Я.В. Леонтьев (Москва)

В поисках этих документов я провел много лет. Когда только еще открывались спецхраны библиотек, в тогдашней «Ленинке» (сегодняшней РГБ) в левоэсеровском журнале «Знамя борьбы», издававшемся в 20-е годы в Берлине, мною был обнаружен необычный некролог отчаянному боевику и подпольщику Михаилу Богданову. В 1918 г. он вместе со своим неразлучным другом Евгением Мальмом был направлен ЦК левых эсеров на работу в ВЧК. Когда их партия ушла в подполье, в 1919 г. Богданов и Мальм «ликвидировали» подосланного к ним в организацию чекистского «казачка» Петрова. В 1921 г., находясь в тюрьме, «Аяксы» (коллективное прозвище, под которым их знали в подполье) сумели раздобыть оружие и, разоружив охрану, успешно бежать из Таганки. В 1922 г. они возглавили левоэсеровское подполье в Питере и в короткие сроки создали нелегальную организацию в 300 (!) человек, плативших членские взносы. Спустя два года «Мичман» (еще одна партийная кличка Богданова) умер в туруханской ссылке¹.

Процитирую официальные ответы из Управления регистрации и архивных фондов ФСБ РФ на мои запросы (с небольшими сокращениями).

«Богданов Михаил Алексеевич, 1895 года рождения, уроженец Санкт-Петербурга. Из крестьян. Активный участник революционного движения в России. В 1914 г. был осужден за принадлежность к партии эсеров… находился в ссылке. Служил гардемарином на подводной лодке «Барс» Балтийского флота. Участник штурма Зимнего дворца…, сотрудник «особой контрразведки ВЧК, которая наблюдала за Мирбахом»… Член Поволжского областного комитета ПЛСР… участвовал вместе с Е.Н. Мальмом в убийстве секретного сотрудника ВЧК Журавлева… По приговору Московского ревтрибунала от 29 сентября 1920 г. оправдан… Арестован ВЧК в Москве 1 октября 1920 г., 7 октября того же года приговор обжалован ВЧК…

Мальм Евгений Николаевич, 1895 года рождения, уроженец Санкт-Петербурга. Образование высшее, окончил естественный факультет Санкт-Петербургского университета… после революции член Петроградского комитета ПЛСР. В июне 1918 г. переехал в Москву, где поступил «в Секретный отдел ВЧК в иностранную контрразведку к Блюмкину». Арестовывался ВЧК в связи с убийством германского посла Мирбаха. Научный работник, бактериолог… В 1923–1926 гг. находился в ссылке в Сибири. После освобождения в 1926–1927 гг. работал на Севастопольской биологической станции АН СССР. Арестован ОГПУ… за участие в подпольной работе…».

Следует отметить, что некоторые моменты в их биографиях перекрывали друг друга и не были отмечены в справках УРАФ. Так, членами и Петроградского, и Поволжского комитетов левых эсеров были оба. А знакомы закадычные друзья были с Реального училища. И в партию социалистов-революционеров вступили одновременно в 1913 г. Стоит еще сказать, что Мальм был сыном обрусевшего шведа, потомственным почетным гражданином. Помимо университета он успел поучиться в консерватории, а между посадками и отсидками выпускал научные работы (например, книгу «Дельфины Черного моря» в 1932 г.). Богданов успел получить образование инженера-механика², послужить, помимо Балтики, мичманом на миноносце «Стремительный» на Черноморском флоте и получить контузию.

Теперь непосредственно об устранении ими Петрова (он же Журавлев). В известной книге М.Я. Лациса «Два года борьбы на внутреннем фронте» был приведен мартиролог погибшим чекистам. В нем значился и сотрудник ВЧК Петров («убит левыми соц. – революциц. в Казани»)³. Впрочем, никаких других подробностей в книге не было. Я тщетно искал судебное дело Богданова и Мальма в фонде Московского ревтрибунала в Центральном архиве Московской области. Однако, его там не было. Зато в фонде Моссовета в том же архиве обнаружилось письмо на бланке ВЧК за подписью заведующего Секретным отделом Т.П. Самсонова:

«В Президиум Московского Совета

При сем препровождается Вам копия опротестованного В.Ч.К. приговора Московского Ревтрибунала по делу Лев. С.-Р. Мальма и Богданова»⁴. (Увы, сам текст приговора отсутствовал).

Позднее в фонде Политического Красного Креста в ГАРФ отыскались анкеты Мальма и мастерового И.М. Шамова. Мальм сообщал, что вторично был осужден Кассационным трибуналом 3 ноября 1920 г. к 8 годам заключения за «убийство провокатора и вооруженное сопротивление»⁵. Заведующий обувной мастерской, сапожник по профессии и эсер по партийной принадлежности Шамов сообщил о том, как по просьбе товарищей по партии принял на работу некоего Петров и предоставил ему комнату при мастерской, находившейся на станции Малаховка. 5 октября 1919 г. Петров и другие левые эсеры устроили там собрание. Затем Петров пришел домой к Шамову с сообщением, что их «разогнали и попросился у меня ночевать, и ночью я был арестован вместе с ним и доставлен в В.Ч.К., после этого его не видел и где он не знаю»⁶. Известно, что дело находилось под личным наблюдением Феликса Дзержинского, и, что среди его служебных пометок есть такая: «Оправданные и задержанные М. Богданов и Ев. Мальм»⁷.

Из этих отрывочных сведений трудно было составить полновесную картину. А уголовное дело в Центральном архиве ФСБ, по-прежнему, оставалось не доступным⁸. И все-таки мне удалось снова напасть на след Богданова и Мальма: в архиве петербургского УФСБ хранится еще одно архивно-следственное дело в отношении них – по обвинению в руководстве подпольной организацией в 1922 г. и проведении нелегальной конференции. Среди многочисленных «вещественных доказательств» (интереснейших протоколов конференции и тезисов руководителей партии (Б.Д. Камкова, А.А. Измайлович), переданных из тюрьмы), в дело подшит машинописный текст 28-ми страничной рукописи Богданова о событиях 1919–1920 гг. Над заголовком «История одного процесса» имеется надпись, сделанная красными чернилами: Копия. Подлинник, написанный рукой М. Богданова, находится в деле «История партии». Этот «эксклюзивный» документ впервые публикуется ниже с незначительными сокращениями.

