А.В.Ермаков (Санкт-Петербург)

Афоризм о том, что «историю пишут победители» придумал создатель партии, катастрофически в итоге проигравшей. Проигравших вообще упоминать не принято, не модно, а порой и опасно. В год столетия начала Великой русской революции 1917–1921 годов победители на тогдашнем историческом этапе (20 или даже 70 лет – отрезок не такой и большой, смотря какой масштаб брать), большевики оказались в центре внимания. Публикации в периодике и Интернете, мемуары и монографии, научные конференции и даже телесериалы – большевики и прежде всего их вожди вновь оказались на первых ролях. Уж с каким знаком их вспоминали – вопрос второй, несмотря на халтуру и тиражирование фейков столетней давности серьезных материалов найти труда не составляло. Всё это только укрепило в сознании заинтересованной публики красно-белую окраску противостояния тех лет (с белогвардейской пропагандой за последние 30 лет у нас в стране проблем нет, она давно уже стала мейнстримом). Но как только пытаешься рассмотреть эту схему под несколько другим углом зрения и с более сильной оптикой, так немедленно всё усложняется, на сцене появляются новые действующие силы (национальные, религиозные, социалистические). Большевистский проект, своей тотальностью представлявший гравитационную угрозу для всех левых течений (безыдейные налипали без какого-либо внутреннего сопротивления) после окончания горячей фазы гражданской войны увлек и какую-то часть белого лагеря.

А что анархисты? Повезло лишь махновскому движению: исследований этой яркой страницы революции и гражданской войны за последние годы появилось не так уж мало, будем надеяться, что лучшие публикации еще ждут своего читателя. Но картина анархистского движения в русской революции 1917–1921 гг. в целом для нашего современника представляется скорее в виде terraincognita. Монография Пола Эврича «Русские анархисты» впервые вышла в свет уже более полувека назад, сборник «Анархисты. Документы и материалы 1917–1935 гг.» в 1999 году. Работы важные для своего времени, какие-то темы они освещают, многое остаётся за кадром, но с годами все острее ощущаешь дефицит историографии российского анархизма, прежде всего революционного периода. Появятся ли такие работы? Вопрос остается открытым. Пока же, в ожидании прорыва, хочется донести до читателя-современника голоса анархистов лет, их требования, призывы, отповеди и мечты.

С кого начать, кому предоставить первое слово? Для меня по этому вопросу особых сомнений не было: с тех, чей путь к свободе был столь прямой, сколь и короткий, с самых непримиримых и последовательных противников большевистского удушения революции, с тех, кому достались первые пули «красной» охранки. В массовом представлении анархисты тех лет могут быть распределены по следующим типажам: анархо-матрос, анархо-повстанец (скорее всего махновец), профессиональный литератор-революционер (с ними, как с авторами, скорее всего и знаком современный читатель). Всякую экзотику, вроде «анархо»-богемы или «анархо»-бандитов расчет не беру. Но голос анархистов, непосредственных организаторов и участников революционного рабочего движения, движения, не скованного узкими «профсоюзными» рамками, должен быть услышан. И тут выбор становится уже совсем небольшим. Имя Казимира Ковалевича сегодня зачастую неизвестно многим их тех, кто не только пытается претворить анархистские идеи в жизнь, но и интересуется опытом прошлых эпох.

Если изобразить революционную деятельность К. Ковалевича в виде геометрической фигуры, то это будет треугольник, разумеется, черный (в романе советского писателя Юрия Кларова «Черный треугольник» довольно сносно для того времени показаны московские анархисты первых месяцев после Октября). Первая грань этого треугольника: революционное движение московских железнодорожников, борьба за то, чтобы их союз стал подлинным хозяином железных дорог, против административного диктата, за самоуправление на железных дорогах (этому во многом посвящены статьи Ковалевича в созданной им и его товарищами в марте 1917 года газете «Воля и думы железнодорожника»). К началу 1918 г. Ковалевич перестает публиковаться в железнодорожной газете, он уже один из основных авторов газеты Московской Федерации Анархистских групп «Анархия». Это вторая грань треугольника: в этот год то легального, то полулегального существования Федерации он является одним из ее руководителей, организаторская и пропагандистская деятельность Ковалевича поначалу была направлена на сотрудничество с большевиками, но после IV съезда Советов, когда власть взяла курс на сворачивание революционных преобразований, т. н. «передышку», после разгрома сети социальных центров анархистов как в Москве, так и по всей стране и разоружения отрядов Черной гвардии в апреле 1918 года, критика большевиков со стороны Ковалевича становится всё более жесткой. Накануне V съезда Советов газета «Анархия» закрывается. Далее сведения о Ковалевиче становятся редкими и противоречивыми, источники довольно-таки сомнительные. Последней гранью его революционной деятельности является его разочарование в легалистских формах борьбы к 1919 г. и переход на позиции внутренней гражданской войны с режимом большевистского террора. Казимир Ковалевич – один из инициаторов Всероссийской организации анархистов подполья, ее основной пропагандист, редактор нелегальной газеты «Анархия» (успел выпустить только два номера). Имела ли эта организация шансы на успех? Трудно сказать, история анархистов подполья до сих пор не написана, судить о них по чекистским источникам (прежде всего по «Красной книге ВЧК») не следует – там лишь самореклама этого ведомства, помноженная на мешанину непроверенной информации. И, как итог – за несколько дней до второй годовщины Октября, чьим героем, несомненно был Ковалевич, он, попав в засаду, был застрелен чекистским опером Ильей Фридманом. Остались с полсотни статей Ковалевича, замечательное свидетельство своего времени, летопись борьбы за рабочую самодеятельность, против государственного самодурства и террора.

