В конце 1989-го и в 1990 году бремя забастовок стало серьёзным испытанием для Правительства СССР. Фактически союзный Совмин был вынужден взять на себя ответственность за все экономические провалы республиканских министерств и ведомств, за произвол и попустительство местных партийных и советских органов власти.

Вместо того чтобы заниматься неотложными вопросами реформирования экономики в период нарастающего общеэкономического кризиса союзному руководству приходилось решать сиюминутные задачи и буквально «в ручном режиме» снимать социально-экономические конфликты регионального уровня. Готовились многочисленные протоколы о согласованных мерах, премьер-министр, его заместители, министры занимались определением уровня повышения зарплат шахтёров, непосредственно занятых на подземных работах, участвовали в организации перевыборов директоров шахт и тому подобными важными, но всё-таки мелочами.

Правительство Н.И. Рыжкова не могло справиться с лавиной нарастающих социально-экономических проблем, тем более на фоне стремительного развала существующей системы управления.

Щербаков В. И.: «Следует сказать, что об этих поездках у меня осталось меньше воспоминаний, т. к. я стал ездить в шахтёрские регионы с большим начальством. А значит, главный груз ответственности лежал уже не на мне».

Осенью 1989 года вновь забастовала Печора. 1 ноября во всех трудовых коллективах шахт объединения «Воркутауголь» прошли митинги, на которых анализировался ход выполнения Постановления № 608 Совета министров СССР и принятых к исполнению требований шахтёров. Тогда впервые были в основном выдвинуты и политические требования.

В Воркуту 6 ноября прибыли председатель Совмина Н.И. Рыжков, с ним 6 союзных министров, в том числе угольной промышленности – М.И. Щадов и председатель Госкомтруда В. И. Щербаков.

Щербаков В. И.: «Осенью 1989 года мне сделали тяжёлую операцию, всего располосовали от груди и до “много ниже пояса”, и я уже третий день отлёживался в палате реанимации. Ещё не успел из неё перебраться в обычную палату, раздался звонок Рыжкова: “Чего это ты там разлёгся, молодой ещё, тебе, как медному чайнику, ещё работать и работать. Можешь лететь?” Я ответил: “Если надо, конечно, поеду”. После чего получил ценное указание: “Ну, тогда, завтра в 7 утра из Внуково-3 вылетаем!”

Меня медсёстры посильнее замотали бинтами и под подписку о личной ответственности отпустили из ЦКБ (кремлевской больницы). Что произойдёт дальше, я себе даже представить не мог!

В поездку отправилось пять или шесть министров СССР. Долетели мы до Салехарда, взяли на борт президента Республики Коми и местного генерала КГБ, потом в Воркуту. Из аэропорта сразу отправились на шахту “Первомайская”, а после неё на знаменитую возглавляющую все забастовки “Воргашорскую”. Там спустились в шахту, проехали на вагонетках до лавы, что сделать в Донецке было невозможно. Штреки северных шахт – это просто Ленинградский проспект Москвы, по сравнению с донецкими шахтами. Поговорили с людьми. Нормально, спокойно.

После этого отправились в сам город Воркуту, где в Доме культуры была запланирована встреча с представителями всех шахт.

Колонну на пути сопровождала гаишная машина с мигалками, мы ехали на автобусе ЛИАЗ, за нами следовало несколько машин местных руководителей и много машин прессы. В этом регионе уже была зима с большим снежным покровом, и дорога представляла собой снежный жёлоб, похожий на трассу для бобслея со снежными стенами высотой около полутора-двух метров.

Неожиданно началась сильная метель, и мы перестали что-либо видеть, в том числе машину ГАИ, идущую впереди. Пришлось остановиться. При этом автобус стало быстро заносить снегом. В начале случившееся мы не воспринимали серьёзно, но, когда кому-то приспичило выйти “на воздух” и не смогли открыть заваленную снегом дверь, стало не до шуток. Навалившись на дверь, её удалось только приоткрыть, за ней была плотная снежная стена. Выяснилось, что нас просто завалило снегом, мы полностью заживо “погребены”!

У ЛИАЗа был верхний люк, его тоже попытались открыть, выяснилось, что сверху был тоже большой слой снега. Замуровали!

В Москве в те дни была неплохая и достаточно тёплая погода, Рыжков сказал: “На один день. Утром – туда, вечером – назад”. В Москве ещё тепло и все, включая Рыжкова, отправились в командировку в демисезонных пальто, большинство в ботинках на тонкой подошве. Страна большая, а министры это и в голову не взяли!