* * *

«Долгая и ожесточенная охота за нами ВЧК, начатая последней еще в 1918 году вскоре после нашего освобождения из Кремля, увенчалась наконец успехом. 19 апреля 1920 г. я с моим ближайшим другом и неразлучным товарищем по революционной работе Евгением Николаевичем Мальм были арестованы в Казани, где мы работали уже около года.

Первая попытка ВЧК в этом направлении была неудачна. Отчаявшись, путем жестоких репрессий задушить не утихавшее революционное движение пролетариата и крестьянства Поволжья, шедшее почти везде под революционно социалистическими лозунгами партии ЛСР, коммунистическая охранка решила покончить в первую голову с нашей партийной организацией, в которой таился, как ей казалось корень зла (как казалось в прежнее время царской охранке, что все революционное движение в России вызвано кучкой бунтующих крамольников), покончить с Поволжским Областным Комитетом и с нами двумя, как членами его. И для этой «благородной» цели было пущено в ход не менее «благородное» средство, позорнейшее наследие царского режима, тщательно оберегаемое и культивируемое коммунистическими жандармами – провокация.

Провокатор нашелся из числа бывших членов Казанской организации ПЛСР, переехавший в Москву для работы в боевой дружине Московского Комитета, некто И. Журавлев. Он был арестован в Москве осенью 1919 г. и под угрозой немедленного расстрела, с одной стороны, и искусно обольщаемый чекистскими следователями, с другой, его слабая, неокрепшая еще в революционной работе (он работал в партии еще менее года) душонка не выдержала, и он сделался предателем. Высосав из него все, что можно было для ликвидации партийного центра и Московской организации, ВЧК решила использовать его старые казанские связи и направила его с отрядом в 35 чекистов в Казань для ликвидации Поволжского Областного Комитета. Журавлев, принявший в качестве «секретного сотрудника ВЧК» фамилию Петров, явился в Казань 24 октября, разыскал одного из партийных товарищей, работавшего в типографии О.К., заявил, что он приехал только что из Москвы с важными известиями от Центрального Комитета, и был приведен ничего, конечно, не подозревавшим товарищем к нам. В это время мы были на даче в Немецкой Швейцарии⁹, где помещалась типография. Туда-то и был приведен Петров-Журавлев, которого мы приняли по братски, как принимают своих товарищей в революционной семье. Этой же ночью дача (мы в ней и ночевали в то время, работая по 18–20 часов в сутки) была окружена приехавшим с Журавлевым чекистским отрядом. Провокатор должен был незаметно отворить им дверь во время нашего сна, но это ему не удалось. Мы проснулись, и чекисты, услышав внутри дачи наши шаги, открыли сразу же бешеную стрельбу по даче, сопровождаемою какими-то неистовыми воплями: «Открывай дверь! Зажигай огонь!». (Впоследствии мы узнали, что причиной такого «нервного» невыдержанного поведения чекистов служили те фантастические сказки о наших боевых подвигах, которыми морочил провокатор их головы). Нам ничего не оставалось делать, как подороже продать свою жизнь осыпавшим нас градом пуль жандармам, и мы вчетвером начали отстреливаться (кроме меня и Евгения на даче осталось ночевать еще два партийных товарища).

Еще вечером поведение Журавлева и сбивчивость его в некоторых вопросах навела меня с Евгением на подозрения, которые еще больше усилились при замеченной нами попытке его открыть дверь чекистам. Мы решили ни на одну секунду не спускать с него глаз, и когда он попробовал сначала у меня, а затем у одного из наших товарищей, под благовидным предлогом взять револьвер, наши подозрения превратились в уверенность. Прекратив на минуту стрельбу, я начал советоваться с Евгением, как поступить. В жуткой темноте дачи, освещаемой только вспышками револьверных выстрелов, нам надо было, руководствуясь только имеющимися немногими фактами и подозрениями да нашей революционной интуицией, решить вопрос о человеческой жизни. Решил его сам предатель. Почувствовав инстинктивно, что его игра раскрыта, он в панике бросился в окно, чтобы присоединиться к осаждавшим нас жандармам. И так же инстинктивно, обменявшись одним лишь взглядом, я с Евгением бросились за ним к окну с одной мыслью: «Нельзя допустить его предать остальную часть организации».

Разом прогремело два выстрела – из моего Маузера и из Кольта Евгения, – и предатель рухнул бесформенной массой в двух-трех шагах от нас¹⁰ <…> Интересно, что один из видных казанских чекистов, уже через полгода в разговоре с нами об том эпизоде, характеризовал отношение Чека к казни этого предателя так: «Собаке – собачья и смерть».

Чекисты были ошеломлены оказанным нами сопротивлением, т. к. они рассчитывали захватить нас спящими в постели. Пользуясь их смятением, нам всем после часовой перестрелки удалось, выпрыгнув из окна, прорваться сквозь их кольцо и бежать, отделавшись лишь легким ранением одного из бывших с нами товарищей.

Предательство Журавлева не принесло для ВЧК ожидаемых плодов. Мы ускользнули, из других членов организации была арестована лишь одна курсистка. Казанская организация и Поволжский Комитет ПЛСР продолжали существовать, – продолжались и напряженные попытки Чека ликвидировать все это. Для этой цели в Казань выезжали даже «высокие» персоны – заместитель Дзержинского Ксенофонтов¹¹, уехавший в Москву обратно «не солоно хлебавши», и затаивший с этого времени против нас мстительную злобу. Наконец на сцену опять было выдвинуто знакомое и верное оружие – предательство. По рекомендации одного близко стоявшего в партии человека, мы приняли участие в некоем Москвичеве, скрывавшемся как дезертир, и дали ему кой-какую работу (не партийного, конечно, характера). В начале апреля 1920 г. этот Москвичев попался в руки Казанской Чека, которая разведав о его знакомстве с нами, предложила ему за полное забвение прошлых грехов и приличное вознаграждение, предать нас. Москвичев согласился, и 19 апреля днем, в то время как мы остановились на Рыбнорядской площади, на нас налетела сзади целая туча чекистов, сразу же сваливших нас на землю и подмявших нас под себя с дикими криками: «Сдавайтесь! Руки вверх!».