Если попытаться собрать хоть какие-нибудь материалы для биографии Казимира Ковалевича, то, сколько не ищи информации в эмигрантской периодике анархистов, результат практически нулевой. Зачастую во главе этих изданий стояли те самые «анархо-большевики», которые проклинали анархистов подполья еще в Советской России. Исключения единичны. Вот что пишет, например, Анатолий Горелик в газете «Рассвет»: «Казимир Ковалевич. – Московский рабочий железнодорожник. Принимал деятельное участие в Московской Федерации Анархистов (1917–1918 гг. А.Г.) Способный агитатор и организатор. В дни октябрьского переворота играл выдающуюся революционную роль среди московских железнодорожников, состоял членом Железнодорожного революционного комитета и Центрального Комитета Всероссийского Союза железнодорожников». Текст почти дословно повторяет информацию о Ковалевиче из книги «Гонения на анархизм в советской России», изданную в Берлине в 1922 году, один из авторов которой был Горелик. Но данная информация нуждается в уточнении. Ковалевич работал конторщиком в типографии Московско-Курской железной дороги, так что относился к служащим, а не к рабочим, а названия организаций приведены довольно-таки приблизительно. В Всероссийском Железнодорожном Союзе должность, которую занимал Ковалевич – это товарищ председателя ЦК Московско-Курской железной дороги. В выходившей в СССР литературе и то можно было найти вполне корректную информацию о деятельности К. Ковалевича до 1917 г. В. Худолей в очерке «Анархические течения накануне 1917 г.» писал: «В группе железнодорожников наиболее активным был Казимир Ковалевич. В эту пору он был анархистом-синдикалистом, зачитывался чисто синдикалистской литературой и мечтал об организации подпольного союза железнодорожников. Эта группа усердно распространяла прокламации М.Г.А.С. и активно помогала устройству тайной типографии». Для сравнения: в более раннем варианте («Воспоминания анархиста») в эмигрантском журнале «Волна» (№ 46, октябрь 1923 г.) Ковалевич вообще В. Худолеем не упоминается!

В мае-июне 1918 года Ковалевич начал публиковать на страницах «Анархии» очерки «Революционное движение железнодорожников», стараясь как можно более подробно рассказать о событиях 1917 года. Увы, вышло только пять очерков, газета была закрыта, и рассказ оборвался на событиях Всероссийской конференции железнодорожников (6-22 апреля 1917 г., Петроград). В годы, предшествовавшие революции, московские железнодорожники, не имея возможности создать свой союз, включились в работу общества «Кооперация». Образовавшись в 1915 г., к 1917 г. это общество стало крупнейшим кооперативом Европы. Общество было центром притяжения для многих деятелей оппозиционных партий в Москве, в нем совместно работали кадеты и большевики, меньшевики и эсеры. Всё это было еще замешано на политическом масонстве. Во главе «Кооперации» стоял князь Д.И. Шаховской, член ЦК Партии Народной Свободы, левый кадет, политический масон, будущий член Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П.А. Кропоткина. В деятельность «Кооперации» включились до 10 тысяч железнодорожников, оформившись в свой собственный район, секретарем которого был К. Ковалевич. Помимо легальной деятельности, формировались и нелегальные структуры. Несомненно, это помогло не растеряться и включиться в борьбу в Феврале 1917-го. В очерках, напечатанных в «Анархии» подробно описываются первые мартовские митинги московских железнодорожников, торжественная встреча министра путей сообщения, тоже левого кадета Н.В. Некрасова 23 марта (Ковалевич председательствовал на этой встрече). С 6 по 9 апреля 1917 года состоялся Первый делегатский съезд Московско-Курской железной дороги. Эта железная дорога, включавшая в себя в те годы также Нижегородскую, Муромскую и Окружную железные дороги, была крупнейшей из казенных железных дорог Москвы. В работе съезда приняло участие 302 делегата. Съезд открылся докладом Ковалевича о возникновении железнодорожных организаций в Москве. Единогласно приняв приветственные телеграммы Н.В. Некрасову, А.Ф. Керенскому и Петросовету, съезд принял организационные и идейные положения создаваемого союза железнодорожников, избрал Центральный Комитет в составе 61 человека. На следующий день, после окончания съезда, 10 апреля Центральный Комитет избрал своего председателя, слесаря электрика Сергея Двумянцева (активиста анархистского движения Москвы), одним из двух товарищей председателя ЦК стал Казимир Ковалевич (не раз в последующие месяцы замещавший председателя ЦК).

Незадолго до этого съезда, 31 марта 1917 года, выходит первый номер газеты «Воля и думы железнодорожника», где Ковалевич сразу становится постоянным автором, откликаясь как на проблемы становления ВЖС, так и на общеполитические темы. В этой газете Ковалевич печатается лишь до января 1918 года. Лейтмотивом его публикаций о Железнодорожном Союзе становится агитация против «профессионализма», то есть разделения общей организации на секции по профессиям; за то, чтобы Союз строился территориально (по дорогам) и на общей идейной основе. Противодействуя вхождению в состав ВЖС администрации и инженеров, эта позиция была во многом созвучна с движением фабрично-заводских комитетов, широко распространившимся в стране в 1917 году. Такая агитация К. Ковалевича и его единомышленников приносит успех. На Всероссийском железнодорожном съезде, проходившем в Москве с 15 июля по 25 августа «профессионалисты» потерпели поражение и ушли со съезда. Логика углубления революционных преобразований подталкивала Ковалевича к поддержке революционеров-радикалов, то есть большевиков и левого крыла партии эсеров. На Втором делегатском съезде Московско-Курской железной дороги, проходившем сразу после Июльских событий в Петрограде, он вступается за большевика Чистова и в целом протестует против преследований большевиков. Во время боев в Москве в октябре-ноябре 1917 года анархисты и большевики – по одну сторону баррикад. Сразу после корниловских событий в начале сентября в «Воле и думах железнодорожника» сменятся руководство, во главе газеты становится известный революционер и публицист Яков Кирилловский, сразу заполнивший своими статьями и эссе добрую половину газеты. Материалы Ковалевича поначалу исчезают со станиц газеты почти на пару месяцев, но потом он возвращается, в своих статьях призывая революцию идти всё дальше и дальше. С января же 1918 года в газете уже ни Кирилловского, ни Ковалевича. На фоне пусть не так стремительно, но неуклонно становящейся всё более лояльной к властям газеты, лишь статьи Сергея Двумянцева на протяжении 1918 года дают хоть какой-то независимый взгляд на события этого легендарного года, но и он не позднее осени переходит в ряды большевиков¹. 19 июня 1918 года на III Делегатском съезде проходят выборы в Главный совет железнодорожных депутатов Московско-Курской дороги. Ковалевич уверенно становится депутатом, но он уже далеко не на первых ролях, получив 105 голосов из 195 (у Двумянцева, председательствующего на съезде – 107). Для Ковалевича работа в Железнодорожном Союзе уже не на первом месте, он – один лидеров Московской Федерации Анархистских Групп (МФАГ). На этом съезде железнодорожников Казимир Ковалевич выступал с докладом о текущем моменте от МФАГ, критикуя соглашателей как справа, так и слева, выступив за роспуск Совнаркома². От политических партий по этой теме выступили: Михаил Либер – от меньшевиков, Юрий Стеклов – от большевиков и Донат Черепанов – от левых эсеров. Через год и 4 месяца Ю. Стеклов окажется среди пострадавших от взрыва в Московском горкоме большевиков, устроенном по инициативе Черепанова. Видный большевик останется жив, получив разрыв обеих барабанных перепонок. Умрет же Стеклов через 22 года после этого взрыва в Саратовской тюрьме от дизентерии и полного истощения. Обстоятельства смерти Доната Черепанова так до сих пор не известны.

