая, то бесплатная раздача наверняка будет воспринята, как “расплата за 70 лет ига большевиков (они всё у всех позабирали, мы жили впроголодь и с голым задом, теперь пришло время всё у государства забрать и поделить)”. Если социально-справедливая, то нужно уравнительно бесплатно раздать её всем – от родившихся младенцев, до стариков перед моргом. Но стране оба этих подхода ничего, кроме неприятностей, в перспективе не дадут. Обострится социально политическая обстановка и усилится динамика движения к полному развалу управления народным хозяйством. Часть из владельцев ваучеров и акций немедленно продадут их, если не за бутылку водки, то за мешок гречки или пылесос, часть владельцев потом вообще никогда не найдём… люди за это время могут умереть, эмигрировать, да мало ли что ещё. Выходит, такое популистское решение отдаст все предприятия в руки того, кого вы называете “красными директорами” или “теневиков” и “цеховиков”.

“Вы этого хотите?! – перебивая меня, спрашивал Маслюков и коллег-оппонентов и руководителей за столом президиума – Если да, подтвердите это письменно”.

Я настаивал на третьей цели приватизации – инвестиционно-экономической: проведении приватизации крупных и монопольных производителей в основном на основе инвестиционных торгов. Говорил, что у нас принят не один десяток решений партии, правительства и депутатов о необходимости радикально изменить структуру и размещение производительных сил, резко ускорить научно-технический прогресс и обновить и перепрофилировать (особенно в ВПК) основные фонды. Нам нужны серьёзные инвесторы, которые и должны стать новыми собственниками. Основные требования к участникам инвестиционных торгов – наличие новых технологий, новых товаров, нового оборудования, новой организации производства и лишь теперь – средства на всё это. Если такие требования не выставить, поставить единственным условием наличие средств на покупку, все активы страны и её недра окажутся в руках бывших “теневиков”, владельцев “общаков” преступников или очень шустрых ребят, которые коррумпируют управленцев и за счёт государственных средств в условиях дикой инфляции купят все сладкие и прибыльные активы. Только в сфере услуг и торговли можно обсудить возможность прямых продаж, да и то с обременением. Иначе можно остаться без магазинов хлеба, без аптек и других социально важных активов.

Следующий вопрос – будет ли вторичный рынок акций? Если их можно продавать, можно не сомневаться, что через полгода все они окажутся у бандитов и “цеховиков”. То есть в “сером секторе”. У остальных денег да и желания на покупку виртуальных акций далёких заводов нет – “синица в руке лучше журавля в небе”. Большая часть населения, прежде всего в сельской и удалённой местности, Средней Азии и российской глубинки, сразу продадут свою часть виртуальной собственности. Акции Уралмаша в тундре или колхозе кому нужны? Вопрос будет не в том, продавать или нет, а за сколько продавать – за бутылку или за несколько?” Давайте хотя бы спрогнозируем, кем будут новые хозяева флагманов нашей индустрии. Не выйдут ли они из суверенитета страны?»

На все эти вопросы следовало концептуально ответить.

Владимир Иванович принципиально ставил и обострял их, описывая социальные последствия, говоря, что ничего не подготовлено в социальной сфере.

Действительно, к тому моменту был принят ряд законов, новый, пусть и неидеальный КЗОТ, власти определились с концепцией развития в этом направлении, но все эти документы были плохо увязаны с приватизацией.

Щербаков В. И.: «Например, в Законе “О пенсиях” предусматривались различные отчисления работодателя, но следовало ответить – новые собственники получают право эти правила менять или нет? А если у них попросту не будет денег? Если на маленьком

предприятии окажется сразу много выходящих на пенсию, не закроет ли его владелец завод, чтобы разом решить проблему? Что мы будем делать в этом случае? Что будет с отчислениями на пенсии за вредные и тяжёлые условия труда? Как быть, если предприятие будет закрыто или обанкротится?

Также мы знаем, что предприятия у нас переполнены “лишними” людьми, за счёт этого в стране нет безработицы. Новые собственники их сократят в первую очередь. На самых разных условиях. Мы к этому готовы? И будут это далеко не одни пенсионеры. Они-то самые квалифицированные, имеющие опыт работы на производстве. К тому же эта категория работающих самая управляемая. Поэтому в первую очередь пойдут под раздачу молодые специалисты, которых ещё надо учить. Также притормозят приём на работу любой молодёжи. Так они окажутся на улице…»

В стране не было системы подготовки и переподготовки кадров, и системы трудоустройства. Было принято только соответствующее постановление, но ни одного центра ещё не создано, не вложили в решение этой проблемы ни копейки средств, приняли закон об инвалидах, но их социальное обеспечение только начали обсуждать.

Что следовало делать с ценообразованием? Было очевидно, что из-за монопольности советского народного хозяйства все цены должны были поползти вверх. Какие-то цены можно было контролировать, т. к. Госкомцен не сразу собирались расформировать. Но приватизация отменяла централизованное планирование и долго такую ситуацию не было возможности удержать! В правительстве пока ещё даже не обсуждали, как в таких условиях выстраивать систему социальной защиты и поддержки слабых и нетрудоспособных слоёв населения.

Щербаков В. И.: «Я привёл Михаилу Сергеевичу один пример. Разрабатывая основы новой социальной политики в Госкомтруде недавно рассматривали положение дел с производством лекарств. Насколько я сейчас помню, из 5 тыс. наименований пользующихся наибольшим спросом лекарств, у нас в стране производилось около 1,5 тыс. Из них на 70 % мы обеспечивали потребность населения примерно 500 препаратами, ещё 1000 отечественная фармацевтика могла удовлетворять от 20 до 50 % спроса. Всё остальное (3500 наименований и недостаточное собственное производство) покрывалось импортом.

Заводы этой отрасли у нас были региональными, они выпускали маленькие партии лекарств, но обеспечивали большую номенклатуру (до 6 тыс. наименований), предназначенную для какого-то региона. А если такой завод, ставший частным, решит выпускать один пирамидон, как наиболее выгодный, дешёвый и простой в производстве, но на всю страну и для экспорта. Что мы будем делать? По закону о предприятии у завода есть такое право. У нас есть законодательство, чтобы его заинтересовать или даже принудить обеспечивать народ необходимыми медикаментами? Они ведь будут бороться за свою эффективность, а как и чем правительство будет закрывать рынок? Пока эти вопросы ещё даже не затрагивались в обсуждениях, а по графику “500 дней” через пару недель отрасль должна идти под приватизацию.

Что делать с обеспечением детей? При приватизации государственные дотации на детскую одежду, игрушки, питание… сохраняются? Никто из частников не будет шить убыточную детскую одежду и обувь, для них шить сложнее, чем для взрослых. Сохранять дотации – нарушить базовый закон рыночной экономики: на рынке выживают только прибыльные субъекты. Видимо, при невысоких доходах населения придётся идти на увеличение адресной помощи – понадобиться другая система социальных пособий для детей, инвалидов, пенсионеров, других иждивенцев. И она понадобится до того, как скакнут цены. Ведь первое впечатление народа, что их кинули, мы не сможем в дальнейшем сломать. Но такие решения не принимаются за час кабинетных обсуждений и без всяких расчётов, “прикидкой на глазок”. Таких вопросов много больше, чем обсудили за 3 года перестройки. Почему их предлагается принять даже без обсуждения??!»

Команда из союзного правительства попыталась ещё раз убедить Горбачёва: дело не в том, что она не хочет реализовывать навязываемые реформы, а просто страна не готова принять программу Шаталина – Явлинского. К тому же попытка её внедрить приведёт к автономизации общесоюзного рынка: области и республики к тому моменту уже вводили кордоны и запрещали вывод продуктов к соседям.

