Проснулся я мгновенно от того, что под мной качнулась земля. Вскочив, ничего в первые секунды не понял, чувствуя только, как яростно колотится в груди мое сердце. Вокруг стоял невообразимый грохот и вой, какой бывает под Новый Год, когда тысячи людей запускают фейерверки. В той стороне, где взлетали еще недавно немецкие осветительные ракеты, полыхало по всему горизонту зарево, и в багрово-красном отсвете тяжко и лениво клубились черные облака, беспрерывно ухали мощные взрывы.

Смахнув рукавом слюну с уголка губ, я быстрым шагом прошел на самую вершину холма, где уже стояли пехотный комбат, командиры батарей и разведчиков. Как только я к ним подошел, в центральной части горизонта высоко поднялись, вспучиваясь кроваво-черные пузыри, которые разрезали насыщенно-желтые огненные полосы, а потом стало видно, как заплясало над землей огромное пламя.

— В склад боеприпасов им врезали, — сказал кто-то из артиллеристов.

Комбат глянул на светящийся циферблат своих часов и никому не обращаясь произнес:

— Три пятьдесят девять… — и повернулся к разведчику, сообщая, будто тот не понимал теперь, в чем дело: — Наши лупят. Артподготовка. Значит, началось.

— Да нет… Скорее наши сработали, ведь наших орудий не слышно.

Невообразимый салют и фейерверк продолжался минут тридцать, а потом как-то разом стих. Вяло и редко постреливали еще немецкие пушки, но и они вскоре умолкли. Тишина установилась мертвая, глухая, она больно давила в уши. И у меня рикошетом под черепом мелькнуло: если бы не пылающий в черноте ночи горизонт, можно было подумать, что невообразимое огненное представление просто почудилось.

Не спалось. Присел я тогда, когда над землей маячил рассвет, над болотцем, над камышами, подымался белесый утренний парок. Все это я видел со своего места и даже как мне показалось расслышал, утиный кряк. Но тут же сообразил, что именно показалось, никакие птичьи голоса с болотца, до которого было метров пятьсот достигнуть до позиции нашего танка не могли, а тем более что дистанция, если точно, пятьсот тридцати шести метров. Сам мерил японским цифровым биноклем с лазерным дальномером.

Скоро туман над камышами стал гуще, все сильнее белел, а потом заголубел и неожиданно окрасился в нежно-розовый цвет. Он поднимался почему-то столбами, только эти столбы были живыми, они качались, и пришло понимание, что это потянул над озерком утренний ветерок.

Было уже довольно светло, кода где-то справа брызнуло вскользь по земле первое солнце, его лучи засверкали ослепительно на верхушках камышей, отражались в листьях осиновых рощиц, толпившихся по противоположному берегу болотца.

С этими первыми лучами солнца в небе появился «костыль» — самолет-разведчик. "Значит скоро «Юнкерсы» прилетят?", — подумалось мне.

Самолет начал кружить над деревней за нашей спиной — Рудомейкой. Смотря на него вверх из окопчика артиллеристов, я думал: "Выглядываешь, сучий потрох! Эх, сейчас бы хотя бы один наш истребитель сюда!", а сам продолжал следить за кружащим самолетом. О том же думали пушкари, переговариваясь за отворотом щели: — Рассказывали мне как-то раз, сколько наших самолетов было, когда входили в Западную Украину. Сотнями летали. Где они теперь?

Движение в окопах на всей позиции замерло. Когда «костыль» удалился немного в наш тыл, за мост через реку, который находился в километре за нашей спиной, командир «сорокопятки» дал команду закатить орудие в укрытие, вырытое впереди. По правде говоря, это укрытие от прямого попадания снаряда не спасет, накат всего-то в один слой кривых бревен, срубленных где-то тут недалеко, но от осколков защитит. Пока я размышлял об этом, вернулся назад гудя мотором «костыль». И тут же, со стороны немцев донесся шуршащий звук. Моментально поняв что это, все кто повылазил, сиганули назад в щели и окопы. Даже кто-то успел подать команду «В укрытие!», как раздался грохот и на наших позициях, заплясали разрывы снарядов, завыли мины.