Если говорить о МФАГ, то в момент своего образования, 13 марта 1917 года она объединяла всего лишь около 80 анархистов из 8 групп. Через год, на пике своего влияния, в марте-апреле 1918 года в ней уже было около 2000 активистов. Для сравнения: московская организация одной из партий власти (ПЛСР) в июне-июле 1918 года достигла максимума своей численности в 1000 членов. С сентября 1917 г. стала выходить газета МФАГ «Анархия», в начале марта 1918 г. став ежедневной. Казимир Ковалевич с первого номера постоянный автор «Анархии», как правило, его статьи выходят на первой полосе. Больше него в газете печатается лишь Аба Гордин, основной ее автор. По активности и актуальности публикаций рядом с Ковалевичем может быть поставлен лишь Владимир Бармаш. Если говорить о других авторах «Анархии», то Лев Черный публиковал лишь «подвалы» со статьями по теории анархизма, таких же плодовитых авторов как А. Андреев и А. Атабекян нередко печатали лишь под рубрикой «Свободная трибуна» в дискуссионном порядке. Примечательно, что Ковалевич ни разу не упоминается А. Ветлугиным в его очерке «Анархисты» в книге «Авантюристы гражданской войны». Из деятелей МФАГ описаний там «удостоились» лишь А. Гордин, В. Бармаш, Л. Черный и А.Солонович. Видимо, это произошло из-за того, что А. Ветлугин (Владимир Рындзюн) был вхож лишь в «Дом Анархии» на Малой Дмитровке, 6, то есть до апрельского разгрома федерации. Ковалевич же вошел в число узкого круга лидеров федерации (В. Бармаш, К. Ковалевич, А. Гордин), став секретарем МФАГ лишь с начала мая 1918 г. На собрании секретарей МФАГ 6 мая 1918 г. Ковалевич критикуя прежний состав секретариата, высказался за налаживание связей с группами анархистов по всей стране, за то, чтобы во главу угла было положено развитие рабочего анархистского движения³. Последний номер газеты «Анархия» вышел 2 июля 1918 года, за пару дней до открытия V съезда Советов. Поводом для закрытия послужила неподписанная статья-репортаж о митинге с участием В. Бармаша и К. Ковалевича. Резолюция анархистов, принятая на том митинге, звучала так: «Мы требуем: 1) разрыва с Германией, 2) удаления Мирбаха, 3) всеобщего вооружения, 4) единения всего лево-революционного фронта»⁴. Курс на единение левореволюционного фронта (то есть на разрыв с Германией и прекращение «передышки») был выражен в воззвании Совета МФАГ:

«Революция в опасности!

Совет московской федерации анархистских групп в заседании, происходившем в воскресенье, 12-го мая, после всестороннего обсуждения вопроса о текущем моменте единогласно постановил.

1. Считать настоящее положение катастрофическим.

2. Признать недопустимым в настоящий момент всякое отдельное выступление, не согласованное с действиями лево-революционных организаций.

3. Войти в спешном порядке в переговоры с лево-революционными организациями по созданию общего контакта и координации боевых революционных сил для отпора надвигающейся на нас со всех сторон и изнутри реакции.

Совет московской федерации анархистских групп».⁵

Это обращение было прежде всего направлено в сторону партии левых эсеров, но те, понадеявшись на свои силы, решили действовать сепаратно. В тот же день, 12 мая, на заседании своего ЦК они постановили:

«9. О совместной работе с анархистами.

Тов. Магеровский передает официальный разговор с анархистами о совместной работе, которую анархисты предлагают.

Принято никаких разговоров от Ц.К. не вести официально с анархистами. Частным образом не запрещается никому из членов и секретариата»⁶.

К.И. Ковалевич, призывая левых социалистов бросить игру на самолюбие, публикует статью «Еще не поздно»⁷, но антибольшевистский левый блок так и не состоялся.

В то же время для Ковалевича недопустимы какие-либо уступки правым социалистам, это для него означает поражение революции. Показательно его отношение к забастовкам в тот период (июнь 1918 года). Если в сентябре 1917 года, во время всероссийской забастовки железнодорожников, Ковалевич был в первых рядах ее организаторов, именно за его подписью ушла телеграмма об объявлении забастовки на Московско-Курской железной дороги 24 сентября 1917 года⁸, то в июне 1918 года он призывает железнодорожников действовать другими методами: «протесты против неправильных действий – одно, неорганизованная и подогреваемая черносотенным элементом забастовка – другое. Протестовать нужно, отмены вредных декретов требовать нужно, но бастовать в то время, когда за спиной стоит немецкая и русская реакция, невозможно»⁹.

В этой связи довольно странно выглядят претензии со стороны известного анархо-синдикалиста Григория Максимова к Ковалевичу и газете «Анархия» в его работе 1925 г. «Позиции анархистов в русской революции». Сперва из его слов можно понять, что под «единым левореволюционным фронтом» он понимал блокирование с большевиками (?!): «русские анархисты самых различных направлений и самого различного отношения к большевикам всегда оставались самодовлеющей силой и ни в какие блоки и формальные соглашения с большевиками не входили. Правда, попытка к организации такого блока имела место, но исходила она как раз не от анархо-синдикалистов, а от анархо-коммунистов из «Московской федерации анархических групп. После московского погрома, на страницах возобновившейся «Анархии», стали появляться статьи об «объединении лево-революционного фронта», горячими защитниками такого объединения были т.т. Крупенин и Казимир Ковалевич (…). С проповедью этого объединения они, кажется, побывали в некоторых городах России. Мы (я и Ярчук) их встретили в Туле, где они устраивали на эту тему митинг. Нечего и говорить, что они у нас сочувствия не нашли, наоборот, они были встречены с нашей стороны насмешкой. Конечно, попытка эта не имела успеха»¹⁰. Но ближе к концу этой работы Максимов вновь вспоминает этот эпизод, теперь смысл его претензий странным образом меняется: «Летом 1918 года анархо-синдикалисты на публичном митинге в гор. Туле, организованном для приехавших из Москвы членов Московской федерации Крупенина и Ковалевича, самым решительным образом выступили против оппортунистического лозунга «Анархии» – «единый революционный фронт», который тянулся от анархистов до правых социалистов»¹¹. Максимов, конечно, заблуждается. Ни с правыми социалистами, ни с большевиками Ковалевич не мог призывать летом 1918 г. создавать «единый» фронт. Этот эпизод лишь показывает, насколько обособленной силой были анархо-синдикалисты в русской революции.