Щербаков В. И.: «После меня выступил Валентин Павлов. Он спросил, что делать, если в союзный бюджет не будут поступать средства? “Борис Николаевич объявил о том, что сбор налогов будет одноканальный – сразу и только в бюджет России. А отвечать за невыплату зарплат врачам, учителям, военнослужащим и другим государственным и социальным служащим, должны будете вы, Михаил Сергеевич! Потому что нас-то уже не будет – нас выкинут сразу. Вы готовы к этому?” – подытожил министр финансов».

Абалкин добавил: «Вы же видите, Михаил Сергеевич, мы говорим нормально, не надо пытаться противопоставлять молодых и старых. К тому же обратите внимание: программа “500 дней” ведёт к тому, что СССР должен развалиться на отдельные республики, каждая из которых будет пытаться выплыть по-своему. Рифы расставлены по всему руслу, наш корабль слишком большой, чтобы так лавировать!»

Щербаков В. И.: «На это Петраков сказал, что хорошо, что республики будут более самостоятельны, они должны будут, получив свою долю ресурсов, сами решать те вопросы, которые перед нами ставите! На это ему ответили: “Не надо иллюзий! Передавать нечего!” Каждый день мы затыкаем дыры, распределяя по территории всей огромной страны ввозимые продукты, лекарства, другую дефицитную продукцию, а не дефицитной уже практически не осталось. Как можно отдать что-то, чего у тебя давно нет?!

Тогда же я привёл в пример сплав плотов. Они не идут одним массивом, впереди их тащит буксир – в нашем случае это союзное правительство, другого буксира нет. Если его отцепить, плоты поплывут куда хотят – каждый из них имеет свою траекторию. Но впереди их ждут резкие повороты и пороги, поэтому только, когда плоты находятся в лёгкой связке, большинство пройдёт, пусть даже какие-то из них разобьются. Но никогда они не останутся в целости все! Даже опытные сплавщики не смогут предугадать, какой ущерб их ждёт, что доплывёт до цели.

Мы думали, что первыми оторвутся прибалты. С точки зрения экономики нас это не сильно расстраивало – оттуда мы ничего не получали. А вот если это будет Средняя Азия и Кавказ мы понимали, что последствия ожидаются серьёзные, ущерб оценивался для страны, как невосполнимый. Кто возьмёт на себя ответственность за это? В том что Украина, Белоруссия и Казахстан останутся с Россией, мы наивно не сомневались”.

Никто из нас не готов реализовывать навязываемую программу”, – подытожил наши выступления Леонид Иванович. Юрий Дмитриевич обострил и добавил: “Не просто мы не выразили желание, я, например, понимаю, что она нереализуемая, и в случае её принятия уйду в отставку”. Я подержал коллег. Павлов заявил: “Всем и так ясно, как я поступлю!”»

Несмотря на все эти доводы, Горбачёв сказал, что тем не менее надо найти что-то, что можно у коллег позаимствовать. И в конце концов предложил взять за основу проект, который «внесён по моему поручению академиком Аганбегяном (его называют президентским)». С этим и разошлись.

А на следующий день с подачи аппарата Горбачёва Верховный Совет СССР поручил президенту провести работу по созданию единой программы перехода к рынку на основе… «500 дней».

Рыжков Н.И.: «Уменя, как и у Горбачёва, на заседаниях Верховного Совета имелась одна привилегия. Я мог попросить и получить слово вне очереди в любое время. Я и послал записку в президиум сессии с требованием этого слова. Спустя какие-то минуты ко мне подошёл клерк из Верховного Совета и доверительно сообщил, что “Михаил Сергеевич просит выступить не до перерыва, а после него”. Ну просит так просит, времени до перерыва оставалось чуть-чуть, можно было и подождать. Однако любопытно: отчего такое выжидание?

В перерыве я подошёл к Горбачёву. Он спросил с подозрением:

– Зачем тебе выступать?

– Я прочитал проект постановления, – стараясь быть спокойным, ответил я, – и категорически против принятия его с такими формулировками.

– Это с какими такими?

– Там ничего не говорится о правительственной программе. Только о ”500 днях”. Если она будет принята, я заявлю о своей отставке. И не только о своей. Не могу выступать от имени всех членов правительства, но члены президиума Совета министров уполномочили меня в таком случае попросить об отставке всего президиума. Это естественно, Михаил Сергеевич. Если мы зря работали, если всё, что мы сделали, впустую, значит, мы не можем и не вправе возглавлять Совмин.

Я почувствовал, что Горбачёв начинает злиться.

– Почему ты позволяешь себе ставить нам ультиматум? <…>

Я всё-таки выступил и сказал о том, о чём хотел. Это сыграло свою роль. В принятом решении говорилось уже о двух программах.

Президенту на подготовку объединённой программы (или концепции, как хотите) Верховный Совет отпустил месяц. Не берусь точно перечислять всех, кого Горбачёв привлёк к этой “объединительной” работе, знаю лишь, что ни я, ни мои соратники в ней уже участия не принимали»[155].

Щербаков В. И.: «По-моему, Павлов первый предложил дать поработать с документами трём академикам. Аганбегяну, Абалкину и Шаталину. Мы его поддержали. Но выяснилось, что Леонид Иванович отказывается под предлогом, что слишком связан со своим правительственным проектом.

Наконец, примерно через 5–7 дней нервных эмоциональных переговоров Горбачёв и Ельцин договорились создать компромиссную программу. И её поручили написать двум умным академикам – Аганбегяну и Шаталину. Но Станислав Сергеевич, сославшись на критическое состояние здоровья, не смог принять дальнейшее участие в программе спасения экономики страны, а вот Абеля Гезевича обязали взяться за работу: мудрый, дружит со всеми и не был ангажирован ни одной из групп, справится. При этом поручение ему дали в его отсутствие, на что он потом долго жаловался. Просил прийти, помочь, от чего мы категорически отказывались – одно появление у него для обсуждения вопросов уже вызывающих аллергию, отбивало любое желание помочь хорошему человеку, кроме того, вызвало бы приступ истерики у наших противников».

М. С. Горбачёв на совещании предложил «сесть двум группам вместе под “арбитражем” Аганбегяна (несмотря на то, что Абел Гезевич отказывался от такого поручения) и создать интеграционный документ»[156].

В тот момент Абел Гезевич находился, как говорится, «над схваткой».

Аганбегян А. Г.: «Не включили меня в комиссию под руководством С. С. Шаталина, Н.Я. Петракова и Г. А. Явлинского, которые писали документ, известный под названием “500 дней”. Н.И. Рыжков не вводил меня и в альтернативную комиссию, созданную в Совете министров под руководством его заместителя академика Л. И. Абалкина, хотя я был членом научно-экспертного совета правительства по экономической реформе, который возглавлял председатель Госплана Ю.Д. Маслюков, а реально руководил им заместитель С. А. Ситарян. Но на большое совещание, которое вёл сам М. С. Горбачёв, по обсуждению двух итоговых докладов под руководством Л. И. Абалкина и под руководством С. С. Шаталина меня пригласили. Впрочем, никакой активности в их обсуждении я не принимал».

Вариант, к которому приложил руку А. Г. Аганбегян, одобренный Верховным Советом СССР, будет достаточно близок к программе «500 дней», но формально станет уже не российским, а его гордо переименуют в «президентский». Отметим, что в то время президент был один – Горбачёв.

Щербаков В. И.: «В моём понимании у Аганбегяна получилось, в общем, неплохо, как компромиссную позицию эту программу можно было принять и начать дорабатывать. Но принципиально было важно определить, насколько нашим коллегам было важно сохранить Советский Союз и его бюджет.

Впрочем, уверен, что Ельцин тогда не думал о развале страны. Борис Николаевич в то время думал только о том, как всех выкинуть и занять место Горбачёва. Поэтому перетаскивал все ресурсы к себе, будучи уверенным, что другим республикам некуда будет деться, и они “все к нему приползут”.