В автобусе вместе с ними были Юрий Спиридонов, тогда 1-й секретарь Коми республиканского комитета партии, и местный руководитель КГБ. Генерал первый понял, что ему грозит за такую “диверсию” и стал пытаться с помощью своей рации связаться с “большой землёй”. Это удалось сделать, просунув антенну через верхний люк автобуса. К слову, связаться удалось с Воркутой, но не с пограничниками.

Тем не менее найти никак не могли – стало темно и дороги уже не было видно, т. к. замело даже телеграфные столбы, стоящие вдоль неё.

Сразу была поставлена задача – не замёрзнуть. Для её выполнения были выложены неприкосновенные запасы – у меня и М. И. Щадова оказались в кейсе по бутылке водки, министр путей сообщения СССР Н. С. Конарев был самым опытным и выставил две бутылки. Остальные министры, как их тут же обозвали “халявники из электриков и финансистов”, запасов не имели. Особенно досталось министру лесной промышленности: “Ну ты-то из лесников. Кто же в лес без бутылки ходит?” Закуски не было, у кого-то нашлась шоколадка, и в снежном плену, под одну на всех шоколадку наш запас был исчерпан быстро.

Тем временем кончился бензин, в автобусе стало совсем холодно, потолок и пол от начальственного, не совсем трезвого дыхания покрылись сантиметровой ледовой коркой. Тому, кто в тонких ботинках, совсем не сладко! Стали сначала тихо, а потом в голос теребить личного врача Рыжкова, чтобы поделился своим запасом спирта для инъекций. Однако тот не сдавался. Пришлось вмешаться Николаю Ивановичу, в результате и медицинский спирт пошёл в дело.

В конце концов нам повезло, на пограничной заставе поймали сигнал рации генерала, в тот момент там было несколько БТРов. (Обычно, у пограничников на заставах их в то время не было.) БТРы и отправили на наш розыск.

Поисковая группа предположила, где мы можем находиться (соответствующих спутников, напомню, тогда не было), и стала утюжить этот район. И вот мы почувствовали, что по крыше нашего автобуса прошёл БТР. Судя по всему, и военные это услышали.

На первой боевой машине уехал Н. И. Рыжков с охраной. Когда кто-то хотел рыпнуться и покинуть автобус вместе с ним, телохранители его решительно остановили, став стеной у люка (а это был единственный выход), отгородившись от остальных “скрипками” (чемоданчиками со складными автоматами). Всем сразу стало всё ясно. После этого премьер, не дожидаясь коллег, отправился на встречу.

Следующий БТР предназначался для нас. Машина не была предусмотрена для прогулок штатских, поэтому всех оставшихся ВИПов вытаскивали за руки через верхний люк автобуса и накидали в БТР, чуть ли не вповалку. То ли, когда меня вытаскивали через люк автобуса, то ли когда лежали друг на друге в БТР, у меня разошлись свежие послеоперационные швы… Потом часто приходилось вспоминать эту поездку. Сейчас рассказываю со смехом, а тогда было не до него.

В тот день, кстати, на той же дороге погибло несколько человек, замёрзших в машинах… их откопали через три дня».

После шестичасового снежного плена министрам удалось достичь центра Воркуты и прибыть на встречу с шахтёрским активом. Чтобы преодолеть эту 25-километровую дистанцию в обычное время требуется полчаса.

Щербаков В. И.: «Всё это не стало поводом для окончания рабочего дня. Приключения приключениями, а совещание никто не отменял».

В Москве испытавшие приключение члены комиссии докладывали о положении дел на Политбюро. Вопрос «О мерах в связи с забастовками шахтёров в Воркуте» рассматривали уже 9 ноября.

Докладчик (им был Н.И. Рыжков) заявил, что шахтёрам уже подняли зарплату до 1600 рублей. Но это не помогло. Горбачёв на это ответил: «Это проба сил. И надо выдержать и поддержать действия правительства. Соблюдать закон. Закон есть, но нет механизма его исполнения, который бы определял, что делать, если забастовщики не подчиняются закону, и что делать, чтобы в Череповце коксовые печи не погасли. Надо, чтобы страна знала, к чему забастовка уже привела. И подавать в СМИ так: им пошли навстречу, а они зарвались, им всё нипочём»[123].

Несмотря на эти переговоры, 21 ноября шахты «Воргашорская» и «Промышленная» продолжали забастовку, хотя шахтёры были предупреждены: каждый день забастовки после суда равнозначен прогулу, за который им грозили штрафы, лишение премий, 13-й зарплаты, выслуги лет, путёвок, перенос очерёдности на получение жилья и т. д. Вплоть до увольнения с потерей льгот Крайнего Севера.