Итак, 2 июля 1918 года выходит последний номер газеты МФАГ «Анархия», денег у организации на выпуск газеты под другим названием, видимо, уже нет (кадеты, у которых явно с деньгами было получше, протянули так со своей «Речью» еще месяц), а тут V Съезд Советов, разгром левых эсеров, фактически однопартийная большевистская диктатура, а там впереди и сентябрь с красным террором (пусть инаправленным на представителей старого режима, но свободе слова для оппозиционеров слева никак не способствовавшим). МФАГ еще действовала до конца 1918 – начала 1919 гг., каковы были причины ее распада, внешние и внутренние, надеюсь, будет когда-нибудь рассказано в так до сих пор и ненаписанной истории анархистского движения в России. Достоверной информации о Казимире Ковалевиче за тот период практически нет. В своих показаниях, данных на следствии в апреле 1930 года, один из лидеров левых эсеров М.Ф. Крушинский упоминает о выступлении Ковалевича осенью 1918 года на митинге в мастерских Курской железной дороги. В советской литературе о славных подвигах сотрудников ВЧК встречается утверждение, что «он возглавлял в 1918 году вооруженные ограбления Военно-законодательного Совета, Монпленбежа и Центротекстиля». Всё, конечно, может быть, но вопросов по этим эксам гораздо больше, чем ответов. Почему после экса Центротексиля Ковалевича всего лишь сфотографировали, но вскоре освободили? Сколько времени он был арестован? Доказательств его вины, выходит, у чекистов тогда не было. По этой фотографии они и опознают тело Ковалевича 1 ноября 1919 года. Что же на сегодняшний день известно о тех эксах и группе, которая их совершила. О первых подпольных группах анархистов 1918 года упоминает «Саша-Петр» (А.П. Шапиро) в биографическом очерке, посвященном Льву Черному: «В сентябре 1918 года большевики наносят первый удар по этим подпольным группам. Михаил Булаев, Володя Семенов (американский эмигрант) и еще один были расстреляны, многие были арестованы, часть бежала на Украину»¹². Похоже, что Саша-Петр ошибается с месяцем, когда были произведены расстрелы. В современной литературе указывается¹³, что за всеми этими эксами стояла группа одесского анархиста Григория Борзенко. Провал последовал после ограбления Центротестиля, о котором газеты писали: «27 ноября, около 12 часов дня, ограблена касса «Центротекстиля» на Деловом Дворе, на Варварской площади. Бандиты, примчавшись на автомобиле, ворвались в помещение кассы, терроризировали всех присутствующих и, забрав из кассы 1.000.000 рублей, скрылись»¹⁴. Выходит, что на самом деле дальше что-то пошло не так, и многие анархисты были арестованы. Среди них оказался и молодой анархист из Таганрога Иван Гаврилов (он будет расстрелян 27 сентября 1921 года вместе со Львом Черным). Из показаний чекистской наседки Наума Вайнберга следует, что Гаврилов был вызван на экс Центротекстиля из Нижнего Новгорода по приказанию Бубаева (Эпштейна) и В. Соболевой¹⁵. Рискну сделать предположение, что Бубаев (Эпштейн) и расстрелянный Василий Булаев одно то же лицо: одно дело, фамилии различаются лишь одной буквой, соседней на клавиатуре пишущей машинки. Рискну предположить еще больше, что никакой В. Соболевой не существовало, а это так ошибочно упоминается Василий (Петр) Соболев, о котором ниже. Но о степени причастности Ковалевича ко всем эти делам так ничего не известно.

Далее Ковалевич проявляется только в начале мая 1919 г. у Махно. В книге «Дороги Нестора Махно», основой которой послужили воспоминания 1928 года бывшего начштаба армии Махно, а к тому времени агента-провокатора ГПУ Виктора Белаша читаем: «Шестого мая вечером Махно через Волноваху проехал на Мариуполь с гостем, известным старым анархистом-литератором Гроссман-Рощиным, прибывшим из Москвы, и другими так называемыми анархо-чернорабочими: Соболевым, Гречаником, Глазгоном и Ковалевичем. Последние направлялись в Мариуполь для усиления штата контрразведки»¹⁶. Остался ли Ковалевич работать в контрразведке Махно? Если обратиться к показаниям арестованных анархистов-подполья, приведенных в «Красной книге ВЧК», то тут не обойтись без текста, озаглавленного как «Показания Михаила Васильевича Тямина». Если внимательно его изучить, с большой долей вероятности можно утверждать, что он состоит из показаний не одного, а двух (или даже трех) человек (как же безобразно чекисты готовили материалы для публикаций). Почти все эти показания принадлежат Афанасию Тямину (он же «Михаил Тямин», так он звался среди анархистов подполья), ближайшему помощнику Ковалевича в паспортном и квартирном бюро у подпольщиков. Текст же на страницах 347–349 издания 1989 г. скорее всего принадлежит Михаилу Тямину (он же «Заваляев»), родному брату первого. Из чего следует такое предположение: стиль изложения совсем другой, более деловой, не такой эмоциональный, как у Афанасия. По фактам: Афанасий выехал из Харькова вместе с Ковалевичем перед самым захватом того деникинцами (то есть до 25 июня 1919 года). Михаил же выехал из Харькова в Москву в поисках работы за два месяца до своего ареста, не ранее конца августа. Московский адрес (квартиру М. Никифоровой) он получил от В. Бжостека, а Афанасий Тямин в своих показаниях пишет, что Бжостека не знал. Бжостек и Никифорова прибыли уже в белогвардейский Харьков, не застав там Ковалевича и А. Тямина. Последний же фрагмент из этого блока показаний (с. 366–368) принадлежит какому-то туляку (братья Тямины – харьковчане), который приехал в Москву из Тулы в июне и попал к анархистам подполья через Александра Шапиро. Возможно, его фамилия Подобедов.