Тем временем Совет министров СССР “бомбардировали” телеграммами, телефонными звонками руководители предприятий, которые пребывали в растерянности: как и с кем им работать? По каким законам и правилам жить? Война союзных и республиканских законов уже вовсю разворачивалась на территории Союза и обретающих суверенность республик. Экономика будущего года грозила развалиться до того, как будет принята та или иная дальноприцельная программа. Тем более то, что предлагалось в программе “500 дней”, шло вразрез с программой Правительства СССР, а самое главное – с принятыми Верховным Советом СССР законами».

24 сентября Верховный Совет СССР принял постановление, в котором признал необходимым на базе внесённого президентом проекта программы реформ, а также двух альтернативных документов и других предложений, высказанных в ходе обсуждения, подготовить ещё одну единую программу стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике. При этом Президенту СССР предоставлялись дополнительные полномочия для осуществления этих мер.

Горбачёв М. С.: «Я и сам взялся за неё, отключившись на несколько дней буквально от всех дел. <…>27 сентября и 1 октября мною были проведены два развёрнутых откровенных разговора в Ореховой комнате о том, как доработать документ… Участвовали Рыжков, Абалкин, Маслюков, Медведев, Примаков, Петраков, Павлов, Болдин, Ситарян, Щербаков. Шаталин появился накоротке 27 сентября, а 1 октября его уже не было – мне сообщили: уехал в Соединённые Штаты для лечения. <…> Между тем в Верховном Совете России продолжала нагнетаться обстановка. Произносились ультимативные речи в пользу программы “500 дней”, вплоть до призывов к проведению забастовки, если она не будет принята Союзом»[157].

Читку полученного документа провели в «Волынском». Кое-какие решения и компромисс находили, но единой программы, тем более документа не получалось.

1 октября в Ореховой комнате в Кремле Горбачёв провёл новое совещание по подготовке президентской экономической программы. Обсуждалась схема программы, предложенная Л. И. Абалкиным.

Во встрече участвовал и В. И. Щербаков. Выслушав докладчика, Медведев высказался за короткую программу с приложениями по каждому разделу. Заявил, что монетаристскими методами стабилизации экономики достичь невозможно.

Зампред правительства С. А. Ситарян высказался за введение, в конечном счёте, свободного оборота земли, за создание механизма регулирования денежных доходов и фонда заработной платы через договоры с профсоюзами.

В. И. Щербаков предложил идею пересмотра цен и переход к свободным ценам дополнить механизмом коллективного договора о регулировании фонда оплаты труда, а Н.Я. Петраков сказал, что главным в действиях правительства должно стать достижение стабилизации рубля. Для этого необходим пересмотр цен.

Сказал своё слово и Болдин: «Главное – в регулировании денежной массы. Осуществлять программу должно правительство или специальный комитет, но не непосредственно президент».

Рыжков Н.И.: «В 1988 году дрогнули перед реформой цен, и этого повторять нельзя. Наша социальная база – основная масса рабочих и крестьян, включая бюджетников. Коренной вопрос – определить, что является союзной и что республиканской собственностью, и постепенно осуществлять разгосударствление. По линии исполнительных органов нужна чёткая вертикальная подчинённость».

Николай Иванович выступил и за то, чтобы идти на свободное ценообразование и ограничение денежных доходов в течение полутора-двух лет.

Горбачёв М.С.: «Программа действительно должна быть лаконичной, но всё же она должна содержать конкретные ответы на основные вопросы социально-экономического развития, в первую очередь, те, которые вызывают озабоченность населения. Программа действий должна чётко определять направления стабилизации экономики и всё то, что мы должны сделать для вхождения в рынок, обозначить, к чему же мы, в конечном счёте, идем. Должна быть обозначена и логика такого перехода, включая и экономические взаимоотношения Союза и республик. Союз – это не то, что противостоит суверенитету республик, а то, что обеспечивает их реальный суверенитет. Нужно сочетание жёстких мер и рыночной либерализации. Должны быть обозначены и основные моменты структурной политики. Топливо, металлургия, аграрно-промышленный комплекс – всё это не только важнейшие экономические проблемы, но и острейшие вопросы обеспечения социальной базы перестройки. Нужна система помощи предприятиям, осуществляющим конверсию, а также убыточным производствам и т. д. Нужна и земельная реформа. У нас, конечно, много земли, но это не снимает остроты проблемы»[158].

8 октября М. С. Горбачёв выступал уже на октябрьском (1990 года) Пленуме ЦК КПСС и опять говорил о необходимости движения к рынку, раскрывая вопрос как сам его понимал.

Горбачёв М. С.: «КПСС на XXVIII съезде заняла чёткую и ясную позицию по отношению к рынку. Это было сделано, как вы помните, в итоге широких дискуссий, серьёзного научного анализа. Нам надо было пересмотреть десятилетиями устанавливавшиеся стереотипы и догмы, отбросить многое, считавшееся незыблемым. Вся наша прошлая идеология преподносила социализм как антипод рынку, а признание рынка рассматривала как покушение на социализм. Да, мы покушаемся на социализм, но только на тот социализм, который был выстроен бюрократически, при котором страна свернула с пути, на который встала в 1917 году».

В принятом постановлении ЦК КПСС поддержал решение Верховного Совета СССР о мерах по стабилизации экономической и социально-политической жизни страны, о наделении президента дополнительными полномочиями. Также Пленум высказался за разнообразие форм собственности, многоукладную экономику, формирование рыночной инфр аструкту ры.

9 октября Верховный Совет РСФСР принял обращение «К гражданам России». В нём депутаты заявили, что ситуация в экономике подошла к самому краю, и потому необходимо немедленно переходить к рыночным реформам на основе программы «500 дней». Верховный Совет РСФСР предупреждал союзное руководство, что если его призыв не будет услышан, то Россия будет вынуждена с 1 ноября 1990 года начать экономическую реформу самостоятельно.

19 октября президент выступает на Сессии Верховного Совета с докладом «Об основных направлениях стабилизации экономики». В нём говорилось, что в представленном варианте учтены замечания комитетов Верховного Совета. Документ проработан с руководителями союзных республик. А затем он заявил: «Правильнее будет не делать детального документа, нельзя всё расписать по графику, а дать стратегию движения к рынку, придав ему характер “Основных направлений”. В этом случае создаются условия для проявления широкой инициативы в республиках.

Речь идёт о рынке со смешанной экономикой, и государственной, и общественной, и частной собственностью. Двигаясь к рынку, мы не отказываемся от социализма. Устойчивая социалистическая экономика обеспечит развитие рыночных отношений. В данном случае мы говорили о переходном периоде (полтора-два года), необходимом для оздоровления финансов, укрепления рубля…»

19 октября члены Верховного Совета СССР, уставшие от бессмысленной конфронтации и «войны программ», приняли «Основные направления стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике». Против него проголосовали лишь 12 депутатов при 26 воздержавшихся из 356 голосовавших. При этом автором той программы действий числился Горбачёв. Несмотря на это, вскоре журналисты и политики стали обвинять правительство Рыжкова в том, что оно навязало Верховному Совету свою «антинародную и антигуманную» программу.

Щербаков В. И.: «Итак, большинство депутатов окончательно забраковали программу “500 дней”. Вместо неё в октябре в парламент был внесён “президентский вариант”, что российские лоббисты проекта расценили как отказ союзного руководства от курса на рыночные реформы и предсказали неизбежность дальнейшего углубления экономического кризиса.

Конечная цель проводимых и предлагаемых преобразований в “Основных направлениях” была сформулирована наконец без экивоков: “Альтернативы перехода к рынку нет”. Вместе с тем документ не предлагал какого-либо чёткого плана, графика такого перехода, возможно оставляя за Горбачёвым свободу рук – какие-то меры проводить своими указами. Его план очерчивал лишь этапы реформы».