Впрочем, в Воркуте шахтёры изначально были настроены радикальнее прочих, уже августовская забастовка была отчасти направлена и против союзных органов власти.

Щербаков В. И.: «В Воркуте я тогда встретил президента Союза кооператоров СССР, академика ВАСХНИЛ В. А. Тихонова и его казначея – Ивана Кивелиди. С Владимиром Александровичем мы встречались и раньше, когда готовили Закон о кооперации, он был очень активен тогда, Тихонов в гостинице представил мне Ивана. Мы быстро нашли общий язык, предприниматель был со мной откровенен и рассказал, что они поддерживают шахтёров и привезли им деньги в мешках. Я поинтересовался: “А ментов, например, не боитесь?” Но на это Кивелиди ответил: “Но мы же свои возим. Приняли официальное решение о оказании помощи бастующим, составили список, кто и сколько сдал. Помогаем британским профсоюзам и нашим бастовать за улучшение условий жизни. Кто это может запретить?”»

17 ноября в Кремле вновь собрали представителей из всех угольных регионов. Шахтёры били кулаками по столу и требовали выполнения 608-го постановления. Председатель Совета министров СССР Н.И. Рыжков, пойдя в зал заседаний Верховного Совета страны, пошёл не в президиум, а к шахтёрам, занявшим депутатские моста.

Рыжков Н. И.: «“Да вы что, ребята, – говорил я им, – я ж его только в августе подписал. Не верите – создавайте собственную комиссию по надзору за выполнением 608-го постановления. Мне от вас скрывать нечего”. И что вы думаете? Создали! Да только рубежный 1990 год уже неумолимо наступал, уже не только шахтёры – все, кому жилось и работалось скверно, бастовать начали, а скверно в нашей стране по-своему было всем…»[124]

Несмотря на все сложности, за три месяца после выхода Постановления № 608 сделано было немало. Заместитель председателя Совета министров СССР Л. Рябев проинформировал об этом собравшихся. Нелёгкий труд шахтёров отдельными строками учли в подготовленных в Госкомтруде проектах закона о пенсиях, закона об отпусках. Шахтёрам уже была введена доплата за работу в ночное время, за переход от ствола до угольной лавы. Увеличены северные надбавки. Словом, постановление выполнялось, хотя действительно не в полном объёме.

Ключевым моментом для шахтёрского мейнстрима, исключая Воркуту, оказалась 4-я конференция рабочих комитетов Кузбасса, которая прошла 18–19 ноября 1989 года.

Щербаков В. И.: «Она была созвана в момент, когда всем стало очевидным невыполнение правительством ключевых пунктов 608-го Постановления (первая – за пределами Воркуты – связанная с этим забастовка прошла 23 октября в Кузбассе). Эта конференция изначально планировалась как политическое мероприятие, поскольку созывалась она от имени Союза трудящихся Кузбасса – политической организации, которая была создана после июльской забастовки, но после этого не выходившая на авансцену. Работа конференции транслировалась по радио на весь Кузбасс, то есть это событие фактически было уподоблено Съезду народных депутатов СССР. На конференции впервые были произнесены политические заявления, связанные не непосредственно с шахтёрскими делами, но с положением дел в стране в целом. Это было следствием понимания того, что проблемы шахтёров – результат масштабных политических ошибок и неэффективности действующей власти как таковой.

Радикальных требований (например, отставки правительства) пока не предъявлялось. Однако в выступлениях на конференции звучали слова о необходимости отказа от “сталинской модели социализма” (скорее всего, позаимствованные у либеральных историков и экономистов): на языке эпохи это означало протест против бюрократии. Вскоре после конференции в Кузбассе была проведена предупредительная забастовка, на которой наряду с экономическими требованиями выдвигались и политические: отмена 6-й статьи Конституции СССР, принятие нового Закона о выборах народных депутатов, изменение Закона о разрешении трудовых конфликтов и т. д. В ходе этой забастовки на ряде митингов было объявлено, что рабочие комитеты сохранятся до тех пор, пока будет существовать бюрократия».

Забастовки 1989 года, по оценке председателя Совмина СССР, принесли стране 800 млн рублей убытка (тех советских, когда зарплата в 200 рублей в месяц считалась хорошей, а первый взнос на двухкомнатную квартиру даже в Москве был в районе 3000 рублей). Причём, эта цифра касалась лишь угольной промышленности, в расчёт не шло, сколько продукции недодали производства, не получившие ожидаемого угля. Специалисты полагали, что истинные потери можно было смело увеличить в четыре раза.