Какие есть свидетельства о Казимире Ковалевиче в июне 1919 года? Во-первых, это приводимые в «Красной книге ВЧК» показания Афанасия Тямина: «Начало этой организации положил, по сведениям Ковалевича, некто Бжостек, выпустив 1-ю листовку к 1 мая. Потом недостаток средств и людей заставил на время прекратить работу, уехать на Украину, найти средства и людей для работы; там он и затерялся, не найдя ни средств, ни людей. После долгого ожидания, приблизительно двух месяцев, Ковалевич поехал вслед за ним на Украину, с тем чтобы разыскать его. Доехал он до Харькова, Бжостека там не нашел, дальше ехать не захотел и остался в Харькове. Когда Деникин стал подходить к Харькову, он, получив от какой-то группы средства и подобрав себе публику (латышей часть), выехал с ней из Харькова»¹⁷. И далее: «Приблизительно в апреле месяце некто Бжостек, которого я не знаю, приехал в Харьков на розыски Василия Соболева и на подыскание надежной публики на взятие в Москве в каком-то учреждении 40 миллионов. Соболева он не нашел в Харькове и поехал дальше в царство махновщины – в Гуляй Поле. Встретил он там Марусю Никифорову и остался там, не найдя ни публики, ни Соболева. После отстранения Махно от должности «комдива» части анархистов приехали в Харьков, где в это время был уже и Ковалевич, который приехал в поисках Бжостека. После расстрела штаба Махно приехавшая публика, которая работала у Махно, возмутившись актом расстрела, решила отомстить за смерть махновцев смертью лиц, принимавших участие в вынесении приговора о расстреле: Пятакова, Раковского и др. Но страсти остыли, и решено было начать бить по центру, то есть Москве, откуда якобы исходит все зло.

Этот план поддержал Ковалевич, который давно мечтал о поднятии массового движения рабочих против комиссаров за октябрьские завоевания, безвластные советы и конфедерацию труда. На этом плане они и столковались, начался подбор людей; к этому времени приехал Соболев, который, также согласившись с этим планом, предложил для работы группу латышей приблизительно 18 человек, потом было подобрано человек 6–7 русских, но средств не было, и вот через Соболева были взяты у одной группы средства в размере 300 тыс. рублей.

Итак, публика сговорилась, подбор сделали, средства достали и, веря в свои силы, двинулись в путь, разбившись на две группы.

Начало сделано. Ковалевич, опоздав на поезд, остался в Харькове. При наступлении Деникина на Харьков ему удалось выехать совместно с еще одним человеком и со мной. По приезде в Москву оказалось, что публика еще не приехала. Но Ковалевич не унывал, он начал подыскивать квартиры, завязывать связи с рабочими и вскоре написал первую листовку – «Правда о махновщине», которую и отпечатал через посредство своего старого знакомого некоего М. (меньшевика) в размере 10 тыс. за 15 тыс. рублей»¹⁸.

Таким образом, по версии А. Тямина (назовем ее «Версия № 1») Ковалевич приехал из России на Украину в Харьков не позднее середины июня (войска Добровольческой армии вошли в Харьков 24–25 июня по новому стилю), встретил там боевиков от Махно, они договорились дальше действовать в Москве, потом к ним присоединился Соболев и около 20 июня они выехали двумя группами в Москву. К этой версии много вопросов, особенно если сравнивать с остальными. Пока пара вопросов по мелочи: почему Тямин не называет третьего попутчика? Почему он называет Соболева Василием? Возможно ли в таком случае, что этот Василий Соболев, активист Петроградской федерации анархических групп в 1918 г. В. Соболев и загадочный организатор эксов 1918 г «В. Соболева» – одно и то же лицо?

Теперь очередь «Версии № 2». Ее автор – Виктор Белаш. Случай на станции Большой Токмак. Время действия – 15 июня 1919 года. Вот что Белаш пишет о Махно: «Он со своим отрядом вступил в Большой Токмак, где имел некоторый успех, как у населения, так и среди красного батальона.

Здесь он встретился с Марусей Никифоровой, к тому времени организовавшей группу в 60 человек террористов-анархистов, бывших в махновской контрразведке, отрядах Чередняка и Шубы. Она настоятельно просила выдать деньги на дело подполья, но Махно ей отказывал, они чуть не пострелялись, а под конец Махно выдал группе наруки 250 тыс. рублей.

Группа разделилась на три отряда и со станции Федоровка разъехалась в трех направлениях. Один в 20 человек во главе с Никифоровой уехал в Крым, откуда должен был проехать в Ростов и взорвать ставку Деникина; другой в 25 человек во главе с Ковалевичем, Соболевым и Глагзоном уехали в Харьков для освобождения арестованных махновцев, а в случае неудачи для взрыва Чрезвычайного Трибунала, и третий во главе с Черняком и Громовым выехали в Сибирь, для взрыва ставки Колчака»¹⁹. Эта версия наиболее популярна у современных авторов, хотя видно, что Белаш не очевидец описываемых событий. По Белашу в Большом Токмаке произошла лишь встреча Махно и Никифоровой, подробности их ругани у Алексея Чубенко, ближайшего сподвижника Махно в то время, уж он-то точно видел это своими глазами²⁰. Чубенко больше никаких имен не упоминает, называя их как «30 террористов» и «люди Никифоровой».

И, наконец, «Версия № 3», явно не совпадающая с первыми двумя. Автор – Лев Задов, один из руководящих работников махновской контрразведки. Вот что пишет современный украинский исследователь махновского движения Ю.П. Кравец: «Свои показания Задов давал в ГПУ Украины в Харькове и уже отсюда в ноябре 1924 года в Москву на имя начальника Секретного отдела ОГПУ СССР Дерибаса «для сведения» была направлена выписка из его показаний по делу о взрыве в Леонтьевском переулке. (…) Вот правильный текст по заверенной копии, сохранившейся в агентурном деле (оригинал выписки, по-видимому, должен быть приобщен к архивному уголовному делу о взрыве): «… на ст. Токмак было устроено собрание инициативной группы, где было предложено КОВАЛЕВИЧЕМ Казимиром, приехавшим в то время из Москвы, ехать всей группой в Москву с целью совершения террористических актов в верхах красных руководителей, и почти единогласно порешили выехать в Москву и вообще на Север. На этом же собрании КОВАЛЕВИЧ сообщил, что в Москве ставится им же дело, т. е. ограбление какого-то совучреждения, где находилось 40 миллионов рублей. <…> в Москву уехали следующие лица: Ковалевич Казимир, Глагзон Яшка, Гречаник Мишка, Шестеркин Петр, Ляля, жена Шестеркина, Приходько Иван, Курбатов Николай, Федька Беленький, Тямин Мишка, Любка Черная. Тогда же с ними выехала Маруся Никифорова и еще ряд лиц, именующих себя анархистами, но не принадлежащих к нашей группе и имена которых я не знаю». В любом случае, в тот момент, когда Махно перестраивал оставшиеся у него силы для партизанской борьбы в тылу Деникина, группа его бойцов, в том числе из его контрразведки, ориентировавшаяся на М. Никифорову, отправилась для подпольной работы в Москву. Был ли К. Ковалевич среди них с самого начала или присоединился только в Харькове – доступные на сегодняшний день источники не дают ответить однозначно.