В программе «Основные направления стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике», одобренной IV Сессией Верховного Совета СССР, в частности, говорилось: «Альтернативы переходу к рынку нет. Весь мировой опыт доказал жизненность и эффективность рыночной экономики. Переход к ней в нашем обществе всецело диктуется интересами человека, и цель его – создать социально ориентированную экономику, повернуть всё производство к запросам потребителя, преодолеть дефицит и позор очередей, на деле обеспечить экономическую свободу граждан, установить условия для поощрения трудолюбия, творчества и инициативы, высокой производительности.

Переход к рынку не противоречит социалистическому выбору нашего народа. Только рынок в соединении с гуманистической направленностью всего общества в состоянии обеспечить удовлетворение потребностей людей, справедливое распределение благ, социальные права и гарантии граждан, укрепление свободы и демократии. <…>

Переход к экономической системе, основанной на рыночных отношениях, позволит органично соединить нашу экономику с мировым хозяйством, открыть доступ нашим гражданам ко всем достижениям мировой цивилизации.

Трудный, но необходимый для судеб страны перелом, который требуется осуществить, состоит в том, что на смену государственной опеке, иждивенчеству и уравниловке, апатии и бесхозяйственности, порождённым административно-командной системой, должны прийти свобода хозяйственной деятельности и ответственность трудовых коллективов и каждого гражданина за своё благосостояние, напряжённый и хорошо организованный труд, вознаграждение в соответствии с его результатами».

Владимир Иванович таким образом описывает президентскую программу.

Щербаков В. И.: «В начале внимание сосредоточивалось главным образом на приватизации государственных предприятий и их переводе на рыночную основу. Значительная часть продукции по-прежнему должна была производиться в рамках госзаказов, и по крайней мере до конца 1991 года предприятиям предписывалось сохранять «устойчивые хозяйственные связи».

Второй этап включал постепенную либерализацию цен. До половины отпускных цен предприятий становились объектом договоров между предприятиями, но под жёстким контролем властей. Предполагалось, что в 1991 году средний прирост оптовых цен составит около 60 %, причём особенно значительно должны быть подняты цены на энергоносители и сырьевые материалы. Тогда же в ведение республик частично переходило субсидирование потребительских товаров и, следовательно, определение цен на них, а к концу 1992 года предполагалось вовсе отменить контроль за ценами на потребительском рынке, за исключением узкого круга предметов первой необходимости.

На третьем этапе президентской программы предполагалось перестроить оплату труда, существенно, в несколько раз, поднять зарплату трудящихся, повысить стоимость рабочей силы, создать рынок труда и рынок жилья и др. На заключительном создавались предпосылки для достижения внутренней конвертируемости рубля. Такой переход предполагал эффективный внутрисоюзный рынок на основе стабильного разделения полномочий и ответственности между Центром и отдельными республиками.

Президентский план предвидел грядущие массовые увольнения по мере структурной перестройки предприятий (ожидалось, что в течение 1991 года ускорится высвобождение рабочей силы с государственных предприятий, которое вряд ли будет полностью компенсировано расширением частного и кооперативного сектора, в результате чего безработица вырастет на 4–6 млн человек) и ориентировал на создание государственной службы занятости, содействие в переквалификации рабочей силы и скорейшее введение пособий по безработице.

Отдельно рассматривался вопрос “лишних денег”, накопившихся у населения и предприятий, и быстрого роста денежной массы в обращении. В качестве основной меры предлагалась распродажа материальных и финансовых активов, а также рост процентных ставок для повышения привлекательности банковских вкладов. Первое такое увеличение (до 9 %) было объявлено Госбанком уже в конце октября».

В целом же «Основные направления» исходили из того, что процесс приватизации, за исключением, возможно, розничной торговли и сферы услуг, а также небольших промышленных предприятий, займёт длительный период времени.

Что касается ближайшей перспективы, то 1991 год просматривался довольно смутно, поскольку между союзным и республиканскими правительствами шли бесконечные дискуссии относительно темпов и направлений реформы. Если удастся найти компромисс, экономическая целостность Союза не пострадает благодаря единой денежной единице, свободной межреспубликанской торговле и передаче некоторых полномочий в отношении доходов и расходов республикам при сохранении общей бюджетной дисциплины. Постепенность структурной реформы подразумевала, что государственные заказы будут по-прежнему распространяться на значительную часть продукции, а существующие связи между поставщиками и потребителями сохранятся.

Щербаков В. И.: «Для “человека с улицы” в прогнозах союзной власти на ближайшее будущее ничего оптимистического не просматривалось. Борьба за уменьшение избыточного спроса означала ужесточение финансовой политики и политики в области заработной платы. Сокращение на 30 % бюджетных расходов на субсидирование планово-убыточных предприятий, производящих, главным образом, продовольствие и одежду для населения, неминуемо должно было подстегнуть розничные цены, значит, набиравшее размах нормирование ключевых товаров (те самые карточки и талоны) из потребительской корзины будет продолжено и расширено. С другой стороны, ожидаемая 50-процентная инфляция неминуемо должна была серьёзно подрубить покупательную способность населения. Расчёт был на то, что народ свои сбережения пустит на потребление и это приведёт к уменьшению отношения денежных сбережений к ВВП.

Основной вывод, который можно было сделать из президентского сценария: несмотря на все предлагаемые меры, общая экономическая ситуация по основным параметрам будет ухудшаться. Например, продолжится падение производства, вырастет безработица и взлетит инфляция. Осторожная, частичная либерализация цен в лучшем случае лишь слегка сократит дефицит, зато ожидание продолжения “вальса этикеток” только спровоцирует накопление запасов впрок, то есть сделает спрос на дефицит ажиотажным. Продолжится и обособление регионов со всеми негативными последствиями для межреспубликанских и межрегиональных связей».

Тем временем российские лидеры требовали передать им все средства, предназначенные на финансирование социальной сферы РСФСР. И экономическая группа Президиума Совмина готова была это сделать и даже предложила отдать коллегам эту головную боль. Например, дотации на мясо, молоко, хлеб и т. д.

Щербаков В. В.: «Меня уже в это время назначили исполнять обязанности А. П. Биюковой вице-премьером с сохранением в должности председателя Госкомтруда СССР. Головная боль работы с планово-убыточными предприятиями и бесконечные взбрыкивания российского правительства по любому поводу не давали нормально системно работать. Мы все устали от такой обстановки. Говорю Валентину Павлову: “Давай отдадим республикам, причём всем республикам, весь бюджет на дотации, можно даже увеличить его, чтобы забрали эту головную боль. На месте пусть решают, как вести социальную политику, что и как дотировать, от каких решений отказаться и не дотировать. И тогда, если на Украине или Юге России кормят скотину хлебом, пусть сжирают свой собственный областной или республиканский бюджет, а не союзный, через который распределяют свои расходы на бюджеты других 14 республик.

Абсурд, но получается, что Правительство СССР хлеб, масло и молоко для населения Средней Азии дотирует много меньше, чем корм для скота на Украине. Даже в расчёте на одну голову человека и коровы. Кому и для чего нужна такая социальная политика, кто её утвердил? Зачем нам, правительству, это всё нужно?”

Павлов отвечает: “Да, так нам было бы проще, но только, если сейчас им это отдать, то через очень короткое время Правительство Союза им вообще не будет нужно. Что собой будет представлять союзный центр? Сегодня им отдали все дотации, завтра союзную промышленность и недра, послезавтра – МВД и КГБ, а потом армию, прокуратуру, суды… Если уж пойдём по пути децентрализации, то потом на этом центробежном пути уже не остановиться. Ещё ни одной стране мира не удалось устоять при таких процессах. Джина из бутылки выпускать нельзя. Поэтому надо искать другие способы, не такие”. Но тем не менее…»

В результате союзный кабинет подготовил и начал реализовывать новую систему межбюджетных отношений, практически переводя все республики на полный хозрасчёт, как это тогда называлось, и жёстко «держа оборону».