Все происшедшее было настолько для нас неожиданно, внезапное падение на каменную мостовую настолько нас оглушило, что в первый момент мы ничего не поняли и чисто инстинктивно постарались освободиться от навалившейся на нас тяжести. Последняя же внезапно исчезла. (Как мы потом узнали, эта банда смертельно испугалась упавшего на землю портфеля Евгения, в котором, как им рассказывал Москвичев, носил он всегда… бомбы). Почувствовав исчезновение этой тяжести, мы поднялись; Евгений бросился в одну сторону, а я, ошеломленный падением (я больно ударился головой о камень), машинально сделал несколько шагов вперед по мостовой и обернулся. Не успел я окинуть рассыпавшуюся по тротуару цепь чекистов, как она опоясалась дымками револьверных выстрелов; я услышал треск револьверов, что-то больно толкнуло меня в грудь. Я упал, поднялся сейчас же и тут только сознание разом вернулось ко мне, разом осветив весь смысл происшедшего. Евгения не было уж видно в объятой паникой толпе, метавшейся по Базарной площади, я повернулся и бросился бежать, преследуемый всей бандой, не прекращавшей ни на минуту ожесточенной стрельбы. Свернув с базарной площади на маленькую улицу, я попытался отстреляться и уйти. Сначала это мне удалось, но меня выдала кровь, залившая грудь тужурки (первыми же чекистскими выстрелами я был ранен в правую часть груди). В конце концов, от потери крови, я потерял сознание на каком-то чердаке, куда меня загнали преследователи (которых к тому времени собралась уже целая армия, человек 250), и в этом бессознательном состоянии я и был взят. Через два часа был арестован и Евгений, уже совсем было избежавший погони, но совершенно случайно наткнувшийся на чекистов, мчавшихся по какому-то, якобы нашему партийному адресу. По нему также сразу же была открыта стрельба из револьверов и винтовок, на что он, зная по опыту, как утонченно мучат в чрезвычайных всех инакомыслящих с коммунистами, осмеливающихся к тому же отстаивать свое человеческое достоинство, отвечал им тем же. Лишь после двухчасового боя он в плен был взят, когда из Особого Отдела примчавшийся комиссар сообщил ему, что я уже арестован живым, что со мной ничего не сделано и что нам гарантируется полная защита от каких-либо то ни было оскорблений (я должен отметить, что слово это было сдержано и попытки отдельных чекистов оскорбить нас словом и действием, немедленно пресекались высшими чекистами). Впрочем, этого благородства хватило только на Казань (в Москве нас ждало совсем другое).

Итак, ВЧК могла торжествовать. Мы были в ее руках совершенно, казалось, беззащитными. <…>

Чека не удалось арестовать никого из членов партийной организации. Все старания докончить ее оказались безуспешными, и, просидев в подвале Особого Отдела около полутора месяцев под усиленной охраной (окно нашего каземата, выходившее на улицу, было огорожено колючей проволокой, около которой всегда ходило два часовых, не позволявших никому приближаться к ней), мы были втроем (т. е. я, Евгений и Дина Ч.¹²) отправлены в Москву с охраной в… 15 человек мадьяр.

Даже ко всему, кажется, привыкшие московские жители в панике шарахались от нашего и комичного и грозного одновременно шествия. Т. к. высланный нам из ВЧК автомобиль испортился у вокзала же, мы тронулись пешком. Впереди (отделившись от нас, шагов на 10 шел, сгоняя всех с нашего пути свирепыми криками молниеносными взглядами, подкрепляемыми поднятым в воздух внушительным маузером, начальник нашего конвоя, мадьярский кавалерийский офицер. Своими усами, лихо закрученными в стрелку, высоким мадьярским кепи, делавшую его долговязую тонкую фигуру еще выше, огромным бряцающим палашом и звездчатыми шпорами, величиной в доброе чайное блюдечко, он до комизма походил на карикатурного Дон-Кихота. За ним маршировало каре из 10 мадьяр с винтовками, взятыми «на изготовку», по углам этого каре еще четверо отделенных, с револьвером в одной руке и обнаженной шашкой в другой. Но все внушительное впечатление, производимое этой группой, сменялось невольно недоумением при виде тех, кого так тщательно охраняли: в середине мы, двое совсем молодых и измученных, слабых по внешнему виду молодых людей, вели под руки совсем ослабшую Дину в скромном костюме сестры милосердия.

Все встречавшиеся нам невольно останавливались перед таким даже в коммунистической Москве редким зрелищем, многие даже следовали за нами, надеясь узнать, кого это ведут с такой помпезностью. И наше вступление в недра ВЧК было достойно нашего ареста, – человек 300 собралось за нами к тому моменту, когда мы подошли наконец к Большой Лубянке. Но вот, наконец, и «тихая пристань» с вывеской наверху «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе…». Еще 10 минут, необходимых у коменданта ВЧК, и эта нелепая комедия окончилась. <…>

Здесь мы провели около пяти-шести недель, и после двух допросов, сведшихся к описанию обстоятельств, оказанного нами вооруженного сопротивления, нас перевели в Таганскую тюрьму, и наше дело было передано для разбирательства в Московский Трибунал. Через месяц после перевода я и Евгений (Дину одновременно с нами перевели в Бутырскую тюрьму и суду Ревтрибунала ее не предали) были вызваны в Трибунал.

Уже в тюрьме мы слышали много хорошего про следователя Н., которому было передано наше дело. Личное знакомство с ним лишь подтвердило эти слухи. На первом же допросе нас Н. решил действовать с нами прямо, «начистоту», и заявил нам: «Я вызвал вас сюда для того, чтобы познакомиться наконец с этими знаменитыми Аяксами и чтобы ознакомить вас с истинным положением дел. Оно таково, что я никак не могу составить обвинительного акта против вас. Данных для него нет никаких, если смотреть на наш суд, как на суд революционный. Да и с юридической точки зрения весь материал по вашему делу (и при этом он похлопал по огромной толстой папке бумаг, лежащих у него на столе) – гроша ломанного не стоит… Ни одного документа, кроме ваших показаний, говорящих лишь о подробностях ваших вооруженных сопротивлений, да показаний «секретных сотрудников», ничем и никем не подтвержденных»…

«Я четыре раза, – продолжал Н., – делал доклад в Президиум Трибунала о необходимости прекратить ваше дело. Каждый раз Президиум соглашался со мной, а затем внезапно делал мне внушение и приказывал вести дело дальше. Очевидно, в ВЧК у вас есть сильный враг, желающий во что бы то ни стало добиться для вас серьезной кары, самому оставшись в тени, и имеющий возможность в нужной мере давить на Московский Трибунал».

Поговорив еще немного по поводу нашего дела, Н. вдруг заявил нам: будем говорить откровенно, т. к. в ВЧК хотят во что бы то ни стало создать ваш процесс, – то суда избежать нам не придется. Обвинительный акт я составить должен, так скажите мне прямо, отчего Вы не отказываетесь в инкриминируемых Вам Чекой обвинениях, – это я и поставлю в обвинительный акт».

