– Вы думаете, это принесет вам облегчение?

– Не знаю.

Я обрадовался, когда подали еду, и не только потому, что был зверски голоден. Выпечка оказалась очень вкусной; ветчина и острый белый сыр были завернуты в нежное тесто, и булочки держали в печи ровно столько времени, сколько нужно для того, чтобы образовалась хрустящая корочка, а сыр расплавился. Невозможно было есть их аккуратно, но служитель принес стопку салфеток. Булочки очень хорошо сочетались с айканаро. Головная боль постепенно отступала.

Мы помолчали несколько минут, потом я сказал:

– Вы о чем-то хотели со мной поговорить.

– Да, – ответила Чонадрин. – Хотела. Но сейчас…

– Да?

– Мне кажется, сейчас неподходящее время для того чтобы обсуждать личные проблемы.

– В желании отвлечься нет ничего плохого, – возразил я. – Честно говоря, я и сам не против занять мысли чем-то другим.

– Я вас понимаю, – пробормотала она, но довольно долго молчала, прежде чем выпалить: – Вы, конечно, уже догадались, что речь пойдет о письме.

– Не могу сказать, что удивлен. Вас что-то тревожит?

– Все! – воскликнула она, раздраженно взмахнув рукой, так что едва не опрокинула свою кружку. – Я не хочу обидеть осмера Тилмереджа – мне кажется, он очень одинок и несчастен, но я боюсь, что если отвечу на его письмо, то разобью сердце дедушке. Я имею в виду своего деда из рода Деленада.

– Того, кто вырастил вашу мать как собственного ребенка.

– Да.

– Вы говорили с ним?

– Он живет в окрестностях Кето. Я шесть или семь раз пыталась написать ему письмо, но в конце концов бросила. – Кончики ее ушей печально опустились. – Я не знаю, что мне делать.

Я осторожно спросил:

– Вы чувствуете, что вам нужно получить разрешение дедушки?

– Нет, – она покачала головой. – Дело не в этом. Просто…

– Вы чувствуете, что в любом случае причините боль либо осмеру Тилмереджу, либо своему деду, а вы, естественно, не хотите ни того, ни другого.

– Верно, – с облегчением в голосе кивнула она. – Я не…

Она напряженно думала, а я тем временем доел булочки. Один очень старый прелат из Лохайсо как-то сказал мне, что большинство просителей могут сами решить свои проблемы, если их внимательно выслушать.

Наконец, Чонадрин уверенно сказала:

– Сначала я должна написать дедушке. Я не могу допустить, чтобы он узнал обо всем от кого-то другого.

Я кивнул и подлил себе чаю.

– Но я думаю, что даже если мой дед будет возражать, я все равно должна написать осмеру Тилмереджу, – добавила она. – Ведь он был сослан, и, значит, его нельзя винить в том, что он бросил мою бабушку.

– Вероятно, она могла бы поехать с ним, – заметил я. – Многие жены так делали.

– Но она даже не согласилась выйти за него замуж, а из его письма я поняла, что осмер Тилмередж очень этого хотел.

– Должно быть, она была… – я помолчал, подыскивая слова, – очень целеустремленной дамой.

– Чудесный способ назвать ее упрямой старой каргой, – усмехнулась Чонадрин. – Но вы правы. Как только моя бабка вбивала себе что-то в голову, никто и ничто не могло поколебать ее. И я ни разу не видела, чтобы она чего-то боялась.

Я представил себе молодого осмера Тилмереджа, сосланного в Танверо и обнаружившего, что его невеста, оказывается, не любит его настолько сильно, чтобы бороться за него или последовать за ним в ссылку. Неудивительно, что он решил стать городским историком вместо того, чтобы найти себе другую жену.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала Чонадрин. – Благодарю вас. Вы действительно умеете слушать, Келехар.

Я улыбнулся ей, хотя эта улыбка далась мне с трудом и, наверное, выглядела неестественно.

– Я Свидетель, – ответил я. – Такова моя природа.

В ту ночь я спал как убитый, но все равно наутро чувствовал себя усталым и разбитым. Мне пришлось принять пятерых посетителей (иногда случался наплыв желающих). Двоим не требовалась моя помощь, и я направил их к местным прелатам Улиса; двум другим я помочь не смог; зато просьба пятого стала поводом ненадолго покинуть контору, чтобы выяснить, была ли смерть его жены несчастным случаем или самоубийством. Все это время я страшился наступления полудня, понимая, что, если не вернусь во Второй производственный ангар, отало Занарин просто пришлет за мной послушника. Я не смог заставить себя пойти поесть, хотя знал, что потом пожалею об этом.

