В них впервые со времён НЭПа в советском документе определялось понятие «безработные». Уже во второй статье ими признавались «трудоспособные граждане в трудоспособном возрасте, которые по не зависящим от них причинам не имеют работы и заработка (трудового дохода), зарегистрированы в государственной службе занятости в качестве лиц, ищущих работу, способные и готовые трудиться и которым эта служба не сделала предложений подходящей работы».

В случае невозможности предоставления подходящей работы безработному можно было предложить пройти профессиональную подготовку или переподготовку, повысить свою квалификацию.

Порядок регистрации граждан в качестве безработных определялся законодательством Союза ССР и республик с учётом этого документа. Основы законодательства Союза ССР и республик о занятости населения будут приняты 15 января 1991 года.

Особое внимание депутатов докладчик обратил на необходимость создания качественно нового правового экономического и организационного механизма для регулирования рынка труда. Одним из главных рычагов регулирования этого рынка он назвал систему формирования доходов населения.

Верхняя граница заработной платы, по мнению докладчика, вообще не должна была устанавливаться, а нижняя была необходима, как форма социальной защиты трудящихся в условиях рынка.

Не по всем вопросам тогда разработчикам программы занятости населения удалось найти общий язык с ВЦСПС. Одной из наиболее спорных стала проблема оплаты пособия по безработице. Соответствующая статья конвенции Международной организации труда предусматривала это пособие в размере не ниже 50 % последнего заработка человека. Такая норма существовала в целом ряде стран, в том числе в США и Канаде.

ВЦСПС же предлагала быть щедрее – платить 70 % последнего заработка. Однако таких средств у госбюджета не было (впрочем, не было и на 50 %). Средняя зарплата составляла тогда 260 рублей и, имея перспективу получать 180–190 рублей, абсолютное большинство людей встало бы перед выбором: работать за 220–250 рублей или не работать за 190? Эксперты единодушно считали, что примерно 60 % безработных на Западе никогда в жизни не работали и работать не собирались.

Профсоюзники же хотели даже больше: они предлагали человеку, потерявшему работу в течение трёх месяцев сохранять среднюю зарплату, потом четыре месяца выплачивать по 70 %, ещё четыре месяца – по 60 и потом четыре месяца – по 40. При этом проект, предложенный ВЦСПС, готовность безработного трудиться не учитывал. В СССР же (по одним лишь официальным данным) не менее 220 тыс. человек относились к категориям так называемых «бомжей» и «бомров» – лиц без определённого места жительства и работы. Была ещё и 200-тысячная армия убеждённых тунеядцев. Реальные цифры, судя по всему, были гораздо выше.

В случае принятия профсоюзного варианта закона все эти лица автоматически подпадали под его действие.

В итоге правительственный проект Основ законодательства Союза ССР и союзных республик о занятости населения был всё-таки одобрен в первом чтении. Его направили в парламенты союзных и автономных республик, чтобы там внесли свои замечания и предложения до 1 ноября 1990 года.

Щербаков В. И.: «Когда я впервые увидел Единый тарифно-квалификационный справочник, утверждаемый постановлениями Госкомтруда СССР и Секретариата ВЦСПС, и понял, что мне предстоит определять и вносить в верха размеры заработных плат всех работников Советского Союза от машинистки до министра и премьер-министра, я несколько оторопел.

В результате пришлось переработать всю тарифную сетку, сделать её внеотраслевой, ввести категорийности для итээровцев, правила, как расходовать фонд оплаты труда, определить, какие права у трудового коллектива по разным вопросам.

В то же время у нас по этому поводу произошла настоящая схватка с членами Политбюро Н. Н. Слюньковым и Е. К. Лигачёвым. Николая Ивановича Рыжкова не было в Москве, а мне в ЦК нужно было согласовать зарплаты членов Правительства и Аппарата Правительства СССР и Союзных республик, министров и директоров заводов. Егор Кузьмич считал, что у каждого завотделом ЦК в подчинении находятся несколько министров, поэтому он должен получать больше их, но у партии для этого не хватало бюджета. И делал вывод: следует понизить заработную плату министрам! Его поддержал Николай Никитович Слюньков, курирующий в Политбюро экономические вопросы. И тогда мне пришлось с ними выдержать бой.

Слюньков курировал наш госкомитет, мы ему были подотчётны, но формально, по закону я ему напрямую не подчинялся, поэтому, получив в первом разговоре отрицательный результат, он в дальнейшем решил давить через кандидата в члены Политбюро ЦК А. П. Бирюкову, которая, будучи зампредом Совмина, меня курировала. Я ей раз сказал, что имею свою точку зрения по этим вопросам, второй раз, наконец, оправил её к Рыжкову, с которым я согласовываю свои решения. Однако её аргумент был прост: “То, что я вам сказала, – не личное мнение Николая Никитовича! Почему вы не слушаете, что вам говорят?” После этого я просто перестал к ней ходить на совещания, отправляя туда своих замов. Тогда Александра Павловна начала угрожать: “Ваш предшественник игнорировал наши рекомендации, и его сняли!”

Тут уже я не выдержал: “Нас один орган назначал! – Верховный Совет СССР! Ему нас и снимать. И прежде, чем принять такое решение они спросят, чем я провинился, и я им всё объясню! Не уверен, что они примут решение, которое вам понравится”. После этого Бирюкова перестала меня трогать. Но за дело взялся сам Слюньков, которому я объяснил, что поставлен партией, чтобы вести социальную политику. Я её веду, как понимаю линию генерального секретаря. С уважением отношусь к другим точкам зрения, но настаиваю на своём праве вносить для рассмотрения свою позицию. Если я не прав – поправьте меня официально, прикажите письменно, издайте распоряжение ЦК и т. д.