Мы охотно пошли на предложенную нам комбинацию, понимая, что в руках другого, не столь порядочного, как Н. следователя, обвинительный акт будет основан на чудовищных вымыслах провокаторов и примет провокационную, грязнящую партию форму.

В результате через неделю нас снова вызвали в Трибунал, и Н. вручил нам обвинительный акт, состоявший из четырех пунктов (привожу его в сокращенном виде по памяти):

«1. Обвиняемые БОГДАНОВ М.А. и МАЛЬМ Е.Н., состоя членами тайной антиправительственной политической организации, при аресте их 24 октября 1919 г. на даче в Немецкой Швейцарии в г. Казани сотрудниками ВЧК, оказали совместно с другими, находившимися там же членами этой организации вооруженное сопротивление; эти же обвиняемые убили при этом по взаимному сговору тайного сотрудника ВЧК – ПЕТРОВА.

2. Эти же лица проживали в г. Казани по подложным документам.

3. Они имели при себе огнестрельное оружие без соответствующего на то разрешения.

4. Те же лица, при аресте их в г. Казани 19 апреля 1920 г. сотрудниками Казанской Губчека, оказали вооруженное сопротивление стрельбой из револьверов.

На основании вышеизложенного и по «Положению о Революционных Трибуналах РСФСР» гр-не БОГДАНОВ М.А. и МАЛЬМ Е.Н. предаются суду Московского Революционного Трибунала».

Одновременно с вручением обвинительного акта нам была предоставлена возможность ознакомиться со следственным материалом по нашему делу. Еще в ВЧК оно было собрано в один толстый том с надписью «Свинец», данной, очевидно, из конспиративных чекистских соображений. Как в обвинительном акте, так и во всех заключениях чекистских следователей (за исключением, впрочем, следователя по особо важным делам Казанского Особого Отдела – Хмелева) тщательно избегалось упоминание о том, что мы преследовались, как члены Поволжского Областного Комитета ПЛСРИ¹³, и вопрос об суде над нами ставился, таким образом, в плоскость суда над частными гражданами РСФСР.

Кроме этих заключений и наших собственных показаний мы нашли в деле «Свинец» лишь громадные показания о нас Журавлева и других предателей, наполненные самыми беззастенчивыми фантастическими выдумками о нас. И хотя недостаток времени заставил нас лишь мельком проглядеть эти перлы чрезвычайской деятельности, все же мы вполне уяснили затруднительное положение Н. при составлении обвинительного акта.

Мы начали готовиться к процессу. Взявшийся защищать нас адвокат Я.С. Либсон¹⁴ (о котором мы до сих пор вспоминаем с чувством теплого уважения к его симпатичной личности) усиленно рекомендовал нам ввиду явного давления на Московский Трибунал со стороны ВЧК, желающий убить нас чужими руками на «законном основании», требовать перенесения нашего дела в Верховный Трибунал, более независимый от ВЧК.

Однако, посоветовавшись с членом ЦК И.З. Штейнбергом¹⁵ (который являлся нашим официальным защитником от партии, так как в то время мы, отказавшись еще в конце 1919 г., как и вся партия ПЛСР, от вооруженной борьбы с большевиками стояли на позициях легализованной до некоторой степени правительством части партии, возглавляемой Штейнбергом), мы решили процесса не оттягивать и идти на суд, чтобы использовать эту публичную трибуну для освещения истинного характера революционной деятельности ПЛСР.

Процесс обещал быть интересным, т. к. со временем суда Верховного Трибунала над М.А. Спиридоновой и Центральным Комитетом ПЛСР за организацию террористического акта на графа Мирбаха¹⁶ не было ни одного крупного процесса социалистических партий и наше дело привлекло внимание различных политических парий и группировок. На наш процесс обещали явиться даже «левые» коммунисты, с одним из которых мы вместе сидели в Таганской тюрьме. <…>

Наконец, 29 сентября нас вызвали в Московский Трибунал. Наступало последнее, как нам думалось (и в чем, как показало будущее, горько ошиблись) действие разыгрываемой комедии коммунистического правосудия. <…>

Пустая еще к моменту нашего прибытия зала судебных заседаний вскоре начала быстро наполняться народом; среди публики все чаще и чаще стали попадаться дорогие знакомые лица партийных товарищей, с которыми не виделись уже больше года. Один за другим подходили они к нам, чтоб обменяться дружеским поцелуем, перекинуться несколькими словами. Наши конвойные, простые, неиспорченные еще чрезвычайкой деревенские парни, сначала пробовали было ретиво исполнять своим обязанности, «охранять» нас от публики, но вскоре прекратили это, поняв, что здесь происходит что-то необычное, имеющее глубокий, хотя и непонятный еще для них, внутренний смысл. И в дальнейшем они все удивленнее раскрывали свои глаза, и, увлекшись разыгравшимся в судебным зале поединком между коммунистами-судьями и нами, как представителями ПЛСР, совсем забыли о своих обязанностях.

Мы уселись на скамью подсудимых вправо от судейского стола, покрытого красным сукном с портретами Карла Маркса и Ленина на месте прежнего «зерцала». Рядом с нами за отдельным столиком расположился с целой кипой бумаг Я.С. Липсон, напротив – столик общественного обвинителя, которым должен был выступить Смирнов, председатель Коллегии Московского Трибунала, но его еще нет. Небольшой сравнительно зал Трибунала все плотнее наполнялся публикой, лишь передняя скамейка была свободной. Да и то немудрено, т. к. она предназначалась для особого сорта зрителей. Один за другим туда подходили и присаживались на две, на три минуты какие-то типы, все обличие которых с фальшивым взглядом бегающих глаз выдавало, несмотря на их внешний приличный порядочный вид, их несомненную принадлежность к позорной корпорации шпионов коммунистической (да и царской, вероятно) охранки. Они жадно впивались в нас своими липкими, вызывающими брезгливую дрожь взглядами, запечатлевая в своей памяти «на всякий случай» весь наш облик. Сфотографировав мысленно каждую черточку нашего лица, каждую складку нашего костюма, шпик подымался и уходил, уступая свое место следующему. Так продолжалось до самого начала судебного разбирательства, т. ч. в конце концов мы бросили обращать внимание на эту мерзость.

