Вышедшая в Москве при деятельной поддержке французской стороны, с предисловием Пьера Мореля и под редакцией Никиты Струве книга Филиппа Жакоте[149] включает около четырех десятков стихотворений из его одноименного сборника 1977 года в переводах Владимира Ширяева. Их сопровождают переведенные Александром Давыдовым «Заметки о Мандельштаме» (о значении для него, для всего его круга и поколения мандельштамовской поэзии, прозы, судьбы, а также первой мемуарной книги Надежды Мандельштам Жакоте говорил не раз, упоминал он об этом и в свой приезд в Москву в мае 1996 года). Книга завершается фрагментами вступительной статьи к избранным «Стихотворениям» Жакоте, написанной в 1971 году его другом, видным швейцарским историком культуры, литературным, художественным и музыкальным критиком Жаном Старобинским. Прибавлю еще четыре небольшие вещи из давнего и замечательного цикла «Книга мертвых», затерявшиеся двадцать лет назад в циклопическом стихотворном томе «Библиотеки всемирной литературы», да прочувствованную заметку памяти Пауля Целана, мелькнувшую недавно на теперь уже больше не существующей полосе «Искусство» газеты «Сегодня», – и вот все, что могут пока узнать о Жакоте читающие по-русски.

Впервые появляясь перед русскоязычным читателем только теперь, даже первая и небольшая книжечка вынужденно обретает статус едва ли не классики. Не вдаваясь сейчас в причины этого многодесятилетнего замалчивания, к французскому лирику, понятно, не относящиеся, и не входя в оскорбительную для многих и многих мировых поэтов XX века литературную ситуацию России, в ее невозможные для уважающей себя культуры давние, да и нынешние обстоятельства, скажу: мало что до такой степени не вяжется с Филиппом Жакоте, как роль классика. Мучительная неуверенность – и не в собственных ограниченных силах (не о них и вообще не о неврозах тут речь!), а в силе слова, в самой природе поэтической магии, в праве поэзии на особое, царственное место в жизни, наконец, – сопровождает Жакоте на всем протяжении его работы. С особой остротой ощущается она, казалось бы, в пору самого расцвета – в конце 1950-х, в 1960-е годы (ведя его, среди прочего, к прозе). Но и тогда и позже поэзия для него – «там, где живут скудость и сомнение», а поэт – это «человек без лица, без принадлежности, который с упорством вслушивается в смутный и все более отдаленный гул истока, дающего ему жизнь».

Филипп Жакоте родился в романской – франкоязычной – Швейцарии, в маленьком городке между Лозанной и Берном, 30 июня 1925 года (по возрасту, призванию, жизненному пути он – сверстник и друг таких видных французских поэтов, как Ив Бонфуа, Андре Дю Буше, Жак Дюпен). Дебютировал в двадцать лет книгой стихов «Три обращения к демонам». С 1946-го живет во Франции, сначала – в Париже, а в 1953-м вместе с женой, художницей Анн-Мари Жакоте (Эслер) поселился в местечке Гриньян, давнем краю живописцев – от прославившего здешнюю гору Сент-Виктуар Поля Сезанна до исходивших и запечатлевших все окрестности друзей Жакоте Денизы Эстебан и Жерара де Палезье. С тех пор он выпустил семь небольших стихотворных и столько же – прозаических сборников (среди них выделяются два убористых тома дневниковых записей 1954–1979 и 1980–1994 годов «Самосев»). Еще в двух его книгах – «Тетрадка зелени» и «После долгих лет» – стихи перемежаются прозой. В самый, может быть, тяжелый и сумрачный для себя период Жакоте опубликовал единственный роман («Темнота», 1961). Все эти годы постоянно вел газетную и журнальную хронику книжных новинок, неторопливо возводя выверенную, свою литературную вселенную (тонкие и точные рецензии, статьи, в том числе – о швейцарских авторах, своих наставниках и сподвижниках – составили к нынешнему дню две плотные, совершенно не замкнутые местом и не потраченные временем книги). Всегда много переводил как поэзию (Гомера, Гонгору, Леопарди, Гёльдерлина, Рильке, Унгаретти, Мандельштама), так и прозу (Томаса Манна, Музиля). Лауреат многих премий (Монтеня, 1972; Большой поэтической премии Парижа, 1986; Большой национальной за перевод, 1987; Премии Петрарки, 1988 и др.). Подробный и внятный рассказ об этой многосторонней работе, о «русских связях» Жакоте – о помогавших ему в самые черные годы Достоевском и Шаламове, как и более полная, достойная картина его лирики от ранней «Молитвы между ночью и днем» и «Прогулки на исходе лета» до позднейшей, посвященной Перселлу сюиты «Мысли под облаками» и недавнего, навеянного одной дантовской строкой цикла «Видится», – дело (и долг) будущего. Хочется верить в его реальность.

Четверть века назад один из наиболее авторитетных исследователей французской поэтики и проницательных аналитиков современной франкоязычной поэзии Жан-Пьер Ришар причислил Филиппа Жакоте к редкому в нынешней словесности разряду «мечтателей о невидимом» (настоятельно отсылаю читателей к миниатюре «Хутор», целиком включенной в предисловие к рецензируемой книге). Ришар подчеркнул тогда сквозной для стихов и прозы Жакоте образ полета над истаивающей вдали землей, вместе с тем бдительно отметив таящуюся за метафорикой прозрачности, за образами сияния и растворения в нем – угрозу цепенящего всеприсутствия (всеотсутствия?) поэта, повсеместного и нигдесущего взгляда, своего рода «паралича ясности». Может быть, лирика и вообще существует подобным противоречием, его тетивной силой, но слово Жакоте вне разрыва между землей и небом, но и вне обживания, отогрева, засеивания этого зазора, кажется, вовсе не представимо. И если зримые границы мира для него – почва под ногами и облако над головой, то воплощение жизни – это переход и путь. Его мир – так оно в одноименном цикле стихов – промежуток (перевод мой):

Взгляд Жакоте, как и его любимых старых японцев, притягивают росток и ручей, бутон и дерево: все то, что въяве встает перед глазами, вместе с тем выводя в иные, другой природы, не схватываемые сиюминутным зрением пределы. «Бракосочетание блеска и тени», «синеватая дымка // в любом луче». Говоря завершающей статью Старобинского цитатой из «Самосева», «красота является на свет, когда предел и беспредельность открыты разом, иными словами – когда видишь образы, целиком понимая, что они говорят не все, что они не исчерпываются собой и оставляют место неуловимому».