Щербаков В. В.: «На все попытки “выбить” дотации на социалку отвечали однозначно: “Сначала нужно пожить за свой счёт, сколько заработаете – столько и потратите”. Плюс мы резко сократили дефицит союзного бюджета, передав часть расходов и доходов на уровень республик, сократили бюджетные расходы на союзный аппарат управления сразу процентов на 25–30. Отрезали дотации даже ЦК КПСС. При всём стремлении новоявленных республиканских удельных князей к самостоятельности и суверенитету отрываться от материнской груди союзного бюджета они не спешили.

На уровне российского правительства советских министров своей политической линией сильно раздражали всего 2–3 человека. Причём, все они были, как ни странно, из ЦК КПСС, типа министра финансов РСФСР, а до этого – старшего экономиста Главного валютно-экономического управления Госбанка СССР Бориса Фёдорова. Все остальные прекрасно понимали друг друга, но ни одна сторона в раскалённой политической обстановке не могла решить ни одного вопроса».

Раньше Россия финансировала самостоятельно только ЖКХ, местную промышленность, дороги… Субсидии же, прежде всего на пищевые продукты, строительные материалы шли из союзного бюджета напрямую. Это были огромные средства. Дотации на мясо, хлеб, сахар, на детскую одежду и тому подобные расходы составляли почти 20 % бюджета.

Щербаков В. И.: «Российские лидеры заявили, что будут перечислять нам только на функции, которые передадут Центру и столько, сколько сочтут целесообразным. Тогда мы и реализовали обсуждавшуюся идею. Решили: вот пусть сами и разбираются с дотациями, раз нам за это средства не переводят, деньги остаются в республике – пусть занимаются дотациями, возьмут на себя эти расходы и ведут самостоятельную социальную политику».

На уровне Правительств СССР и РСФСР были проведены соответствующие переговоры, было подготовлено постановление по методологии решения межбюджетных отношений.

Тем временем надо было сводить союзный бюджет, выходить на Верховный Совет. Но сделать это не удавалось, т. к. Россия не могла ничего представить союзным Госплану и Минфину. Аналогичная ситуация была ещё с несколькими республиками, прежде всего, с Украиной и Прибалтикой.

Щербаков В. И.: «Киев требовал отдать, в первую очередь, все финансовые ресурсы на восстановление после ликвидации последствий чернобыльской аварии. Аргументировали тем, что станция была частью советского, а не украинского народнохозяйственного комплекса. Им отвечали, что там работали их граждане и республиканский атомнадзор. Судом было установлено, что авария произошла из-за ошибок персонала, а не по причине технического сбоя. Все, нахмурив лбы, произносили правильные слова, но суть была проста: ни у них, ни у нас не было требуемых средств на очистку территории и восстановления нормальной жизни пострадавших жителей. Кстати, проживающих не только на территории Украинской ССР, но и в Белорусси, пострадавшей больше, да и Россию зацепило прилично.

Также они хотели получить средства под шахтёров. Им отвечали, что стоимость добываемого угля покупатели оплачивают, дальше крутитесь сами”.

Одновременно возник вопрос о поставках мяса из Украины в общесоюзный фонд. Коллеги хотели сократить согласованные размеры поставок. На это союзное руководство пригрозило сокращением поставок в республику фуражного зерна, на котором там выращивали скот. Причём, его Советский Союз импортировал. Украина же специализировалась на выращивании зерна 1 и 2-го классов.

Отказываться от получаемых дотаций или сокращать их размер украинские власти не хотели, мы же готовы были оставить дотации только на тот хлеб, что потребляли люди. А так как мясо с Украины не хотели поставлять по твёрдым ценам, претендовать на получение зерна по согласованным условиям тоже не могли, тем более что мясо уже можно было продавать на рынках по договорным ценам.

Республики же Прибалтики готовы были с союзным правительством подписать лишь межправительственное соглашение. На это им отвечали, что, пока они союзные республики, этого не будет. Не хотите подписывать, не надо, но тогда не получите из союзного бюджета ожидаемые средства. А подсчитано уже всё было честно, без всяких фокусов, методологии мы не меняли. Люди в руководстве Прибалтики были не глупые, знавшие, что их республики дотационные, поэтому реально отделяться что-то они не спешили.

Но политическая буча продолжалась. Пришлось вновь сказать Горбачёву, затеявшему эту “демократию”, что надо что-то решать».

По всем вопросам возникали тупики, и их количество всё увеличивалось. Союзное правительство медленно, но верно втягивалось в патовую ситуацию.

Ещё как председатель Госкомтруда Щербаков уже не в первый раз обсуждал со своим российским коллегой А. Казначеевым (кстати, при Горбачёве работавшем секретарём Ставропольского обкома КПСС), например, вопрос персональных пенсий. Повторял ему все нюансы этой проблемы, убеждал, что Ельцин был неправ, когда неожиданно отменил все преференции. Объяснял, что в число персональных пенсионеров входят не только ветераны партийно-советского аппарата, но и заслуженные актёры, режиссёры, загранработники, Герои Советского Союза, Герои Соцтруда, ветераны войны. Казалось бы, не очень большой вопрос. Только вот союзных структур, которые выплачивали бы персональные пенсии по всему СССР, уже не существовало, вопрос решался на уровне республик. И не добивался результата, потому что получал ответ: «А что я могу сделать, если такое решение было принято Верховным Советом РСФСР?!» Что тут сделаешь?

Щербаков В. И.: «Спрашиваю: “А что с пенсионерами этими будем делать?” А он отвечает: “Не знаю, это твоя забота, что хочешь, то с ними и делай”. Всё предельно ясно и понятно, мы спокойно с ним разговариваем. Он ничего сделать не может, и я ничего сделать не могу!

Идти к Силаеву с этим вопросом тоже нет смысла, он скажет мне всё то же самое: “Владимир Иванович, а что я могу сделать? Верховный Совет принял закон, в котором положения по персональным пенсиям нет. Мы его вносили, в проекте было, они не приняли. Вы хотите, чтобы я пошёл туда договариваться иначе? Как я это могу сделать, когда этот вопрос обсудили и уже приняли такое решение”. Иду в ЦК КПСС, к Горбачёву. Михаил Сергеевич, естественно, рассказывает всё, что он думает по этому поводу, так сказать, в пролетарских выражениях, выслушиваю это, и спрашиваю: “А делать-то что?” В ответ получаю совет: “Ну давай, дави на них!”»

После этого Владимир Иванович идёт к Ельцину. Тот ещё был не президентом, а только председателем Верховного Совета РСФСР. Он принимает, гостя, разговаривает с ним, напоследок говорит: «Владимир Иванович, мы приняли решение. У нас не будет персональных пенсий. У нас все будут равны. Все!»

Щербаков В. И.: «Приходится вновь объяснять: «Но ведь есть же герои Советского Союза…» И вновь слышит универсальный ответ: «Мы найдём по ним решение, вы занимайтесь другими республиками, а у нас в России всё будет хорошо». И так по любым вопросам.

В начале 1991 года меня назначили первым заместителем к премьер-министру В. С. Павлову. Одновременно поручили возглавить бывший Госплан СССР в связи с переводом Ю. Д. Маслюкова на должность председателя ВПК для усиления работы Военно-промышленного комплекса.

Перед каждым утверждением бюджета требуется провести Сессию Верховного Совета. В 1991 году сделать это россияне, не могли, так как не захотели урегулировать с Правительством СССР многие экономические и финансовые вопросы, в том числе и такие болезненные, как дотации на социальные цели, продовольствие, одежду, дороги, ЖКХ и т. д.

Ответ нашего правительства был простой: «Где доходы – там и расходы. Или откажитесь от одноканальной системы поступления всех видов налогов только в ваш республиканский бюджет – или живите на свои средства, как сможете».

