В тот миг, когда миновали они остролист, странная слабость напала на воинов. Кулаки их отяжелели, словно свинец, и болтались без толку; ноги сделались легкими, как солома, стали гнуться туда и сюда; шеи утончились, ничего им не удержать на себе, и головы воинов закачались из стороны в сторону.

— Что тут не так? — сказал Конан, рушась на землю.

— Всё не так, — отозвался Фюн и упал рядом.

Три сестры связали воителей всевозможными петлями, жгутами, узлами, какие только смогли придумать.

— И впрямь щетинки! — сказал Фюн.

— О горе! — сказал Конан. — Выбрал ты место гоняться за щетинками! — промямлил он безумно. — Кому сдалась та щетина? — простонал Конан.

Но Фюн размышлял о другом.

— Вот бы предупредить фениев не ходить сюда, — пробормотал Фюн.

— Никак не получится, милый, — сказала Кевог и улыбнулась так, что чуть не прикончила Фюна — он успел зажмуриться вовремя.

Через миг пробормотал вновь:

— Конан, любовь моя милая, дай упреждающий свист, чтобы фении держались отсюда подальше.

Краткий «ух», похожий на тот, что исторгает младенец перед тем, как заснуть, издал Конан.

— Фюн, — сказал он, — не осталось во мне духа на свист. Нам конец, — сказал он.

— Вам и правда конец, — сказала Киллен и расплылась в волосатой, кривой и клыкастой улыбке, что чуть не добила Конана.

К тому времени кое-кто из фениев принялся возвращаться на горку — выяснить, отчего Бран и Школан так отчаянно лают. Увидали пещеру и пошли в нее, но не успели пролезть через остролист, как силы покинули их, и схватили их да связали зловредные ведьмы. Один за другим все фении вернулись к холму, и всех их привлекла пещера, и каждого повязали сестрицы.

Явились Ошин, Оскар и мак Лугайд, с благородными из клана Башкне, а с ними и клан Коркоран, и клан Смол; все пришли — и всех их скрутили.

Небывалое зрелище и великий подвиг — связать всех фениев, и три сестры хохотали от радости, и слышать это было ужасно, а видеть — едва ли не смерть. Связанных сестры понесли в темные тайные схроны и черные путаные ходы.

— Вот и еще один, — вскричала Кевог, передавая очередного опутанного воителя.

— Экий жирный, — сказала Киллен и покатила упитанного фения как колесо.

— Вот, — сказала Иаран, — чисто любовь, а не мужчина. Такого бы съесть, — бормотала она и облизывала губу, на которой щетина росла и наружу, и даже внутрь.

Опутанный вервием воин скулил у нее на руках, ибо понимал он одно: судьба ему пойти в пищу, и лучше 6 лежать ему захороненным где угодно, чем в этой пасти. На сем оставим их.