Первые снаряды легли перелетом сначала позади позиций, потом с недолетом впереди. "Вилка",— мелькнуло в голове у меня, бежать в танк поздно, и я вжался в стенку окопа. Рядом, скрючившись, сидел красноармеец из расчета «сорокопятки», что-то шепча, побелевшими от страха губами. Он был явно не славянин, скорее всего из Средней Азии, но точно не из Кавказа. "Наверное, своему Аллаху молится?", — мелькнула искоркой и сразу пропала мысль.

Плотность артиллерийского огня сильно возросла, разрывы грохотали не замолкая и это был почти сплошной гул сильно давящий на психику и почти закладывающий уши, земля дрожала. Пригнув голову в шлемофоне, как можно ниже, совершенно неожиданно поймал себя на том, что истово молюсь: — Господи Иисусе Христе, помоги мне! Господи помоги! — шепталось само, вопреки моей воле и желанию. Внутри весь ливер настолько сжался от страха, что ощущался ледяным комом и от этого было еще страшнее, только каким-то неимоверным усилием мне удавалось не скатиться в паническую истерику. Чувство страха было настолько парализующим, что казалось проникает в каждую клетку тела. В бою под Смолевичами и Динаровкой такого не было, там каждый был занят своим делом, был азарт, кураж и было не до страха. Но еще страшнее стало, когда прилетали «Юнкерсы» и включили свои сирены, которые перекрыли беспрерывный гул от грохота разрывов мин и снарядов.

"Господи, когда это прекратится?", — почему-то мне опять вспомнился Бог. Несколько раз снаряды, или мины, ложились совсем рядом и тогда, дно окопа очень больно било меня по пятой точке и комья грунта вырванные из земли, попадая в окоп, сильно били по шлемофону и телу. Судя по доносившимся взрывам, немцы били и по тылу: "Сто пудов бьют по деревне!". В общей сложности подготовка продолжалась уже более получаса. Как только она началась, я автоматом кинул зляд на часы. Внезапно грохот прекратился и наступила тишина. Правда, прерываемая треском разгоравшегося у нас за спиной, в деревне пожара. "С#ки! Специально зажигательными били. Хорошо, если жители в ней успели попрятаться по подвалам", — отметил я про себя мимоходом.

— Всем вернуться в окопы, — донесся до меня крик комбата.

И точно, послышалось знакомое уже шуршание, а за ним грохот, разрывы, и взлетающая комьями земля. Немцы возобновили артиллерийский огонь, недолгий, правда. Наконец, смолкли последние разрывы. Тишина, и только треск горящих домов в Рудомейки нарушал ее. Вот рухнула очередная изба. Некоторые красноармейцы снова вылезли из окопов.

А «костыль» продолжал кружить на недосягаемой нашему стрелковому оружию высоте. "А нам и ответить нечем", — с горечью подумалось мне. "Где наша бл@ская авиация? И как наши деды выдюжили?". В последние дни я часто во время затишья задумывался о том, почему отступаем, где наши танки, самолеты? Тем неожиданнее для меня, да и для остальных прозвучала тройка звонких выстрелов из пушки. Ее звук мне был очень хорошо знаком, огонь вела наша «сорокчетверка».

''Интересно достанет или нет?'', — с азартом подумалось мне. После последнего выстрела немецкий авиаразведчик махнул крыльями пару раз, как потерявший равновесие канатоходец и завалившись на крыло начал камнем падать куда-то в наш тыл.

— У-р-р-а!!! — Грохнуло дружно над окопами. Многие красноармейцы подбрасывали вверх пилотки и каски.

Из командирского люка танка раздался голос Кольки: — Командир, вы целы?

— Да цел, цел! — громко ответил я, уши-то не казенные, от разрывов их хорошо заложило, не догадался держать рот немного открытым, поэтому сейчас кричал: — А вы как там?

— Да чуть не уср#лись от страха командир! — Он уже высунулся из люка по шею и любопытством оглядывался вокруг.

— Тихонов! Ты какого хера титьки мнешь? Мигом поправить маскировку, японский городовой...