В преддверии сессии были собраны руководители областей и республик, входящих в РСФСР, чтобы обсудить с ними межбюджетные отношения. И. С. Силаев, понимающий, чем этот разговор может закончится, срочно заболел. Вести собрание поручили первому зампреду Совмина Ю.В. Скокову, серьёзному порядочному человеку, крупному учёному, ранее руководившему оборонным научно-промышленным объединением и начинавшему уже понимать, во что его втягивают.

На совещании выступили заместитель председателя правительства Г. А. Явлинский и министр финансов Б. Г. Фёдоров. Один рассказал, что всё будет плохо, потому что не приняли программу «500 дней», а другой – что бюджет по этой же причине не свёрстан и нужны меры политического воздействия на антироссийское правительство Павлова. Их сразу засыпали вопросами: где дотации на детское питание, на мясо, на хлеб, на газ, на какие средства будем содержать дороги, ЖКХ, закупать топливо на отопление и т. д. и т. д.

Щербаков В. И.: «Разгорелся гигантский скандал. Выступил Явлинский, пожаловавшийся, что союзное правительство не поддерживает программу “500 дней”, якобы из-за этого российские власти не могут договориться с союзными. На это все сидящие в зале председатели областных и региональных исполкомов буквально заорали, что их не интересует его программа, люди собрались, чтобы обсудить бюджет, а не политику. Стали требовать ответы: будут ли с 1 января выплачиваться детские пособия? Останавливать ли работу хлебозаводов, мясокомбинатов, лёгкой промышленности и макаронных фабрик? Как жить дальше?!

В перерыве собрания Скоков прибежал к нам в дом правительства. Мы как раз с Маслюковым и рядом других руководителей экономического блока у Павлова обсуждали сложившуюся ситуацию. Я отвечал за социальные пособия, дотации на потребление, за перетоки продовольствия и формирование резервного фонда продовольствия, за материальный баланс отвечал Госснаб.

На просьбу о помощи Валентин Сергеевич ответил коллеге: “Юрий Владимирович, из уважения к тебе мы можем повторить, что делаем только то, что постановил ваш Верховный Совет, что написал ваш президент и запросил ваш премьер! Права на финансирование социальной политики вам передали точно в соответствии с законом РСФСР и запросом российского правительства. Да, ты прав абсолютно, средств на исполнение этих функций вам не передали, но где союзное правительство возьмёт средства, если российский ВС принял закон не перечислять налоги в союзный бюджет? Как ты себе это представляешь? Где мы возьмём финансовые и материальные ресурсы, если предприятия на российской территории их отдают только республиканскому правительству? Ты посмотри, что у вас получилось в результате: предприятия не платят ни нам, ни вам. Ресурсы не отдают ни нам, ни вам. Ну, военно-промышленный комплекс мы ещё держим в руках, так сказать, жёстко. Там ещё советская дисциплина. А с остальными вообще ничего невозможно сделать!

Так зачем ты прибежал к нам? Мы чем тебе можем помочь? Если хочешь развернуть ситуацию, иди к своим министрам, депутатам, президенту – поменяйте законы, постановления и указы, принятые ими. Или всем кранты – и вам, и нам. Вы должны понимать последствия своих действий”.

Действительно, получалось глупо – Ельцин нам объявляет бойкот, что мы не выполняем законы России. Как только мы делаем то, что он требует, прибегает руководитель российского правительства и кричит: “Караул!”

Скоков попытался сагитировать нас выступить на совещании и объяснить руководству российских областей и республик нашу позицию. Мы спросили, а зачем это нужно? Если мы на совещании скажем всё то, что говорили ему, это будет воспринято, как призыв к перевороту.

Утром, в 8 часов, по словам Скокова, все собрались вновь, проходит полчаса, а докладчика Фёдорова нет! Позже выяснилось, что Борис накануне 20-часовым вечерним самолётом (прямо из зала совещания поехал в аэропорт, даже домой не заехал за чистым бельём и зубной щёткой, а загранпаспорт у него, видимо, на всякий случай всегда в кармане кармане лежал) улетел в Лондон, читать лекцию в Европейском банке реконструкции и развития. Вытащили на трибуну Явлинского, начали его вопросами перекладывать с руки на руку. Он, как мог, поотбивался, а вечером сел на самолёт и тоже покинул страну. Через три дня оба прислали письма, что в связи с тем, что им объявлен союзным правительством бойкот, сорвавший всю работу, они подают в отставку.

Письма Фёдорова и Явлинского были, как нам сказали, написаны в советском посольстве в Лондоне и заверены послом. Ребята уже готовились в исторические фигуры.

Дня три или четыре никто не понимал, что делать. Бюджета не было. На сессии выступил кто-то из российского руководства и объявил, что они из-за происков союзного руководства не могут сверстать бюджет. Из-за этого лучшие люди подают в отставку. Таким образом, был спровоцирован скандал, в котором виновником было объявлено союзное правительство».

А через день, 31 октября 1990 года, Ельцин выступает на Сессии Верховного Совета РСФСР с речью, в которой объясняет отставку двух ключевых фигур экономического блока своего правительства тем, что не принята программа «500 дней», и, забраковав её, советское правительство устроило полный развал российской экономики.

В результате на сессии было решено, что медлить с выбором путей преобразований больше нельзя и следует немедленно начать реализацию республиканской программы стабилизации экономики и перехода к рынку. Председатель Совета министров России И. С. Силаев в своём выступления напомнил, что ещё 9 октября ВС поручил правительству перейти «к рыночным отношениям с 1 ноября текущего года, то есть с завтрашнего дня».

Вооружившись Декларацией о суверенитете, Верховный Совет РСФСР под председательством Бориса Ельцина 31 октября 1990 года принимает закон об обеспечении экономической основы этого суверенитета. До принятия собственных законодательных актов Российской Федерации о собственности, приватизации и заключения нового Союзного договора в нём объявлялись не подлежащими исполнению любые акты органов государственной власти и управления СССР, связанные с изъятием материальных, финансовых, валютных и денежных ценностей и другого имущества.

Собственность РСФСР была распространена фактически на все объекты, расположенные на её территории и ранее принадлежавшие СССР. Уже Союзу это имущество могло передаваться только в управление на условиях и в порядке, определяемых законами РСФСР и Союзным договором. Помимо того, Российская Федерация закрепляла за собой долю в золотом запасе, алмазном и валютном фондах СССР.

Одновременно СМИ объявили о начале действия программы «500 дней». Однако всем было ясно, что эта программа уже не могла быть воплощена в жизнь в том виде, в каком она была представлена Президенту СССР, председателю Верховного Совета РСФСР и одобрена парламентом России.

Однако сигнала к началу работы не было. Вот что рассказывает по этому поводу бывший тогда председателем Совета Республики Верховного Совета РСФСР В. Б. Исаков.

Исаков В. Б.: «Поняв, что период “раскачки”затягивается, мы с А А Вешняковым решили проявить инициативу – созвать от имени палаты координационное заседание по вопросам разработки пакета законодательных актов об экономической реформе. Оценив необходимость и своевременность этого совещания, Б. Ельцин взял его подготовку под свой контроль и лично председательствовал на первом заседании, где утвердили состав рабочей группы, перечень первоочередных законодательных актов и сроки их представления. Председателем рабочей группы по предложению Б. Ельцина был назначен Р. Хасбулатов.

К сожалению, споро начавшаяся работа вскоре остановилась. Хасбулатов собрал рабочую группу два или три раза, затем начались его отлучки, командировки и группа перестала собираться. Попытку провести заседание в его отсутствие он категорически и в резкой форме пресёк, расценив как покушение на его личный авторитет. В результате график подготовки документов был сорван, некоторые их них не приняты и по сию пору, другие (как, например, закон о предприятиях и предпринимательской деятельности) получились слабыми, с большим количеством юридических дефектов. Меня не оставляет ощущение, что программа “500 дней” была провалена не по вине “преступного Центра”, а прежде всего по нашей собственной вине. Возьмись мы за неё дружно, по-деловому, судьба этой программы могла быть иной.

