После поражения Мексиканской революции в 1920 году семья Паса на время перебралась в Лос-Анджелес. Октавио пошел в школу и накрепко запомнил день, когда учитель и соученики принялись дразнить его только что навернувшимся ему на язык испанским словом (английское он вдруг забыл). «Я почувствовал себя совершенно одиноким, – признался он через три четверти века. – Может быть, все, что я написал потом о своей стране, было лишь реакцией на те детские обиды». Годы такой же заброшенности среди чужих он пережил позднее тридцатилетним, когда в 1944–1945 годы перебивался в США случайными заработками. Не зря дебютным сборником пасовской эссеистики стал «Лабиринт одиночества» – одна из первых книг Латинской Америки, которая снискала всемирную славу, а тему оторванности от прошлого, выдворенности из настоящего и безрадостной замкнутости в себе сделала главным мотивом новой литературы континента (включая «Сто лет одиночества»).

Латиноамериканский человек для Паса это «осколок катастрофы и хочет вернуться к солнцу, к средоточию жизни, от которого однажды – то ли пережив завоевание, то ли добившись независимости – был отторгнут». Но и от окружающего он отгорожен. Отсюда – погруженность в себя: «Мы – из породы замкнутых». Отсюда же – расколотость, конфликтность сознания мексиканцев, их недоверие к себе и другим. Пас пытался связать порвавшуюся для его страны, для всего его континента нить времен.

Латинская Америка – край, чьи истоки наглухо засыпаны. Мало кто чувствовал это с такой остротой, как Пас, писавший на языке завоевателей. «Мы европейцы – и вместе с тем не европейцы», – сказал он в Нобелевской речи. Поэт не мог забыть, что лучшими цветами испано-католической культуры на его земле поросли могильники развитых цивилизаций майя и ацтеков. Отсюда – сквозная, не покидающая ни лирику, ни эссеистику Паса тема разрыва с собой и поиска себя. «Сознание обособленности – постоянный мотив нашей духовной истории. Чувство, что все связи порваны и ты выброшен в чужой мир, рождается у нас вместе с каждым. И этот болезненный опыт – как незаживающая рана».

Вместе с тем племена индейцев и теперь живут в Мексике, как тысячу лет назад; древние традиции в речи, семейных обычаях, кухне сохранились здесь по сей день. Как и особое отношение к смерти, в котором переплелись священное почитание, детская зачарованность и непристойное зубоскальство. Средоточие мексиканской жизни – праздник, и прежде всего – праздник Мертвых. «Как ни парадоксально, – пишет Пас, – именно в нашей печальной стране столько праздников… Если в будни мы от себя таимся, то в праздник выплескиваемся». Безразличие к смерти, растущее вместе с современной цивилизацией и внутри ее, – грозный знак для мексиканца Паса: он видит в этом угасание жизненных сил человека и общества, забвение самих начал жизни.