Раздался возглас «Суд идет», и мы увидели наших судей, поспешно занимавших свои места за судейским столом. Председательское место занял Белорусов, сильно пожилой человек с седыми почти волосами и заурядно осмысленным взглядом хитрых глаз. Справа от него расположился Шиллерт, суровый, плотный латыш, живое олицетворение упрямства и честной, если хотите, ограниченности. Слева – Ерофеев, полная бесцветное и безличное ничтожество, сидевшее во время процесса совершенно безучастно (за все время он задал один какой-то чрезвычайно глупый вопрос, возбудивший смех всего зала). Присутствовал он на суде, очевидно, лишь для полного комплекта.

Разложив на столе уже знакомое нам дело «Свинец» и огласив состав суда, Белорусов начал чтение состава суда, обвиняемых и т. д.

Не интересуясь этими, хорошо знакомыми нам обстоятельствами, мы начали рассматривать внимательно прислушивающуюся публику. Все больше и больше знакомых лиц… Вот озабоченная физиономия И.З. Штейберга, с большой кипой книг, газет и каких-то бумаг. Вот пробирается вперед со своим обычным рассеянным «не от мира сего» видом член ЦК – В.Е. Трутовский, с приветливо улыбающейся нам женой.¹⁷ Там кивает нам смуглая характерная голова А. Чилингарьянц¹⁸, мужа Дины, а налево Женя Валдина¹⁹ и другие наши девушки, такие больные, истомленные непосильной работой, но с тем ярче светящиеся внутренней красотой одухотворенными лицами.

Еще и еще… Вот мелькают всклокоченные шевелюры двух максималистов²⁰ среди совсем незнакомых нам лиц <…>

Белорусов приступил к обычному формальному опросу – фамилия, звание, образование. Наконец, начался поединок.

– Обвиняемый Богданов, состоите ли членом какой-либо партии?

Невольно улыбнувшись этой бюрократической формальности, я отвечал:

– Да, имею честь состоять членом партии левых социалистов-революционеров интернационалистов.

Публика встрепенулась, и скучающее выражение исчезло с лиц судей. Белорусов начал задавать вопросы, громче и внимательнее выслушивать ответы.

– Состоите ли членом какого-либо профсоюза?

– Да, состою, – отвечал я, – членом профессионального союза трудового крестьянства.

– Такого союза не существует, – оживился угрюмо сидевший до этого времени Шиллерт.

– Этот профсоюз существует в данный момент вследствие преследований коммунистического правительства нелегально, но скоро будет я, надеюсь, существовать и легально.

Ответил я под одобрительный шепот зала.

– Как вы относитесь к Советской власти? – продолжал обычный опрос Белорусов.

– С 1917 г. и по настоящий момент я признаю и борюсь, как член партии ЛСР за доподлинную власть свободно избранных трудовых Советов.

– Так, что же по вашему, сейчас нет власти Советов, если вы боретесь за нее? – задал мне Белорусов «ехидный» вопрос.

– РКП²¹ в своей диктатуре над трудящимися настолько далеко ушла во всей своей внутренней политике от принципов советской демократии, провозглашенных октябрьской революцией.

– Но ведь Россия за эти три года далеко ушла от октября 1917 года, – с улыбочкой заметил Белорусов.

– Да, только не вперед, а назад… – ответил ему с места Евгений.

Дальнейшие вопросы, требуемые формальностями делопроизводства не вызывали возражений. После такого же точно допроса Евгения, Белорусов приступил к чтению обвинительного акта, уже приведенного мною выше и, окончив его, обратился ко мне с вопросом, признаю ли я себя виновным в перечисленных преступлениях?

– Фактическую сторону дела, изложенную в обвинительном акте, – отвечал я, – признаю, но виновным себя не признаю, ибо не признаю права Московского Трибунала, как филиального отделения РКП, судить меня, представителя ПЛСР, и мою революционно-социалистическую деятельность, за которую я несу ответственность не перед РКП, а перед трудящимися России и сего мира.

Такой же ответ дал и Евгений, и Трибунал перешел к детальному рассмотрению нашего обвинения. До обеденного перерыва Трибунал копался в нашем революционном прошлом, время от времени пытаясь вытащить кое-что из провокационного материала дела «Свинец». В час дня был объявлен перерыв на обед, и мы отправились обедать в столовую для арестованных и конвоиров. Трогательно было смотреть на наших конвойных, совершенно переменивших свое отношение к нам, пытавшихся во время обеда подсунуть нам лучшие куски из того жалкого количества еды, которое полагалось в столовой на обедающих и неутомимо расспрашивающих нас о партии ЛСР, о ее позиции в аграрном и других вопросах.

В два часа Трибунал возобновил заседание и теперь перешли уже к инкриминируемым нам обвинительным актом преступлениям. Второй и третий пункты обвинения совершенно не затрагивались Трибуналом, т. к. ясно было, что и проживание по фальшивым документам и ношение оружия «без установленного на то разрешения» являются неизбежными для членов революционной партии, подвергающейся бешеным гонениям правительства. Но к нашему удивлению, так же мало внимания Трибунал уделил и последнему пункту (а также и первой части пункта I – вооруженного сопротивления 24 октября 1919 г.). Очевидно, даже до их судейского сознания дошла простая истина, что, даже отказавшись от вооруженной борьбы с РКП, революционер социалист имеет право отстаивать всеми силами, способами, свое человеческое достоинство, если к нему применяются методы арестовывавших нас чекистов.

Таким образом, центром тяжести всего судебного разбирательства стал вопрос об убийстве провокатора Журавлева-Петрова. Одновременно с этим явно определилось стремление Трибунала во что бы то ни стало квалифицировать этот факт, как простое уголовное деяние и тем получить основание для нашего осуждения. Одно за другим отклонялись ходатайства Либсона о вызове свидетелей, которые могли бы охарактеризовать казнь Журавлева, как и всю нашу деятельность, с точки зрения революционных традиций, полное соответствие ее с принципами октябрьской революции и т. д. Настроение публики постепенно становилось все напряженнее.

После того, как я полностью признал факт убийства нами двумя Журавлева и описал обстоятельства этого, Шиллерт задал мне негодующий вопрос.

– Так значит, вы убили Петрова без санкции всего Областного К<омите>та вашей партии? И у вас не было даже официального постановления вас двоих, как единственных в тот момент членов ОК?