Я сидел в окопчике вместе с командиром расчета, тем самым среднеазиатом, которого звали не то Надыр, не то Насыр. Не разобрал из-за заложенных ушей. Он одного из номером своего расчета, правильного Нестеренко, с разрешения командира своего взвода, отправил перед налетом в деревню, найти чего-нибудь поесть и тот пока не вернулся. "Интересно, как он там, живой?", — как-то совсем без эмоций подумал я и тут, чуть ли не мне на голову, свалился этот самый Нестеренко, запыхавшийся от быстрого бега. Спрыгивая, он прикладом карабина больно заехал мне под ребра, и я не сдержался и от всей души обложил правильного матом. Было он сделал очень больно, и Надыр-Насыр ткнул его локтем в бок: — Ты давай осторожнее!

А я поглаживая болящий и ноющий бок встал. Рядом со мной радостно и в тоже время еще полностью не отойдя от испуга и пережитого страха, скороговоркой тарахтел прибежавший правильный: — От, блин, попал, так попал! Деревня горит, думал совсем каюк мне, кругом воронки!

Я давно заметил, что многие люди, после пережитого ими страха становятся чересчур говорливыми. "Деревня горит" рассказывая взахлеб о своих переживаниях, начал осматриваться и тут же опять присел, так как с запада снова нарастал шум. Выглянув за бруствер, со злостью подумал: "Опять «Лаптежники»! Ну сколько можно, япона мать!", и ноги сами меня понесли к танку. Уже поставил ногу на гусеницу, чтобы забраться на МТО, как Коля схватил меня за рукав и потащил под танк, там оказалась уже выкопанная щель, в которой нахохлившись как куры на насесте расположился мой экипаж и еще пара артиллеристов.

— Мать моя родная, когда это вы успели?

— Начали еще вчера, да бросили… Понадеялись на броню, а сегодня, когда чуть штаны не испачкали, решили что так надежнее. Еще и артиллерия помола, — он кивнул на двух пушкарей.

Не успел Тихонов закончить свой монолог, как над головой появились «Юнкерсы» две девятки, и одна из них сразу же начала штурмовку нашей позиции, другая ушла куда-то в наш тыл. Казалось, что эта с#ка падает прямо на тебя. Оглушительный рев мотора, выматывающий всю душу вой сирены, плюс вист авиабомб, гнетущее ожидание и разрыв намного мощнее чем от снаряда.

Завертелась карусель. Натужный рев мотора самолета, выходящего из пике, совпадал с очередной сиреной, срывавшегося в пике следующего пикировщика. От взрывов вздрагивала земля. И эта какофония — взрывы, взлетающая земля, вой, рев, опять взрывы — продолжалась, пока вся восьмерка не отбомбилась и не направилась "домой". Голова ничего не соображала, только вся моя сущность хотела скрыться, спрятаться, стать маленькой птичкой и улететь далеко-далеко от этой проклятой войны. Сейчас во мне возникало трудно контролируемое желание — выскочить из под танка и бежать, бежать, куда глаза глядят, но приходилось огромным усилием воли давить этот позыв. Но взрывы еще звучали и звучали, один за одним со стороны моста. Туда улетела вторая восьмерка. "Мост бомбят бл#ди, как мы будем без него", — подумал я сначала про себя, а потом произнес это вслух, отряхиваясь от земли.

— Командир, так Маркони за четверть часа предупредил на рассвете, о том что будет налет.

— Почему не разбудил ЗАРАЗА!

— Так чего будить, мы мостовикам по рации маякнули, и они еще затемно сняли колейный. Сейчас на том берегу зашхерились. Все путем!

При посторонних, не хотел я нахлобучивать Кольку, и только зло на него зыркнул. Наконец взрывы в нашем тылу стихли и чуть позднее на запад, над головой, пролетела плотным строем девятка немецких пикировщиков, возвращающихся c бомбежки. Только у меня мелькнула мысль о том, что хорошо бы им на хвост насыпать перцу, как звонко тявкнула пушка «сорокчетверки», и после первого же выстрела, один из «Ю-87» задымил, и со снижение пошел к своим. Остальные как тараканы при включении света брызнули в разные стороны.