Последнюю точку в программе “500 дней” поставила… Нина Андреева. В одном из интервью она заявила, что рада этой программе, поскольку Б. Ельцин сам назначил в ней срок своего пребывания у власти. Действительно, точная по срокам и конкретная по результатам программа наглядно высвечивала всеобщее разгильдяйство и неумение российского руководства что-либо практически организовать. Учуяв политическую опасность, Ельцин решил от этой программы освободиться, свалив всю вину на “неконструктивную позицию Центра”. “500 дней” были похоронены и забыты»[159].

Жёсткая позиция российских властей немедленно начать реализацию программы Шаталина – Явлинского вызвало «веерный отказ» практически всех её авторов от участия в этой работе. Первым сжёг за собой мосты Явлинский. Ещё 17 октября, выступая в Верховном Совете РСФСР, Григорий Алексеевич огорошил депутатов сообщением, что «поддержанная вами программа перехода к рынку как взаимосвязанный комплекс мер по выходу из кризиса в течение полутора лет, или 500 дней, не может быть реализована… потому что на сегодняшний день отсутствуют условия её воплощения в жизнь». Экономическую реформу такой глубины и масштаба, говорил он, можно осуществить только при наличии «честного политического союза Горбачёва и Ельцина, ибо «важнейшие меры по финансовой стабилизации… ни одна республика сама провести не может».

В этот момент Б. Н. Ельцин фактически изгнал Явлинского из своей команды.

Григорий Алексеевич, видимо, уже имел важную информацию о намерениях Ельцина. Впоследствии (19 июля 2002 года) он рассказал в интервью В. Л. Шейнису следующее: «Ельцин в разговоре с влиятельным американским сенатором Доулом спросил, опасна ли для его политического будущего реализация программы “500 дней”. Доул ответил утвердительно, и тогда Ельцин сказал: раз так, я повременю с её выполнением – у меня весной выборы».

Как вспоминает народный депутат В. Л. Шейнис: «Явлинский в конце концов заявил: “Поскольку считаю себя одним из основных авторов программы, которая хотя и была принята, но не реализована, в том числе и в результате решений, принятых правительством, в котором я состою, прошу ВС РСФСР принять мою отставку”, – завершил он и, поблагодарив за внимание, сошёл с трибуны. “Спасибо. Да-а”, – откликнулся на смятение в зале председательствовавший Хасбулатов»[160].

Есть своё оправдание и у российского министра финансов. Б. Г. Фёдоров заявил о своей отставке во время «бюджетного конфликта», выразив несогласие с бюджетом, принятым парламентом. Он написал заявление о своей отставке и отправил его с курьером в Белый дом. В нём говорилось:

«Председателю Совета министров РСФСР тов. Силаеву И. С. В соответствии с имеющимися у Вас полномочиями прошу принять мою отставку с поста министра финансов РСФСР в связи с несогласием с общей линией Правительства РСФСР. 26 декабря 1990 г. Фёдоров Б. Г.»

Фёдоров Б. Г.: «Моё терпение лопнуло при обсуждении проекта бюджета РСФСР на 1991 год. Верховный Совет РСФСР в лице бюджетного комитета (Ю. Воронин, В. Соколов, А. Починок) и наше российское правительство реформаторов требовали разработки бюджета РСФСР на принципах взносов в бюджет Союза. Мои принципы этого не позволяли, поскольку по существу шла подготовка к развалу Союза вместо его реформирования.

Я спросил: “Скажите: мы в Советском Союзе или нет? Если нет, то можно перейти на взносы. Если да, то должна быть нормальная налоговая система. Со вторым я согласен, в случае первого решения – нет”. Мне отвечали: “Мы в Союзе, но бюджет надо делать так, как будто мы находимся вне его”. Это говорили нынешние яростные борцы за Советский Союз, в том числе коммунисты.

Я стал горячиться и намекать, что в своей бюджетной речи публично скажу всё, что думаю по этому и другим поводам. Кроме того, я пытался подходить к бюджету с точки зрения рыночной экономики, а все, в том числе в Минфине России, хотели делать так, как умели. Нестыковка наших подходов была налицо. Напряжение непрерывно возрастало, и все они, очевидно, перестали мне доверять. Полагаю, что Ю. Воронин проворно бегал докладывать И. Силаеву.

За день до рассмотрения бюджета мне поздно вечером вдруг звонит И. Силаев и начинает уговаривать передать право выступления по бюджету на Верховном Совете моему первому заместителю И. Лазареву, который всё более старательно втирался в доверие к И. Силаеву и Ю. Скокову.

И. Силаев додумался даже сказать, что у меня “плохо с речью, и будет трудно выступать”. Я никогда этого не забуду. Я ответил, что назначать выступающего по бюджету – его законное право, но и у меня остаётся право принять своё решение»[161].

Позже он скажет ещё более жёстко.

Фёдоров Б. Г.: «Мои оппоненты активно интриговали, пытаясь заставить меня конфликтовать с союзным Минфином. Особенно вопрос обострился при подготовке государственного бюджета 1991 года. Российские руководители хотели прекратить все отчисления в союзный бюджет! Но это было абсурдное решение! Функций оборонных у нас не было, не занимались мы тогда безопасностью и внешней торговлей, союзный министр финансов Валентин Павлов мне даже компьютеры покупал. У нас были нормальные отношения – Союз ещё никто не отменял!

Даже я, никогда не претендовавший на звание крупного специалиста в бюджетной сфере, понимал, что меня заставляют принять документ, разваливающий СССР. Я политикой заниматься не хотел – мне это не было нужно. И тогда Верховному Совету и председателю правительства я выдвинул ультиматум: определиться, как делать бюджет – в рамках Союза или автономно»[162].

Однако окончательно покинул министерство Б. Г. Фёдоров только 28 декабря 1990 года.

Щербаков В. И.: «Горбачёв поручил нам вернуть бюджет в первоначальное состояние. Мы возмутились: ведь россияне выпустили свои указующие документы, мы их приняли, в соответствии с ними подготовили свои, т. е. сделали, как просили коллеги. Если мы пойдём на уступки, то остальные 14 республик нам завтра же пришлют свои претензии к бюджету. В результате Советский Союз просто развалится!»

17 ноября после обстоятельных разговоров с М. С. Горбачёвым высказал окончательное намерение выйти из состава правительства и вернуться на работу в Институт экономики АН СССР Л. И. Абалкин. Он встретил полное понимание с нашей стороны.

В своей книге «Неиспользованный шанс: полтора года в правительстве», написанной по горячим следам (Предисловие к книге автор датирует июлем 1991 года) Леонид Иванович пишет: «Осмысливая пройденный путь, я подтверждаю, что шанс действительно был. Если бы его удалось использовать, мы жили бы сегодня совсем по-другому, не испытывая тех страданий и того горя, которые выпали на долю народа» [163].

20 ноября Явлинский подтвердил своё решение об отставке в комитете Верховного Совета РСФСР по экономической реформе, а через день – на пленарном заседании ВС.

Объясняя причину изменения позиции Горбачёва, сознательно склоняющегося к их радикальной программе перехода к рынку, Григорий Алексеевич ответил главному редактору газеты «Московские новости» Е.В. Яковлеву: «Горбачёв не раз убеждался в пользе политических компромиссов. Но в экономике так поступать нельзя. А ему, видимо, показалось, что можно. Понимаю, на него оказывали огромное давление – это отдельный разговор. Но знаете, что мне обидно? Скажи он: не могу пойти на то или на другое, давайте вместе подумаем, как быть, и мы бы наверняка нашли решение. Но он пренебрёг этим, решил, что по-своему развяжет узлы. А они ещё больше затянулись»[164].

Возможно, это так и было, но приближался Новый год, а у Советского Союза впервые не было нового бюджета.