Я разъяснил ШИЛЛЕРТУ, что в момент роковой опасности для революционной организации этика разрешает и даже приказывает отдельным членам этой организации брать на себя ответственность за принятие любых мер для спасен организации. Указал на то, что в случаях подобных нашему вынесение смертного приговора предателю и приведение этого приговора в исполнение всегда бывает разделено лишь несколькими короткими мгновениями, и что мы считали и считаем себя вправе убить провокатора в момент его предательства и без вынесения приговора в «законной форме» на официальной бумаге.

ШИЛЛЕРТ удовлетворился этим объяснением, а БЕЛОРУСОВ вдруг задал почему-то Евгению вопрос, признает ли он себя виновным в убийстве ПЕТРОВА?

МАЛЬМ ответил так же, как и раньше:

– Признавая факт моего участия в убийстве Журавлева, виновным я себя не признаю, ибо я убивал его по тому же праву, по которому убивали в старое время провокаторов, продававших революционеров царской охранке, против чего в то время большевики не восставали.

Белорусов обиделся за Журавлева и стал на защиту его чести, доказывая, что его провокатором считать нельзя, т. к. он «честно раскаялся в своих заблуждениях и преступлениях против Рабоче-Крестьянского Правительства, вступил в единственно революционную партию коммунистов-большевиков и был послан в Казань, как член РКП с боевым заданием по борьбе с контрреволюцией».

– Да, возразил Мальм, – Журавлев поехал в Казань, как член РКП, а явился к нам, как бежавший из Москвы от преследований той же РКП, левый эсер. Если это не чистейшей воды провокация, то объясните мне смысл этого слова. И в царской охранке попадавшие туда слабые «честно каялись» в своих преступлениях и боролись с революцией, как боретесь и вы.

Услышав такую «еретическую» отповедь, Белорусов как-то даже испуганно спросил.

– Так вы не видите никакого различия между провокатором царского охранного отделения и сотрудником нашей рабоче-крестьянской чрезвычайной комиссии?

– Ни малейшего, – твердо выразил Евгений. – Как тех, так и других провокаторов мы убивали, убиваем и будем убивать. <…>

Наконец, эта комедия судебного разбирательства подошла к концу, и нам было предоставлено последнее слово. Как было нами решено заранее, Евгений от последнего слова отказался вовсе, а я сказал лишь несколько слов о том тупике, в который зашла русская революция <…>

Либсон сказал сильную красивую речь, яркими красками обрисовав нашу революционную деятельность до момента ареста <…> В убийстве же Петрова-Журавлева и в вооруженном сопротивлении при арестах, коммунистическое правительство должно обвинять не нас, а себя, ибо оно посылало к нам провокаторов, относительно которых не только у революционеров, но и просто у обывательски порядочных людей не может быть двух мнений. При нашем аресте государственные органы, говорил Либсон, первыми применяли такие методы, которые у всякого уважающего себя человека, не говоря уже про революционеров, неизбежно должны были вызвать соответствующий отпор, что мы и сделали. Свою речь Либсон закончил требованием прекращения дела и нашего немедленного освобождения. Либсону устроили почти что овацию, которую Трибунал поспешил прекратить, проворно удалившись в совещательную комнату для вынесения приговора. <…>

Наши конвойные давно забыли свою обязанность караулить нас и, полубросив винтовки, жадно смотрели в рот Белорусову, за казенным языком приговора ловя что-то волнующее их, глубоко задевающее струны их нетронутой еще крестьянской души. И он будто почувствовав, что нельзя дальше натягивать это жуткое напряженное ожидание последних роковых слов (так неизбежны казались далее трафаретные – «к высшей мере наказания»…), и закончил скороговоркой:

– что подсудимые БОГДАНОВ и МАЛЬМ действовали, как члены партии левых Соц. Рев., и преступления их вызваны мелкобуржуазной природой ее, и ввиду того, что ПЛСР отказалась в настоящую минуту от вооруженной борьбы с Советской властью, Московский Трибунал постановляет подсудимых БОГДАНОВА Михаила Алексеевича и МАЛЬМ Евгения Николаевича от наказания избавить и из-под стражи освободить…

В зале продолжает царить мертвое молчание, так неожиданны для всех были последние слова, прочитанные Белорусовым. Он, медленно оглядев зал, сложил бумагу, по которой он читал и опустился на свое кресло. Это нарушило очарованное молчание, охватившее присутствовавших, раздался гром оглушительных аплодисментов, на нас ринулась целая толпа, в которой мы переходили из одних объятий в другие, поздравления и поцелуи были без конца.

И вот мы на улице, шагаем обратно в тюрьму. Теперь уже конвойные не окружают нас. Остался только один, остальные распрощались с нами у суда, несколько раз повторяя нам, что они бесконечно рады, что попали на наш процесс.

– Ведь у нас, что. Темнота, – повторял один из них, парень лет 22-х.

– А теперь все одно, что свет увидели, узнали, что есть люди, которые за нас, темных, борются, жизнь свою отдают. Теперь мы уже знаем, что и у нас, у деревенщин, защитники есть, а то ведь совсем коммунисты одолели, грабят и грабят. Эх, и нам бы в деревню вас, все бы за вашей партией пошли, уж очень вы справедливо говорили. Спасибо вам земное за мужичков, за всех.

И оставшийся для формы с нами красноармеец, шел где-то далеко позади меня, горячо беседуя с Е.Н. МАЛЬМ. Я же в первый раз за все последние месяцы шел, как свободный человек, не по мостовой, а по панели с одним из партийных товарищей.

Вот снова и сумрачное здание Таганской тюрьмы. Там уж узнали об исходе процесса, и даже угрюмые лица тюремных церберов встретили нас каким-то подобием улыбки.

Следующий день прошел в ожидании освобождения, которое должно было состояться сразу же по получении приговора. Не получив его до вечера, мы сообщили об этом И.З. ШТЕЙНБЕРГУ, и стали терпеливо дожидаться. Наконец, на третий день раздался возглас.

– 252<-я>. БОГДАНОВ, МАЛЬМ, на свободу.

Желая удостовериться, что действительно нас освобождают, мы отправились в контору. Приговор действительно пришел, мы прочитали его и отправились собирать вещи. При выходе из конторы нас догнал один из служащих в ней и шепнул:

– Будьте осторожны, вам устроят тщательный обыск.