Второй раз над нашими позициями грянуло дружное «Ура». Из окопов, щелей, ровиков отряхиваясь, начали появляться люди. Оглохшие, чумазые, "чумные", но живые, и как всегда возбужденные и говорливые, после пережитого страха: "Живы!". Командиры начали сразу перекличку выявляя погибших и раненных. Потери были, но нас и соседнюю с нами батарею они не затронули, на этот раз косая прошла мимо нас стороной. Пострадала в основном пехота и минометчики 120-мм батареи. Из пяти минометов были уничтожены два, прямыми попаданиями бомб, или снарядов. Я перекличку провел по радио, у нашей группы не было даже раненых, заодно похвалил наводчика «сорокчетверки». Было бы с нашим статусом все в порядке, можно было бы оформлять наградной материал, ведь на счету у парня уже три самолета, из них два «лаптя».И тут же из леса, за болотом послышалось рычание танковых двигателей.

— Ба-та-р-р-ея к бо-ю! Тан-ки с фро-нта,— раздалась тягучая команда командира взвода ПТОшников, окопчик которого находился как и положено между двумя его орудиями, ближе к пушке Надыр-Насыра.— Расчет к бою! Бронебойным заряжай!— продублировал он команду своего взводного. Его расчет дружно, в одно мгновение выкатил орудие из укрытия и быстро его развернули. Я наблюдая за ними, аж залюбовался красотой и слаженностью их действий. Было слышно как лязгнул затвор, значит снаряд уже в стволе. Было видно как наводчик достал из деревянного футляра прицел, ловко устанавливает его на штатное место и проверяет наводку.

— По местам, — тихо и будто нехотя скомандовал я экипажу. — Я наблюдать!

После чего все, кто был снаружи побежали к танку. Я забрался на башню и оттуда начал наблюдать за противником через, честно отжатый «Сони», стараясь особо его не светить. Еще вчера, Маркони смастерил промежуточный удлинитель как раз для таких случаев. Тем более что при необходимости можно работать по рации.

— За тем лесом движется столб пыли! Однако на нашу дорогу. — Закричал Надыр-Насыр, показывая рукой на север.

— Понятно, — ответил я, махнув рукой, чтобы он лишний раз не отсвечивал.

Вскоре я и сам увидел столб пыли, о котором говорил Надыр-Насыр. Через бинокль было отлично видно как на дорогу, выворачивающую из-за лесочка, вылетели немецкие мотоциклисты. Этих немецких байкеров было штук пять или шесть, из-за поднятой ими пыли точно не разглядеть. Они летели стремительно, поливая из пулеметов придорожные кусты.

— Командир! Товарищ капитан?! — вскричал наводчик Степа Логинов.

— Я тебе дам Степан! Только попробуй спугнуть этих байкеров… — И тут я зло и густо выматерился.

— Уважаю командир! — восхитился по внутренней связи Николай. — Я аж проснулся от такого изыска. Где так учат, а?

— Где меня учили, уже не получится…

— А что так, командир?

— У батьки покойного пару раз уроки взял…

— Тогда, да… А жаль… — и тут же поправился, — и батьку твоего, и вообще…

— Командир! Ведь уйдут же ироды!!! — опять заныл наводчик.

— Даже не мечтай Степан! Ты меня знаешь, если что, завяжу тебе конец в такой узел — твоя Аленка слезами изойдет, а не развяжет. Поставить пулемет на предохранитель! И молчок у меня! Ты чего там, Паша?

— Ладно, не лайся, — буркнул заряжающий. — Все в порядке, это я Степку подзуживал, скучно мне.

— Погоди, щас, Прохоров Павел, будет тебе работка. Успевай только поворачиваться! Взмокнешь, приготовил бы лучше полотенчик, усы свои обтирать.

— Ничего, они привычные, перетопчатся — бодренько так ответил Паша.

Пока шел этот зубоскальнй трындеж, который здорово снимал мандраж, мотоциклисты развернулись на полном ходу и пронеслись назад. Пыль, поднятая ими, медленно оседала. До конца рассеяться она не успела, как из-за леса на повороте дороги показался первый немецкий танк, следом за ним — второй, третий… Все затаили дыхание.

— Ну, Прохоров… — прохрипел сипло Логинов. И я добавил: — Пал Иваныч, дорогой мой, ненаглядный…

— Да понятно все, что ты мне титьки мнешь командир! Сноровисто, без суеты, пока ты наводишь и стреляешь я отдыхаю и наблюдаю в своем секторе.

— Соображаешь, — не зло буркнул мой наводчик.

— А ну, тихо! Отвлекаете!!!

П.С. Огромная просьба! Этот фрагмент я залил по новому, вроде "слипшихся" слов нет, но вдруг...