А в это время в Москве оставшиеся там анархисты подполья (группа в 20–30 человек) под руководством Льва Черного и Александра Шапиро вели деятельность не столь активную. Проводились собрания, про какие-либо их воззвания того времени ничего не известно. Видимо, не было денег напечатать листовки, а для экспроприаций не хватало опытных организаторов. С приездом людей с Украины дело пошло. После нескольких экспроприаций (потеряв при этом одного убитого товарища) удалось напечатать несколько листовок и выпустить первый номер газеты под названием «Анархия». Да, люди рисковали жизнью ради выпуска листовок. На первом номере «Анархии» стоит дата выпуска: 29 сентября 1919 года. По воспоминаниям Александра Шапиро номер был выпущен на квартире Льва Черного. Газета подпольная: все материалы анонимные. Через какое-то время Лев Черный вышел из организации по принципиальным соображениям, продолжая при этом полемизировать с Ковалевичем о методах борьбы за революцию. Ковалевич остается во главе литературной группы анархистов подполья, в таких воззваниях как «Где выход?» сразу узнается его авторский стиль. Понятно, что «Декларация анархистов подполья» это плод коллективного обсуждения. Вскоре после выхода второго номера «Анархии» в подпольной типографии на даче в Красково в конце октября, организация подверглась серии ударов со стороны ВЧК. Многие из ее активистов погибли или в засадах, как Ковалевич и Соболев, или как семеро анархистов на даче в Красково, которые взорвали себя, чтобы не сдаться большевистским палачам. Из показаний арестованных анархистов подполья чекисты составили целую главу в выпущенной в 1920 году «Красной книги ВЧК». Книга издана безобразно: как правило, никаких дат описываемых событий, даты под показаниями также приводятся не часто. Местами создается впечатление, что порядок показаний нарушен. Их авторство, как я уже указывал, также зачастую сомнительно. Составитель комментариев в издании 1989 года полковник КГБ Алексей Велидов местами вносит еще большую путаницу. И самое главное: где показания «провокатора № 1» среди анархистов подполья, Петра Шестеркина? Их там нет. После того, как он дал обширные показания на анархистов подполья, Шестеркин еще долгие годы служил в «органах», дожив до 60-х годов прошлого века.

За те три с половиной месяца, после возвращения в Москву и до своей гибели, Казимир Ковалевич успел сделать многое. Возглавляемая им литературная группа анархистов подполья выпустила два номера газеты и пять листовок. Кроме того, на Ковалевиче лежали общеорганизационные и финансовые обязанности. Организация росла, направляя своих активистов в другие города. И все это в условиях беспрецедентного прессинга со стороны Лубянки, после того как несколько человек из боевой группы организации анархистов подполья взорвали 25 сентября 1919 года московский горком партии большевиков. Повальные обыски и аресты среди легальных анархистов становились в те дни обычным делом. Были ли Ковалевич, его соратники, их революционная борьба обречены? Мы не может этого утверждать, разделенные с ними столетием, за которое горизонт свободного и справедливого общества стал только дальше. Тем более страстный голос Казимира Ковалевича против диктатуры, против смертной казни, за вольный труд должен быть услышан нашими современниками.

В марте 1918 г. К. Ковалевич закончил одну из своих статей такими словами: «Наступает вторая весна революции. Многих и многих товарищей среди нас уже нет, – они погибли. Но, несмотря на это, мы крепко верим, что с расцветом пахучей вешней листвы снова вспыхнут святые огоньки революции. Трудящиеся поймут и осознают себя…». Этот оптимизм не может не вдохновлять.

Примечания

1 Анатолий Горелик. Первая бомба анархистов // «Рассвет», 21 сентября 1925. № 402. С. 2.

2 В. Худолей. Анархические течения накануне 1917 г. // Михаилу Бакунину. 1876–1926. Очерки истории анархического движения в России. М., 1926. С. 320.