Это сообщение заставило нас призадуматься, тем более, что в конторе мы заметили зловещую фигуру в чекистском наряде, относительно которой нам сообщили, что это известный «комиссар смерти» (типичное для коммунистической России название палачей ЧК, приводящих в исполнение ее бесчисленные смертные приговоры). Оставив ввиду предстоящего нам обыска все наши рукописи сидевшему с нами максималисту В.И. ПЕТРИЩЕ²² (одна из самых светлых личностей революционного движения, которых нам приходилось до сих пор видеть), мы забрали остальные вещи и отправились в контору. Там нам произвели обычный поверхностный для уходящих на свободу обыск, и помощник начальника тюрьмы сел писать нам пропуск из тюрьмы. В это время из глубины комнаты поднялся сидевший там до этого времени в тени упомянутый уже чекистский комиссар и обратился к нам с вопросом:

– Вы свободны, товарищи?

– Во-первых, мы вам не товарищи, а, во-вторых, с этим вопросом вам надо обратиться не к нам, а к дежурному помощнику.

Помощник на вопрос ответил утвердительно, и тогда последний снова обратился к нам:

– Тогда я вас арестую. Вот ордер на ваш арест от МЧК.

Поглядев на этот ордер, я заметил комиссару, что он, очевидно, ошибается, принимает нас за кого-нибудь другого, ибо ордер исходит из отдела по борьбе со спекуляцией и предписывает сделать выемку товаров у гр. БОГДАНОВА и МАЛЬМ, а, так как у нас товаров, очевидно, быть не может, то и ордер не относится к нам.

– Ну, это безразлично, – успокоительно заметил комиссар.

– Это недоразумение произошло просто потому, что МЕССИНГ (председатель МЧК)²³ очень торопился и писал на первом попавшемся ордере. Вот его подпись, ее знает вся Москва, и вы не можете не знать. Я убежден, что вы не будете поднимать шума из-за этого. Я – ПОПКОВИЧ, комендант Бутырской тюрьмы и очень дружу с левыми эсерами. Они все такие славные ребята, и я прошу вас без скандала следовать за мной.

Нам ничего не оставалось делать, как подчиняться грубой силе, как ни велико было наше возмущенье этой недостойной комедией, разыгранной Московским Трибуналом. На наш вопрос, куда ПОПКОВИЧ намеревается нас вести, он ответил, что в Бутырскую тюрьму.

– Ну, смотрите. В Бутырку мы поедем спокойно, но, если мы увидим, что вы везете нас не туда, а в Чрезвычайку, то вы нас не довезете или довезете наши трупы, – заявил ПОПКОВИЧУ МАЛЬМ.

Тот принялся опять клясться «честным словом», что он никогда не обманывал социалистов, что он им, можно сказать, отец родной, и что мы можем быть совершенно спокойны относительно нашего нового места жительства. Проделав вторичный обыск, на этот раз гораздо тщательнее, чем первый, он пригласил нас спуститься вниз, где уже ждал нас пыхтящий автомобиль. Мы уселись, провожаемые соболезнующими взглядами арестантов и кое-кого из администрации, решивших по репутации ПОПКОВИЧА, что нас берут на расстрел. ПОПКОВИЧ, страшно нервничая и поминутно ощупывая, на месте ли его револьвер, вежливо попустил нас в автомобиль, уселся сам, с шофером поместился еще какой-то чекист, и мы бешенным ходом полетели в Бутырку.

Уже спустя долгий промежуток времени, просидев в Бутырской тюрьме больше трех месяцев, мы узнали подоплеку этого неожиданного финала разыгранной с нами комедии. СМИРНОВ, председатель Трибунала, так умно отказавшийся нас обвинять и этим развязавший себе руки, затормозил с самого начала отправление приговора по нашему делу в тюрьму (что, по правилу, должно делаться не позднее, чем через 12 часов по вынесении его). Когда уже на третий день после суда И.З. ШТЕЙНБЕРГ отправился объясняться по этому поводу с ШИЛЛЕРТОМ, тот страшно возмутился и при себе приказал напечатать приговор, немедленно отослав его в тюрьму. СМИРНОВ же в это время сообщил Чрезвычайке, что мы через два-три часа должны освободиться, и МЕССИНГ написал ордер на наш новый арест без указания даже преступления. Оно нам так и не было предъявлено, естественно, т. к. все, что можно было нам инкриминировать, обсуждалось на суде. Да и не в обвинении было дело. Для ЧК было важно выиграть время, не дать нам выйти на свободу, где мы, конечно, не дожидались бы новых сюрпризов с ее стороны. И время было выиграно, т. к., хотя и с большим опозданием против установленного положения о Трибуналах РСФСР кассационного срока, но Коллегия ВЧК все же подала жалобу в Кассационное отделение Верховного Трибунала, и этим получила (со своей точки зрения) право держать нас в тюрьме, вопреки приговору Трибунала. В ноябре Верховный Трибунал под председательством КРАСНОВА рассматривал снова наше дело, в наше отсутствие. Коллегия ВЧК опротестовала приговор Московского Трибунала по мотивам формальных неправильностей. Верховный же Трибунал разрешил дело иначе. Признав приговор Московского Трибунала с формальной стороны совершенно правильным, Верховный Триб.<унал> по существу дела приговорил нас за столь тяжкое преступление к высшей мере наказания, расстрелу, но, принимая во внимание наше долгое предварительное заключение и две амнистии, объявленные за это время, вошел в Президиум ВЦИК с ходатайством о замене расстрела 8-мя годами тюремного заключения. Президиум ВЦИК, рассмотрев все это дело 21 января 1921 г., постановил: приговор Верховного Трибунала отменить и утвердить приговор Московского Трибунала, таким образом вторично освободив нас. И после этого мы… продолжали сидеть в тюрьме (я был на короткий промежуток времени по болезни освобожден и через три месяца снова схвачен на улице), пока, убедившись окончательно, что высшей властью в России, нагло смеющейся над всеми своими законами, и над верховными учреждениями страны (как ВЦИК) является ВЧК, твердо решившая сгноить нас в тюрьме, мы не освободились сами, совершив в ночь с 25 на 26 августа 21 года удачный вооруженный побег из Таганской тюрьмы.

Примечания

1 См.: Знамя борьбы. 1925. № 9-10.

2 В фонде Морского инженерного училища имеется его личное дело за 1916 г. См.: РГА ВМФ. Ф. 434. Оп. 2. Д. 194.

3 Лацис (Судрабс) М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. С. 80.

4 ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 25. Д. 12. Л. 98.

5 ГАРФ. Ф. Р-8419. Оп. 1. Д. 220. Л. 126.

6 Там же. Д. 273. Л. 121 об.