Стоял чудесный солнечный день, по небу величаво плыли огромные кучевые облака. Я знал, что Анора будет весь вечер занят похоронами жертв пожара, и мне следовало закончить свою работу на заводе хотя бы ради того, чтобы последних погибших можно было предать земле завтра. Это было самое малое, что я мог сделать для их скорбящих родственников.

Отало Занарин выглядела мрачной и измученной. Мы не разговаривали друг с другом. Я опускался на колени рядом с каждым из оставшихся погибших, касался лба с молитвой о сострадании к умершим. И каждый раз ответом мне были лишь боль и ужас. Никто из погибших не чувствовал вины, никто не хотел того, что случилось. Перед глазами у меня мелькали картины пожара, я слышал лязг металла, вой пламени. Расспросив последнего мертвеца, я выпрямился и сказал, не глядя на Занарин:

– Это был несчастный случай. Жуткая авария, но не умышленное преступление.

Отало Занарин сказала:

– Вам известно, сколько рабочих погибло, мер Келехар?

Я не стал поправлять ее, не стал настаивать на том, чтобы она обращалась ко мне как полагается, считая, что Занарин меня провоцирует.

– Очень много, – ответил я. – Но это ничего не меняет. Ужасный результат не всегда имеет ужасную причину.

– Тогда что произошло? – рявкнула она.

– Это вопрос к Свидетелю Парморин, – сказал я. – У мертвых нет ответов.

– Благодарим вас, мер Келехар, – ледяным тоном прознесла она. – Мы больше не нуждаемся в ваших услугах.

И она пошла к Парморин, которая в это время изучала искореженные обломки воздушного корабля. Вместо того чтобы покинуть ангар, я последовал за ней.

Заметив Занарин, Парморин оставила свое занятие. Она ждала, сердито нахмурившись и скрестив руки на груди.

– Итак? – спросила она, когда Занарин подошла достаточно близко. – Вы нашли своего злодея-рабочего?

Занарин проигнорировала вопрос.

– Что вы обнаружили?

– Ничего, что свидетельствовало бы о применении механического устройства, – ответила Парморин. – А без него взорвать эйсонсар и остаться при этом в живых невозможно. Насколько мы поняли… – она склонила голову набок и вопросительно взглянула на меня, – …никто из погибших не признался в преступлении?

Я покачал головой.

– В одном из резервуаров с эйсонсаром произошла утечка, – продолжала Парморин, – и в какой-то момент вспыхнула искра. Эйсонсар очень легко воспламеняется, и мы не можем даже предположить, что породило эту искру. Взрыв разорвал «Превосходство Умвино» на части, горящие обломки металла разлетелись в разные стороны, и возникли три очага пожара.

Занарин молчала довольно долго – достаточно долго для того, чтобы рассерженное выражение исчезло с лица Парморин.

Я заговорил:

– Взрыв произошел совершенно случайно. Никто не хотел причинить вреда.

– Верно, – подтвердила Парморин. – Работа на авиационном заводе очень опасна.

Наконец, Занарин прошипела, скривившись, словно ей было больно говорить:

– Мы отразим это в нашем отчете для Амал’оталы.

Она небрежно кивнула Парморин, гордо выпрямилась и зашагала к выходу.

Мы с Парморин некоторое время стояли, глядя на обломки корабля.

– Иногда несчастные случаи действительно происходят, – сказала Парморин.

– И тогда расследовать просто нечего, – согласился я.

– Да, – повторила она, – преступления не было. Нам очень жаль, что отало Занарин потребовалось так много времени на то, чтобы понять это.

Я пожал плечами.

– А если бы она оказалась права?

Парморин ответила:

– Она была неправа и знала это еще вчера. Просто отало Занарин слишком горда, чтобы признавать свои ошибки.

Я вздохнул и откинул волосы со лба.

– А как насчет вашего расследования, Свидетель Парморин? Что вы скажете, когда будете давать показания под присягой?

– Правду, – ответила Парморин. – Это был несчастный случай.

Занарин, казалось, забыла о необходимости давать показания, но мы с Парморин отправились в Амал’тэйлейан и выступили перед верховным судьей Эримаром, поскольку Парморин обратилась ко мне с официальной просьбой поддержать ее. Неудача Занарин послужила важным доказательством правоты Свидетеля – так сказать, «от противного». Когда аудиенция была окончена, она поблагодарила меня и сказала:

– Нам кажется, что ваша роль в этом расследовании была еще более неприятной, чем наша.

– Это наше призвание, – сказал я.

Она сурово взглянула на меня.

– Эта чепуха не имеет ничего общего с вашим призванием; просто эта фанатичка, отало Занарин, принудила вас выполнять бессмысленную работу. Мы прекрасно понимаем, что произошло, и не нужно играть с нами в эти игры.

– Это неважно, – пробормотал я, чувствуя себя очень неловко.

