Трудно было б поведать об ужасе у Фюна в груди и в сердцах у фениев, пока ждали они исхода забега.
Рассуждали без умолку, и в некий миг того дня кто-то упрекнул Фюна, что не привел тот Кэльте, сына Ронана, как договорились.
— Никто не бегает лучше Кэльте, — заявил один.
— Нет ему равных, — сказал второй.
— Легче перышка.
— Быстр, как олень.
— Напорист, как бык.
— Ноги волка.
— Вот кто бежит-то!
Все это сказали Фюну, и Фюн сказал это все себе самому.
С каждой истекшей минутой капля свинца падала во всякое сердце, и жало отчаяния проникало во всякий ум.
— Иди, — сказал Фюн человеку с глазами ястреба, — иди на вершину холма и смотри, как приближаются бегуны.
Послал он шустрых попутчиков с ним, чтоб бегали туда-сюда и поставляли вести без всякой заминки.
Гонцы поминутно сновали мимо его навеса и выкликали: «ничего», «ничего», «ничего», — на миг замерев и устремляясь прочь.
Слова «ничего, ничего, ничего» начали усыплять умы всех, кто там был.
— Чего можно ждать от Фетюка? — спросил один воин сурово.
— Ничего, — крикнул гонец, замерев и помчав.
— Чурбан! — рявкнул воин.
— Хряк! — сказал другой.
— Плоскостопый.
— Задышливый.
— Пузатый.
— Ленивый.
— Свинья!
— Ты думал, Фюн, что кит может плавать посуху? Или чего, по-твоему, в силах достичь такая туша?
— Ничего, — крикнул гонец на бегу.
Ярость уже грызла Фюну душу, и красный морок плясал и мерцал у него перед взором. Руки затряслись, и нахлынула страсть — вцепиться воинам в глотки, трепать, да терзать, да бесноваться средь них, как бешеный пес средь овец.
Глянул на одного, но при этом словно разом на всех.
— Умолкните! — рыкнул он. — Пусть все замолчат, как мертвецы.
И подался вперед, видя всего и ничего не видя, раскрыв рот, и такая свирепость и лютость исходила от мрачного лика его, что все воины содрогнулись, словно от холода смерти, и замолчали.
Встал Фюн и вышел прочь из шатра.
— Куда ты, о Фюн? — спросил один воин.
— На вершину холма, — сказал Фюн и отправился прочь.
Они двинулись следом, шепчась меж собой, не поднимая взглядов, пока не взобрались.