Считаю, что в данном вопросе я прав, – размер зарплаты министров определяет всю тарифную сетку отрасли, к их окладам привязаны заработки заместителей министров, начальников главков, директоров заводов, начальников цехов, участков, мастеров. К тем, в свою очередь, инженеров и других специалистов и т. д. В этом ряду стоят главные инженеры, технологи, конструкторы, экономисты… И если эту цепочку не трогать, то завтра мы заместителей министров не найдём. А если не будет их, где мы возьмём министров? Но для Слюнькова это было не убедительно. Не получился у нас разговор и с А. П. Бирюковой. Кроме тех же аргументов здесь присутствовал и нежелательный, но существующий вопрос личного доверия и уважения.

Отношения у нас были сложные. Она вполне вменяемый человек, но это уже была прямая угроза, которую пропустить просто для моего характера было невозможно. Кроме того, моё уважение к ней лично было сильно подорвано двумя её поступками, которые считаю недопустимыми в деловых и личных отношениях.

Однажды ко мне приехал на приём инвалид из Калуги. На костылях, еле ходит, почти не видит… Изложил свою историю: служил в армии в конце 50-х годов и якобы участвовал в учениях в Тоцких лесах, сопровождавшихся атомным взрывом (по его утверждению командовал учениями маршал Г. К. Жуков, которого он лично видел). Получил сильное облучение, в результате которого полностью потерял жизненные функции, хотя это никакими комиссиями не признаётся. Он получает обыкновенную пенсию и даже на лекарство денег не хватает. Таких в живых ещё человек 200–300, они поддерживают связь между собой. Вот сейчас собрали деньги и отправили его к молодому министру за правдой. “Жить нам осталось немного. Чёрт с ней с пенсией. обидно что умрём как инвалиды, попавшие под трамвай. А мы за Родину жизни отдавали. Хотим, чтобы наши внуки это знали и ценили. Мы не прямые участники войны, но хорошо бы нас приравнять к ним по общественному признанию, даже без повышения пенсий”. Честно говоря, я вначале опешил и не поверил, т. к. несколько раз был в этих Тоцких лесах на военных сборах, и ничего подобного не видел и не слышал.

Пошёл посоветоваться к А. П. Бирюковой, которая ответила, что об этих слухах знает давно, ещё с времён работы в ВЦСПС. Много раз проверяла и убедилась, что это ерунда. Предложила мне забыть…

Но меня что-то зацепило, и я написал запрос в Минобороны. Отрицательный ответ пришёл по секретной почте, что насторожило ещё сильнее. После чего через того инвалида нашёл ещё человек 50–60 пострадавших в тех же условиях. Короче, поехал к министру обороны, маршалу Д.Т. Язову разобраться – были ли учения. Оказалось, были!

В результате длинных переговоров, обращения в ЦК КПСС, удалось создать новую категорию пенсионеров и инвалидов – “персональные пенсионеры подразделений особого риска”. Приравняли их по льготам к инвалидам Отечественной войны со всеми льготами.

Больше всего сопротивлялись в правительстве, но вопрос был решён. А потом я узнал, что лично у А. П. Бирюковой муж умирал уже несколько лет, т. к. тоже участвовал в этих учениях и получил жёсткое облучение. Он дома до туалета самостоятельно дойти не мог, а она мне тем не менее говорила, что всё лично проверила! Могла бы просто сказать, что у меня нет допуска к обсуждению этой темы и всё. Но ведь сознательно ввела меня в заблуждение, обманула!

Другой раз обсуждался на Президиуме Совмина проект Закона “Об акционерных обществах”. В нём предусматривалось введение акций обыкновенных и привилегированных. И вдруг встаёт Бирюкова и предлагает отправить законопроект на переработку, т. к. партия давно ведёт борьбу с привилегиями, а разработчики предлагают ввести привилегированные акции, распространить привилегии уже и на частных собственников заводов и фабрик. Уровень её мышления о подготовке к проведению перестройки экономики мне стал ясен. Больше я к ней с вопросами и для обсуждения своих предложений не ходил.

Возвращаясь к истории с зарплатами, скажу, что к тому моменту внутреннего доверия у меня к ней не было – уважал её, как человека, но не более. Не была она для меня и авторитетом. А тут ещё и угрожать попыталась! Да никогда!!!

В конце концов я заявил: “Тем не менее я вам внесу официально на рассмотрение документ в том виде, в каком считаю правильным, и ваше право утверждать его или нет, имеете вы возможность и поменять любые цифры. Ничего другого я вносить не буду! Считаю это против своей партийной совести”.

Николай Никитович не унимался и потащил меня к Лигачёву. Тому я вновь объяснил своё видение вопроса.

Рассказал заодно о реальном случае из собственной жизни и реального порядка применения невысоких окладов госслужащих. У нас генеральные директора – на АвтоВАЗе В. Н. Поляков, а на КамАЗе Л. Б. Васильев – одновременно были заместителями министра автомобильной промышленности. В этой должности они не могли получать премии на производстве, как директора. Поэтому срезали премии и их замам, заработок которых не должен был по тем правилам превышать заработка начальника. Потом снижали премии директорам производственных единиц. Тем самым не действовал материальный стимул для улучшения их труда. Была ли необходимость так поступать?

Поняв, что со мной разговаривать бесполезно, члены Политбюро, видимо, нашли Рыжкова, возвратившегося из зарубежной командировки. После этого Николаю Ивановичу мне пришлось вновь объяснять, чем я разгневал старших товарищей. Следует добавить, что со Слюньковым у Рыжкова были и без того плохие отношения, а с Лигачёвым вообще ужасные, они просто молча тихо ненавидели друг друга. В результате я его сильно насмешил своим докладом, и он только ответил: “Ну что, работайте!”»