– Почему? – воскликнула Парморин. Дар Свидетеля побуждал ее задать самый неприятный из всех возможных вопросов. – Потому что страдали при этом только вы?

– Мы не…

– У нас есть глаза, – резким тоном перебила она меня. – Вчера мы не раз замечали, как вы едва не падали в обморок. Ваш дар нельзя эксплуатировать подобным образом, и вы это знаете.

– Вы правы, – неохотно признал я. – Нельзя.

– Вам следует подать жалобу Амал’отале.

– В этом нет необходимости, – возразил я. – Неудача Занарин и без того сильно повредит ей в глазах начальства.

– Может быть, нам следует подать жалобу, – предложила Парморин.

Я пришел в ужас.

– Пожалуйста, не делайте этого!

Она окинула меня долгим оценивающим взглядом и сказала:

– Хорошо. Мы не будем поднимать этот вопрос. Но только потому, что мысль о жалобе, по-видимому, сильно огорчает вас.

– Нам хотелось бы, чтобы Амал’отала обращал на нас как можно меньше внимания, – объяснил я и тут же пожалел о своей откровенности.

Она рассмеялась.

– Мы вас понимаем. Доброго вам дня, отала Келехар, и всего вам наилучшего.

– Вам тоже, – ответил я.

Мы разошлись в разные стороны, и я тут же наткнулся на компанию репортеров. Здесь были Горонедж, Викеналар и двое других, чьих имен я не знал. Они окружили меня, и Горонедж, явно радуясь подвернувшейся возможности, воскликнул:

– Отала Келехар! Что вы можете рассказать нам о «Превосходстве Умвино»?

– Взрыв произошел случайно, – ответил я. Эримар вынес этот вердикт еще до того, как мы покинули его кабинет. – Это событие никак не связано ни с деятельностью последователей Курнара, ни с крушением «Мудрости Чохаро».

– Вы уверены? – разочарованно спросил один из незнакомых журналистов.

– Совершенно уверен, – отрезал я. – Проведено тщательное расследование.

– Может ли такое повториться? – спросил Викеналар.

– Это вопрос к сотрудникам Амало-Атамарского Авиационного Завода, – сказал я.

Но ответ был известен каждому из нас. И он был положительным.

На следующее утро газеты с различной степенью скептицизма обсуждали версию случайного взрыва. Однако вскоре мне пришлось отвлечься от чтения и заняться делом одного эльфийского семейства. Родственники хотели похоронить прадеда по старинному обряду, но потратили все деньги на приобретение освященного участка на приличном кладбище.

Им нечем было заплатить прелату даже за похороны в полдень.

Жалованье мне выдавало прелатство Амало. Просителям я помогал бесплатно.

Строго говоря, решение этой проблемы не входило в мои должностные обязанности, но, с другой стороны, никто не запрещал мне проводить похороны. А мне хотелось заняться какой-то простой и полезной работой, так что я согласился.

Новый глава семьи Селимада с огромным облегчением сказал, что, поскольку им не хватало только прелата, а его прадед умер несколько дней назад, они хотели бы похоронить его сегодня на закате. Я честно признался, что у меня нет планов на вечер, и поэтому выполнение их просьбы не доставит мне никаких неудобств. Он нарисовал мне подробную карту окрестностей с названиями всех улиц и указанием того, как добраться до кладбища от ближайшей трамвайной остановки. Я поблагодарил его, мы раскланялись, и весь остаток рабочего дня я был свободен.

И это было очень кстати, потому что мне уже давно хотелось поговорить с главой совета попечителей кладбища Улчорани и выяснить, почему мин Урменеджен была похоронена именно там. Пообедав в «Мечте рыжего пса», я пешком пошел на кладбище. Табличка у входа сообщала, что попечительский совет возглавляет некий мер Озива Тратонар. Я отправился его искать.

Поиски оказались недолгими. Расспросив хозяина ближайшей лавки, я узнал, что мер Тратонар – мясник и живет через две улицы; более того, пройти мимо его магазина было просто невозможно. Вывеска с огромными буквами «Тратонар и сыновья» размером почти во всю витрину была выполнена в кремовом и алом цветах. Меня несколько покоробило это напоминание о костях и крови, служивших источником дохода мера Тратонара.

В лавке я нашел эльфийку с усталым лицом и выбившимися из прически волосами, которая разрывалась между покупателями и жилыми комнатами, откуда доносился детский плач.

– Добрый день, отала, – поздоровалась она. – Чем мы можем быть вам полезны?

– Мое имя Тара Келехар, я Свидетель Мертвых. Я ищу мера Тратонара.

– Его здесь нет, – ответила женщина. – Если он вам срочно нужен, вы, скорее всего, найдете его в «Ежевичном пони».