Характерной чертой нового этапа шахтёрского движения весной 1990 года стала его политизация, связанная с кампанией выборов народных депутатов РСФСР и депутатов в региональные Советы. Шахтёрские лидеры участвовали в региональных выборах от имени Союзов трудящихся, созданных к началу 1990 года во всех шахтёрских регионах. В результате они повсеместно получали представительство в региональных советах.

Весной в Кузбассе антикоммунизм стал уже не делом единиц, как ранее.

11 июля в Кемеровской области на сутки остановились 66 шахт и угледобывающих предприятий, в Донбассе – 124, в объединении «Укрзапуголь» – 12 шахт, из 13 воркутинских шахт прекратили добычу угля 12, ровно в 12 часов, как и намечалось, прекратили работу на два часа все 26 шахт Карагандинского бассейна, из 49 шахт Ростовской области на сутки приостановили работу 29… Суточную забастовку в поддержку политических требований шахтёров Донбасса и Кузбасса начали и шахтёры производственного объединения «Севуралбокситруда» в Свердловской области, массовые митинги шахтёров прошли в городах Копейске, Коркине, Еманжелинске Челябинской области. Впервые решились на крайнюю меру протеста шахтёры Приморья. 11 июля прекратили добычу на 24 часа шахты «Центральная», «Глубокая», «Северная» в Партизанске.

Требования горняков носили отчётливо выраженный политический характер. В частности, в Новокузнецке было заявлено: «Наши требования… вызваны тревогой в связи с консолидацией реакционеров и генералитета, которая особенно ярко проявилась на учредительном съезде Компартии России и XXVIII Съезде КПСС». Сами шахтёры вряд ли бы так сформулировали свою претензию… Всюду выражалась поддержка начинаниям председателя Верховного Совета РСФСР Б.Н. Ельцина.

Павлов В. С.: «В 1990 году российские экономические лидеры не только не охладили азарт политиков, поднявших “священное знамя” борьбы с Центром и сокрушавших в этих целях единую финансово-кредитную систему страны, но более того – старательно подыгрывали им. <…> Российские власти упорно, каждодневно убеждали рабочих и руководителей предприятий: “Переходите под нашу юрисдикцию!” Этот лозунг был тогда поистине боевым кличем. Одновременно он сопровождался с обещанием манны небесной, которая посыплется на головы людей сразу же после устранения зловредного Центра. Именно с этим призывом обратился к кузбасским шахтёрам и лично Ельцин. Он клятвенно обещал горнякам, что Россия немедленно снимет все их проблемы, решение которых будто бы искусственно тормозит Центр. Более популистскую, безответственную политику трудно себе представить. <…> За так называемой проблемой Центра и России явственно просматривалось личное противоборство Горбачёва и Ельцина. Ив то время оно могло быть разрешено в пользу Ельцина иными, вовсе не разрушительными действиями. Но понять их, подсказать их Ельцину чересчур прыткое российское правительство, состоявшее в основном из временщиков, конечно же, было не в состоянии. <…> Велась борьба за общественное мнение с сугубо обывательской точки зрения – кто больше даст? Россия устанавливала заниженные налоги и принимала свой закон о пенсиях, которые оказывались чуть-чуть выше общесоюзных. Вообще говоря, это был примитивный, непозволительный для политиков государственного ранга откровенный массовый подкуп населения. За это страна неизбежно должна была впоследствии поплатиться резким падением жизненного уровня. Такие популистско-административные вторжения экономика, конечно, не прощает»[125].

Особенно активно Б. Н. Ельцин начал действовать в середине 1990 года. 23 июня он встретился с представителями рабочих комитетов Кузбасса, и договорился координировать усилия, чтобы сделать «возможными единые действия в любых экстремальных ситуациях» [126].

А в августе, в ходе визита российского президента в Новокузнецк, было подписано «Заявление о намерениях», в котором стороны обязывались поддерживать друг друга в проведении реформ.

Рабочее движение, начавшееся с заботы о содержимом шахтёрского «термозка», продолжавшееся требованиями экономической самостоятельности и регионального хозрасчёта, сместило остриё своих интересов к вопросам собственности и власти.

Ю. Н. Афанасьев, выступая на заседании Межрегиональной депутатской группы (МДГ) 23 сентября 1989 года, сообщил: «Попов и другие много работали со стачечными комитетами»[127]. “Андрею Дмитриевичу [имелся в виду Сахаров] и мне, – писал Г. X. Попов, – пришлось активно заниматься шахтёрскими делами. Я вместе с Травкиным встречался с шахтёрами Кузбасса, Андрей Дмитриевич – с шахтёрами Воркуты, Сергей Станкевич ездил в Донбасс»[128].