3 В ноябре 1918 г. Сергей Васильевич Двумянцев оказался причастен к интересному эпизоду в связи с задержанием группы анархистов и левых эсеров, и в том числе М.Г. Никифоровой. В связи с предстоящей годовщиной Октябрьской революции, левые эсеры и анархисты планировали поддержать своих соратников, отправив делегацию в Тулу и далее до Курска. 6 ноября 1918 г. на Курском вокзале была задержана агитационная комиссия, которую избрали на основании решения Пленума Московского Железнодорожного Совета из представителей трех левых течений (по 3 человека от анархистов, коммунистов и левых эсеров) для выступления намитингах по случаю первой Октябрьской годовщины. Для проезда комиссии было выделено два вагона: один по Курской, другой по Нижегородской железным дорогам. Среди задержанных были левые эсеры И.З. Залыгин, И.М. Красков, приятель Махно Н.Л. Стамо, Ш.И. Ерухимович, анархисты М.Г. Никифорова, Н.В. Васильев, большевик С.В. Двумянцев, а также случайно оказавшаяся с ними М.И. Шаева (сочувствующая ПЛСР). Шолом Ерухимович был делегирован Московским Комитетом левых эсеров для выступления на митинге в Курске. Краскова пригласил Стамо по предложению Залыгина (распорядителя поездки) для выступления в Туле, так как им не хватало агитаторов. Там же должна была выступить приглашенная анархистами Маруся Никифорова. Ожидая Залыгина в чайной 1-го класса, Ерухимович, по-видимому, продемонстрировал одному из агитаторов левоэсеровскую прокламацию. Увидевший мельком листовку Н.Г. Медведев (делегат 6-го Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов из Владимира) начал резкими высказываниями в адрес ПЛСР провоцировать Ерухимовича. Отвечая на обвинения Медведева в том, что «левые эсеры устроили в Петрограде заговор совместно с англо-французскими буржуями против Советской власти», Ерухимович заявил, что «Брестский мир следовало сорвать», так как он не дал большевикам ничего и они «сделали большую услугу германскому капитализму, заключив Брестский мирный договор». После попытки милиционера успокоить спорящих Ерухимович по настоянию Медведева был препровожден в железнодорожную ЧК. Туда же для разбирательства были вскоре доставлены анархист Никита Васильевич Васильев (у которого была изъята анархистская литература, в том числе сочинения П.А. Кропоткина и А.А. Карелина), Стамо, Никифорова и Шаева, не имевшие кроме удостоверений личности соответствующих мандатов для проезда в вагоне. Ерухимовичу инкриминировалась попытка антисоветской агитации. К нему на выручку вскоре явились члены железнодорожного Совета Двумянцев и Залыгин, который возмущался действиями ЧК, назвав ее «старорежимной охранкой». После разбирательства члены агитационной комиссии были отпущены 8 ноября, решения по делу не выносилось. Председатель отдела ЧК Московско-Курской, Нижегородской, Муромской и Окружной железной дороги Т.А. Ярошенко указал в протоколе на необходимость энергичного расследования против Васильева, Стамо и Залыгина, подозревая их в антисоветской агитации. Характерно, что найденная среди принадлежавших им анархистских и левоэсеровских агитационных материалов коммунистическая литература рассматривалась как маскировка их поездки (ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-38598. Л. 52–56). «Проживающая в гор. Москве, Кудринская площадь, д. № 1, кв. 20» Мария Григорьевна Никифорова, анархистка-коммунистка, из граждан г. Екатеринослава, «лета отказалась указывать» и «показала, что она была пригашена партией анархистов для выступления на митингах в гор. Туле. При ней брошюры анархического характера. Более показать ничего не может». Подписывать протокол допроса Никифорова отказалась.

4 Анархия, 1 июня 1918. № 74. С. 4.

5 Там же, 10 мая 1918. № 55. С. 3.

6 Там же, 18 мая 1918. № 62. С. 3. Текст статьи:

Анархистское движение в Москве

Площадь у Донского монастыря.

Идет митинг анархистов. Рабочие, женщины, дети, подростки, там и тут интеллигенты, вдали стоят два попа.

Говорит один оратор анархист, его сменяет другой. Оба говорят о тех лжи и обмане, которыми нас окутало современное «социалистическое» государство, о том тупике, в который завели трудовой народ большевики, о бесправии, расстрелах, насилиях, уничтожении всяких свобод. Наступило царство чиновничьего социализма, произвола и хамства. Ораторы указывают на результаты «передышки» большевиков, на измену и предательство Финляндии, на захват немцами Крыма, поход их на Кавказ, отнятие у нас черноморского флота. А что сделано внутри России? Ничего. С проведением социализации земли борются, разработка лесных и др. богатств ведется по указке чиновников, самодеятельность в массах не только не возбуждается, а гасится там, где она проявляется. То же и на жел. дорогах, на заводах, фабриках. Всюду стараются насадить хорошо оплачиваемых комиссаров чиновников, уничтожают самоуправление трудящихся. Жилищный вопрос в городах не решен. Рабочие по-прежнему ютятся в подвалах, особняки пустуют. Народ голодает, а в ресторанах богатые едят по-прежнему, как хотят и что хотят. Народ раздет, а власти развешивают по всему городу материю для своего удовольствия. Надвигается гроза, и единственный выход это взяться всем за оружие, всем потребовать разрыва с Германией, изгнания графа Мирбаха из России и объединиться всему лево-революционному фронту. Социальная революция должна дать право на жизнь каждому. Не должно быть безработных, не должно быть бездомных, раздетых, голодных. Не диктатурой, не пулеметами хлеб гнать из деревни в город, а доставлением необходимых деревне предметов: плугов, («Почему в Симонове лежат 700 плугов до сих пор и не отданы деревне?» – спрашивает кто-то из рабочих), ткани, сапог, железа, и тогда деревня даст хлеб, мясо, яйца. Германские приемы насилия над крестьянами потерпят крах и вызовут озлобление.

Неожиданно появляется автомобиль. В нем человек шесть красноармейцев, во главе с военным комиссаром замоскворецкого района. Комиссар берет слово. Несет от него вином, – явно хмельной человек, упитанный, сытый, на фуражке краснеется каинова печать. Комиссар-большевик силится доказать, что «передышка» необходима, нужен мир, войну надо было кончить. Говорит о расстрелах Керенским за 4 яблока солдата на фронте, говорит заплетающимся языком об интернациональном пролетариате, говорит о выступлении контр-революционеров, которых он отбил только что, о каком-то звоне колоколов, о выступлении попов и т. п. чушь. Нужно было видеть и это выступление комиссара-большевика, и негодование, презрение, насмешку и издевательство толпы, чтобы понять, почему его не захотели слушать, почему его со свистом и шиканьем проводили, когда он «отбывал» с митинга, почему так единодушно принята резолюция выступавших анархистов Вл. Бармаша и К. Ковалевича. Мы требуем: 1) разрыва с Германией, 2) удаления Мирбаха, 3) всеобщего вооружения, 4) единения всего лево-революционного фронта.

Взял слово рабочий и сказал: «Солдат на фронте расстреливали за 4 яблока, а вчера при мне в Тамбове расстреляли женщину за то, что у нее было 8 яиц и 4 фун. хлеба с собой. Местный тамбовский совет издал приказ расстреливать всякого, кто везет более 4-х фунтов хлеба», и замолчал. «Позор убийцам! – грянула толпа. – Где у них мир? Где свобода? Где хлеб? Одни погромы, расстрелы безоружных. Долой их, насильников, убийц!».