7 РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 49. Л. 29.

8 В настоящее время удалось изучить целиком данное дело. Почерпнутые оттуда, а также от сына Е.Н. Мальма, проживающего в Испании Е.Е. Мальма сведения легли в основу статьи: Леонтьев Я.В. Братья Аяксы (политическая и научная биография Е. Н. Мальма) // Народники в истории России: Межвузовский сборник научных трудов. Т. 2. Воронеж, 2016. С. 244–268.

9 Немецкая Швейцария – небольшая липовая роща на левом берегу реки Казанки, в 2–3 верстах от города Казани. Служила излюбленным дачным местом, где в летнее время проживало преимущественно немецкое население города Казани. Впоследствии на месте рощи был разбит Парк культуры и отдыха им. А.М. Горького. С 1989 г. является памятником природы.

10 Дальше идет обрезанная строка, но прочитывается окончание фразы: (убит) «двумя пулями попавшими одна в затылок, другая в позвоночник».

11 Ксенофонтов Иван Ксенофонтович (1884–1926) – большевик с 1903 г., активный участник Октябрьской революции в Петрограде и на Западном фронте (входил в комитет 2-й армии), был избран членом ВЦИК; являлся членом Коллегии и заместителем председателя ВЧК; один из главных организаторов «красного террора» и массовых расстрелов заложников.

12 Речь идет о Дине Чилингарьянц – активистке Петроградской организации ПЛСР.

13 Т. е. Партия левых социалистов-революционеров интернационалистов.

14 В тексте документа ошибочно – Липсон Я.С. Правильно: Либсон Яков Николаевич (1882–1938) – профессиональный адвокат, до революции помощник присяжного поверенного, присяжный стряпчий Московского коммерческого суда; в последующем один из руководителей Московского комитета Политического Красного Креста; перед арестом – член Московской городской коллегии защитников, расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР.

15 Штейнберг Исаак-Нахман Захарович (1888–1957) – государственный и политический деятель, публицист, правовед, доктор философии, теоретик левого народничества, член ЦК ПЛСР с момента учредительного съезда; в декабре 1917 – марте 1918 гг. нарком юстиции; с июня 1918 г. находился в Швейцарии в качестве участника Заграничной делегации ЦК; после непродолжительного ареста в 1919 г. был освобожден по распоряжению Ф.Э. Дзержинского и вел переговоры с руководством ЦК РКП (б) о легализации левых эсеров; в 1920–1922 гг. являлся лидером «легалистского» крыла партии; с начала 1923 г. – в эмиграции.

16 Открытое заседание Верховного Революционного Трибунала при ВЦИК по делу «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР состоялось 27 ноября 1918 г. В общей сложности суду предавались 14 человек, включая убийц графа Мирбаха Н.А. Андреева, Я.Г. Блюмкина, начальника Боевого отряда ВЧК Д.И. Попова и военного руководителя левых эсеров Ю.В. Саблина (последние четверо не входили в состав ЦК). Из всех обвиняемых на скамье подсудимых находились лишь М.А. Спиридонова и Саблин, остальные были осуждены заочно. Трибунал требовал применить к Спиридоновой и Саблину высылку за пределы Советской России на 5 лет, но затем, «принимая во внимание их особые прежние заслуги перед революцией», приговорил их к заключению в тюрьму сроком на один год. Спустя два дня Президиум ВЦИК амнистировал их.

17 Трутовский Владимир Евгеньевич (1889–1937) – государственный и политический деятель, экономист, публицист, теоретик левого народничества, член ЦК ПЛСР с момента учредительного съезда; в декабре 1917 – марте 1918 гг. нарком по делам местного самоуправления, затем комиссар Московского областного комиссариата местного хозяйства; за участие в выступлении 6–7 июля заочно был приговорен к трем годам заключения, однако, не смотря на аресты в период 1919–1920 гг., реально приговор к нему был применен лишь в 1921 г., после чего Трутовский постоянно находился либо в заключении, либо в ссылке; перед последним арестом работал экономистом в Алма-Ате, расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР. Упоминаемая в документе его жена Мария Алексеевна Трутовская, в 1918 г. член Московского комитета ПЛСР.

18 Чилингарьянц Айрат Биглярович (1896 – после 1933) – студент Политехнического института в Петрограде, привлекался к дознанию в 1915 г. как дашнак и находился под надзором полиции, затем был на военной службе; по мобилизации был призван на службу Шушинским уездным по воинской повинности присутствием и назначен в учебный батальон, откуда осенью 1916 г. откомандирован в 3-ю Тифлисскую школу прапорщиков для прохождения курса; по окончании школы произведен в прапорщики и назначен в распоряжение начальника штаба Петроградского военного округа; являлся одним из руководителей Петроградской организации ПЛСР во второй половине 1918 – начале 1919 г.; позднее находился в ссылках и продолжал арестовываться.

19 Валдина Евгения Георгиевна (1897 – после 1928) – из крестьян, курсистка истфака Бестужевских курсов, во время войны работала на военном производстве в Петрограде; вступила в ПСР с 1916 г. вместе с сестрой Прасковьей; сразу после раскола партии вошла в ПЛСР; в начале 1918 г. заведовала книжным магазином издательства ЦК «Революционный социализм» (вместе с ней работал в качестве завскладом издательства ее брат Антон – впоследствии видный деятель ЛСР подполья). Работала в партийном издательстве «Революционный социализм», на подпольной работе на Украине; в 1919–1920 гг. работала в аппарате ЦК партии; неоднократно арестовывалась, отбывала заключение в Суздальском политизоляторе, ссылалась.

20 Максималисты – члены Союза социалистов-революционеров максималистов.

21 Т. е. Российская коммунистическая партия.

22 Петрище Виктор Иосифович – рабочий, в 1918 г. член Исполкома Сормовского Совдепа, один из руководителей нижегородских эсеров-максималистов.

23 Мессинг Станислав Адамович (1889–1937) – в 1908 г. вступил в партийную организацию «Социал-демократия Королевства Польши и Литвы» (с этого момента ему засчитывался стаж в компартии), осенью 1917 г. один из руководителей большевиков в московских Сокольниках; благодаря близкому знакомству с Ф. Дзержинским по Варшаве стал членом Коллегии и заведующим Секретно-политическим отделом Московской ЧК; в описываемый период являлся заместителем председателя МЧК (председателем стал с января 1921 г.); один из главных организаторов «красного террора» и массовых расстрелов заложников.