Далее Гавриил Харитонович сообщал, что только после того, как приехавшие в Москву шахтёры встретились с ним и Н. И. Травкиным, забастовочное движение стало приобретать политический характер[129].

Вскоре шахтёры Печорского бассейна потребовали «“передать власть Советам, землю крестьянам, фабрики рабочим”, “отменить статью в Конституции о руководящей и направляющей роли партии”»[130].

Щербаков В. И.: «В Донецк я больше не ездил. В 1990 году больше всего бывал в районах Сибири и Урала, в основном на встречах, на которых проводился контроль выполнения прежних договорённостей. Никаких чрезвычайных событий со мной там не происходило. Всё было уже гораздо проще.

На всевозможные публичные мероприятия старался не ездить, зная, что на московского гостя в этом случае повесят все проблемы».

К тому моменту выборы в советы разных уровней прошли и многие активисты движения стали депутатами. В некоторых городах, например в Кемерово, Киселёвске, Мысках, они советы возглавили. Тогда же возник многолетний конфликт между выдвинутым на пост председателя Кемеровского областного Совета народных депутатов Советом рабочих комитетов заместителем директора по экономике разреза «Черниговский» Михаилом Борисовичем Кислюком (ставшем вскоре первым губернатором Кузбасса) и поддерживаемым тогда обкомом партии начальником Кемеровской железной дороги Аманом Гумировичем Тулеевым. Выбрали ставленника КПСС. Победил он тогда не по очкам, а из-за неявки соперника, принципиально снявшего свою кандидатуру, т. к. считал, что председателя надо было выбирать с помощью всекузбасского референдума.

Щербаков В. И.: «Кислюк был толковым человеком, правда, с заносами. Но у кого их тогда не было?! Да и оселок в этом случае ты сам. Любого, кто требует больше, чем, как тебе кажется нормальным, мы воспринимаем полусумасшедшим, думая: “Ну куда он лезет? Совсем больной на голову?” Поэтому в действительности часто очень трудно оценить – человек с заносом или ты сам неумён. Если ты не готов воспринимать человека таким, как он есть, то, может быть, это не он, а ты сам ненормальный? Только с возрастом научился более спокойно относиться к любым высказываниям и действиям других людей. Совсем не обязательно быть согласным с оппонентом. У него такое же, как и у тебя, право иметь и отстаивать свою точку зрения. Теперь я другую точку зрения не только слышу отчётливо, но и ищу – опираться можно только на то, что сопротивляется».

Впрочем, идеи социалистического выбора тогда ещё не отвергала ни одна из платформ, разница была в тактике – сторонники Кислюка считались радикалами, сторонниками решительного перехода к рынку, отстаивавшими идею создания в Кузбассе зоны свободного предпринимательства. Их противники были постепеновцами, ревнителями планового начала, выступали против «распродажи России».

Компромисс был найден созданием коалиционного правительства – М. Б. Кислюк стал заместителем председателя исполкома, отвечающим за экономическую реформу.

В это же время, в июне, в Бухаресте именно шахтёры стали боевым, штурмовым авангардом, участвующем в свержении румынского правительства.

Тем же летом, 16 июля, Верховный Совет УССР принял Декларацию о суверенитете Украины. Донбасские шахтёры оказались под крылом республики, не предполагая ещё, чем это обернётся. Но тогда, по существу, новая ситуация предоставила им дополнительный шанс разрешить свои проблемы. Такая возможность, естественно, не была упущена, и в назначенный день в Киеве состоялась встреча представителей стачечных комитетов и группы народных депутатов Украины от Донбасса с главой правительства республики Виталием Масолом и его заместителем, руководителем Госкомитета УССР по экономике Витольдом Фокиным.

Новые власти пытались продемонстрировать нужность и перспективность региона, так как объявили переориентацию дальнейшего развития энергетики Украины с ядерной на тепловую. Совет министров республики принял программу социально-экономического развития шахтёрских городов и посёлков УССР в 1991–1995 годах. На эти цели было обещано выделить дополнительно 4 млрд 100 млн рублей. Эти планы, кстати, одобрил и союзный Совмин.

Был создан местный госкомитет по угольной промышленности, было провозглашено, что он не будет командовать предприятиями, а только максимально способствовать утверждению их хозяйственной самостоятельности, решению социальных проблем трудовых коллективов.

А шахтёры в Донбассе между тем в июле недодали к плану несколько миллионов тонн угля.

В 1991 году шахтёры, разочаровавшись в политике, вновь вернутся к силовому давлению на власть путём проведения массовых забастовок.