Слово взял старик, назвавшийся с.-р. «Я слышал здесь крик боли, призыв человека, я слышал негодование свободного народа и вот почему я поднял руку за резолюцию анархистов. Это говорили не демагоги, не обманщики народа, а люди, любящие народ и понимающие, в какую пропасть завели нас наши управители. Шлихтер с карательными отрядами отнимает хлеб у сибирских мужиков, а мужики жгут хлеб, и не дают насильникам. Каждый пуд хлеба стоит пятьсот рублей. Мирная делегация, ехавшая в Киев, реквизировала в Орле себе провизию, отъехала от Орла до ближайшей станции и шесть часов пьянствовала и объедалась в салон-вагонах, а сидевшие в товарных вагонах люди, милостиво прицепленных к поезду депутации, ожидали, наблюдая пьяную гульбу шатавшихся делегатов в рубашках, едва владевших ногами и языком. Они ехали заключать похабный мир с гетманом Скоропадским. Как же будут смотреть на нас и Скоропадские и Мирбахи? – с презрением и омерзением. Там все знают и все понимают. И вот почему нарушают всякие наши договоры и будут нарушать. Мы кричим, что это клочки бумаги, и там знают это и, не считаясь с мирными договорами, громят и грабят Россию. Стыдно и больно и за Россию, и за ее правителей». Указал оратор и на то, как у солдаток, мужья и сыновья которых находятся в плену, удержали часть пособия и вместо выдачи за 2 месяца выдали за 1 ¹/₂, удержав за полмесяца в пользу «первомайских торжеств». Насупились лица, злоба, ненависть и жажда мести застыли на усталых лицах рабочих и женщин. Уже было поздно. Митинг закончился. Толпа в 500–600 человек стала расходиться вслед за ушедшими устроителями митинга.

7 Анархия, 14 мая 1918. № 58. С. 1.

8 Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. Том 2, часть 1. М., 2010. С. 72.

9 Анархия, 15 мая 1918. № 59. С. 1.

10 «Телеграммы с линий.

Петроград Ц. копии: Временному Правительству, Центральному Исполнительному Комитету Совета Солдатских и Рабочих Депутатов, Центральное Бюро Профессиональных Союзов. Москва: Викжель, Московские С. Р. и С. Д., по всей сети Российских ж. д., всем Главным Дорожным Комитетам, от Москвы до Курска, Нижнего, Мурома, Богородска, по кольцу Окружной, всем ЛЧ и ЛМ. Управление Курской Н.

Двенадцать часов. Все ожидания и надежды на мирное разрешение вопроса о прибавках наголодавшимся железнодорожникам исчерпались последней истекшей исторической минутой. Железнодорожники все, как один, хорошо понимают, что лишь продуктивная и планомерная деятельность железных дорог может укрепить завоеванную кровью свободу, и они в постоянном труде терпели и ждали месяцами экономического улучшения невозможно-трудного своего быта. Но напрасно: справедливые наши требования отвергнуты, очередные же задачи во весь рост встали перед нами. Разрешить эти задачи мы сможем лишь уничтожив занесенную над нами и нашими семействами беспощадную десницу голода. Во имя будущего свободы, во имя братства мы принуждены ныне мощно подать свой голос за прекращение разделения желѣзнодорожников на сынов и пасынков. Выступая в защиту наших требований, мы убеждены, что при желании, Правительство, поняв наше невозможно-трудное положение, могло бы найти выход для подачи нам помощи, не доводя нас до забастовки. Оно этого не сделало. Вина не наша. Мы много ждали. Выступая с протестом, мы твердо верим, что братья всех видов труда, окажут нам поддержку. Мы также верим, что наша администрация наконец поймет невозможность препятствования проведению забастовки, что она, как часть трудящихся, сознает свои задачи, а те из них, забастовка которым – нечто ужасное, не вызывая недоразумений, сочтут своим гражданским долгом уйти. Итак, брошенный вызов принят. С болью в сердце мы решительно выступаем за правое дело. Забастовка на Московско-Курской, Нижегородской, Муромской и Окружной ж. д. в 12 часов ночи 24/9 организованно началась.

За Председателя ЛН. Ковалевич

Главстач Кур. Садов

Секретарь Лизунов».

Воля и думы железнодорожника. 28 сентября 1917. № 45. С. 4

11 «Движение железнодорожников

Несуразная политика совнаркома насаждения жандармщины дает уже свои плоды.

Сначала на периферии, затем и в центрах начали вспыхивать разрозненные забастовки железнодорожников.

На станции «Люблино» М.-Курской ж.д. объявлена забастовка. Положение движения на этой дороге стало угрожающим. Возникли опасения, что забастовка и движение могут охватить весь узел.

Центральный орган этой дороги сильно озабочен ликвидацией забастовки.

Вчера члены дорожного совета: тт. Преображенский, Филиппов и Ковалевич явились в полдень на общее собрание служб.

Настроение масс приподнятое, лихорадочное, с очевидным сознанием начатой борьбы.

До их прихода была собранием принята резолюция забастовку продолжать, причем выставлены требования о прекращении расстрелов и арестов рабочих, свободной закупке хлеба и провозе его.

Прибывшая делегация со станции «Серпухов» заявила о готовящейся и там забастовке.

Тов. Ковалевич взял слово и в короткой речи указал, что протесты против неправильных действий – одно, неорганизованная и подогреваемая черносотенным элементом забастовка – другое.

Протестовать нужно, отмены вредных декретов требовать нужно, но бастовать в то время, когда за спиной стоит немецкая и русская реакция, невозможно.

Указав далее, что «Москва II», очевидно бастовать не будет, т. Ковалевич призвал забастовку прекратить, предъявив свои требования власти ультимативно.

Забастовавшие рабочие и служащие выслушали его внимательно.

Есть надежда, что забастовка будет ликвидирована, если власть пойдет на уступки предъявленным требованиям».

Анархия. 28 июня 1918. № 96. С. 3

12 Голос труженика. Июль-август 1925 г. № 9-10. С. 21.

13 Голос труженика. Ноябрь 1925 г. № 13. С. 14.

14 Саша-Петр. Лев Черный (Биографический очерк) в книге: Лев Черный. Новое направление в анархизме: Ассоциационный анархизм. Нью-Йорк, 1923. С. IX.

15 Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. Том 2, часть 3. Октябрь 1918 – март 1919 г. М., 2017. С. 679.

16 Воля и думы железнодорожника. 28 ноября 1918. № 81. С. 1

17 Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. Том 2, часть 3. Октябрь 1918 – март 1919 г. С. 381.

18 Белаш А.В., Белаш В.Ф. Дороги Нестора Махно. Киев, 1993. С. 174.

19 Красная книга ВЧК. Т. 1. М., 1989. С. 360.

20 Там же. С. 362

21 Белаш А.В., Белаш В.Ф. Дороги Нестора Махно. С. 255.

22 Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине. 1918–1921. М., 2006. С.755.