Щербаков В. И.: «А споры продолжались, разработать единую интегрированную программу перехода к рынку, сбалансированную и взаимоувязанную, не получалось. Мы, со своей стороны, подготовили-таки документ, обрисовывавший основные шаги: что надо сделать, в какой последовательности и с каким предполагаемым результатом. Это сегодня я смотрю и нахожу там ряд дыр, которые мы просто не предвидели, не понимали тогда последствия, которые может иметь тот или иной процесс, ведь мы были такие же советские люди, производное той эпохи, той системы координат, нам и в голову не приходило, что хороший, правильный закон можно вывернуть совсем в другую сторону, и найдутся люди, которые именно это и сделают. Но и эту программу нам всю пообкорнали: ЦК КПСС вырезал повышение цен, Верховный Совет вслед за повышением цен выбросил ещё что-то. В результате программа стала вообще лоскутной, и правительство отказалось её выполнять.

Ведь если сохранить бесконечные дотации, ломающие экономические законы, превращающие реальность в кривое зеркало, то такая, с позволения сказать, программа ничего не выправит и не улучшит, а приведёт к прямо противоположному. Если разрешали кооперативам и прочим “хозяйствующим субъектам” хлеб покупать по субсидированной цене, а продавать по рыночной, мы останемся и без хлеба, и без денег. То же самое с мясом, маслом, молоком, рыбой, водкой, пивом – что ни возьми, всё дотировалось, искусственно делалось социально дешёвым под тот уровень зарплат и пенсий, которые платили в СССР. Теперь, когда удалось доказать необходимость и выгодность поднятия стоимости рабочей силы, формирования рынка труда как мерила этой стоимости, доходы населения увеличили, разрешив платить больше, количество товаров уменьшилось, но государство продолжало всё субсидировать и при этом разрешало эти же товары перепродавать по рыночным ценам. То есть делало ровно обратное тому, что предлагалось, а все встречные шаги по нормализации из программы были уже изъяты. Вот тогда наше правительство и сказало “нет”».

Тем временем 24 декабря 1990 года Борис Ельцин, на тот момент ещё не президент, а председатель Верховного Совета РСФСР, подписал и ввёл в действие российский закон о собственности в республике, а на следующий день и закон о предприятиях и предпринимательской деятельности.

Вместо сотрудничества в деле совершенствования законодательства, создания юридической базы для строительства нового хозяйственного механизма и новых экономических отношений, депутаты двух парламентов – союзного и российского – россияне затеяли соревнование за передел государственной собственности Советского Союза, стремясь опередить друг друга в создании нормативной базы для нарезания большого государственного пирога и передачи его в частные руки.

Щербаков В. И.: «Честно говоря, такое сотрудничество было возможно лишь теоретически, если ретроспективно и без эмоций взирать из сегодняшнего дня на события 1991 года. На самом деле друг другу противостояли две принципиально разные концепции. Во-первых, союзные реформаторы считали необходимым на переходный период смешанной экономики сохранить под контролем Центра жизненно важные и военные предприятия союзного значения, стимулируя в первую очередь переход в частные руки средних и малых предприятий бизнеса, ориентированных на удовлетворение потребительского спроса. Во-вторых, мы предлагали проводить приватизацию средних и больших предприятий только через инвестиционные торги и конкурсы. Покупатель должен представить программу развития, обеспеченную новыми технологиями, оборудованием, продуктовой линейкой, маркетингом и деньгами на инвестиции. Это могло дать сильный толчок развитию промышленности и сельского хозяйства, хотя затягивало приватизацию во времени. В то же время наши российские оппоненты имели абсолютно противоположные цели – торопились уничтожить госсектор просто как класс, как явление реальности (“Карфаген должен быть разрушен”), заодно поставив под свою юрисдикцию все предприятия на территории республики».

Серьёзным юридическим препятствием на этом пути выступала Конституция СССР, однозначно провозглашавшая приоритет союзного законодательства над законодательством республик. Мог бы им стать и Закон «Об обеспечении действия законов и иных актов законодательства Союза ССР», принятый 24 октября 1990 года, объявлявший акты органов государственной власти и управления СССР обязательными для исполнения, а законы СССР – имеющими верховенство над законами республик, не могущими становиться предметом договорённостей между ними или между ними и Центром, обставляться ограничениями и какими-либо условиями к применению.

Однако в тот же день, 24 октября, Верховный Совет РСФСР принял Закон «О действии актов органов Союза ССР на территории РСФСР», где записал прямо противоположное: непосредственно на территории республики действуют лишь законы и акты СССР, которые республика согласилась передать Центру в соответствии с декларацией о суверенитете. По всем другим республиканский Совет министров получал полномочия приостанавливать действия, если посчитает, что они нарушают суверенитет Российской Федерации.

В этих условиях 26 декабря 1990 года российский парламент принял Закон «О бюджетной системе РСФСР на 1991 год», которым установилась сумма перечислений в союзный бюджет в размере 23,4 млрд рублей, что было на 119 млрд меньше, чем в 1990 году. Россия фактически отказалась от финансового участия в большинстве союзных программ и мероприятий, что дало наблюдателям повод оценить принятый закон как акт скорее политический, чем экономический.

Подготовкой бюджета руководил первый заместитель министра И.Н. Лазарев. Он же выступал перед парламентариями с докладом о проекте бюджета.

На следующий день после принятия российского закона, 27 декабря, Верховный Совет России был обвинён союзными коллегами и лично М. С. Горбачёвым в сепаратизме (хотя тогда применялись другие эпитеты). В тот же день был подготовлен проект президентского указа, приостанавливающего решение российского парламента относительно формирования бюджетной системы до принятия союзного бюджета.

Министр финансов СССР В. С. Павлов заявил, что позиция, занятая руководством РСФСР, срывает все союзные программы. По словам Президента СССР М. С. Горбачёва, действия российского руководства фактически разваливают страну, и они «должны быть решительно отвергнуты съездом и народом».

Павлов В. С.: «Серьёзному человеку в это трудно поверить. Ума не приложу, как можно было людям, ничего не смыслившим в бюджетной росписи, не умевшим читать главный финансовый документ страны, поручать ответственнейшее дело подготовки “рыночного перехода”? Это поистине были какие-то революционные “матросы”, без навыков и умения, но нагло и напористо взявшиеся за очередную переделку Отечества»[165].

Б. Н. Ельцин остался над схваткой, на следующий день после принятия бюджетного закона он улетел в Якутию. Оставшимся Р. И. Хасбулатову и И. С. Силаеву он поручил стоять до конца за принятый Россией документ.

Таким образом, к новому, 1991, году бюджет Советского Союза впервые не был принят.

Горбачёв наглядно увидел, что это только начало, его ждёт в дальнейшем ещё более жёсткое противостояние. Он должен был понять, что продемонстрирован только первый день программы «500 дней», впереди первого советского президента ждали ещё 499. В это время следовало передать российскому правительству производство ракет, танков и другого вооружения.

Щербаков В. И.: «Многие республики уже хотели, чтобы союзный Центр занимался только политикой и то в меру предоставленной компетенции. То есть политическое решение начать с кем-то войну, по их мнению, Центр мог принять, но отдать приказ по армии – нет. Для это потребовались бы согласования со всеми другими президентами, на территории которых находились войска. Впрочем, как это теоретически сделать, было непонятно.

Бюджет был принят согласно нашим предложениям. Россия с Украиной так нам ничего и не дали. Мы не получали от них даже те деньги, о которых предварительно договаривались, поэтому финансировали не все программы, что они ожидали.

Вот тогда и возник клич, о том, что всех перешедших в российскую юрисдикцию было обещано освободить от налогов.

Нам ничего не оставалось, как разгонять эмиссию и продавать золото. Правительству РСФСР закрывать дыру в бюджете также было нечем, и оно пошло ещё на одну грандиозную авантюру на сумму более 140 млрд рублей – операцию с чеками “Урожай-90”».