Входная дверь моего дома так красива, что не поддается описанию. Ее сделали для меня много лет назад два прекрасных скульптора – Мейбл и Майлон Хатчинсоны, чья работа по ничем не уступает великолепным, стильным работам по дереву Луиз Невельсон. Дверь представляет собой конструкцию из «специально подобранных» деревянных брусков и множества других деталей. Мейбл сейчас очень, очень стара, но она еще жива и окружена своими самыми преданными учениками в Капистрано-Бич в Калифорнии. Майлон умер в 1977-м, оставив Мейбл в одиночестве после пятидесяти лет взаимной любви. Ему было семьдесят два, когда он ушел. Я восхищался ими и любил обоих, и красота, которую они внесли в мой дом и мою жизнь, не меркнет.

Как-то в пятницу вечером в 1979 году я появился в радиопередаче, широко известной в Лос-Анджелесе: «Двадцать пятый час», которую ведет Майк Ходел. Эта передача посвящена научно-фантастическим фильмам, телесериалам, книгам и комиксам, и в тот вечер 1979 года на ней я высказал свое мнение по поводу первого фильма франшизы «Звездный путь», который посмотрел накануне. Особенно хорошего отношения фильм не заслужил, и я и не сказал о нем ничего хорошего. [Те из вас, кто читал введение к моему сборнику рассказов 1988 года «Злая конфета», знают, что Майк Ходел умер в мае 1986-го, чуть больше чем через два года после того, как я представил это эссе публике в качестве речи почетного гостя на тридцать седьмой ежегодной конференции Западного побережья для любителей научной фантастике («Вестеркон-37») в Портленде, штат Орегон, 1 июля 1984 года. Он как раз недавно отпраздновал пятнадцатилетнюю годовщину непрерывной работы ведущим «Двадцать пятого часа». Умирая в медицинском центре Седарс-Синай в Лос-Анджелесе, Майк просил меня стать ведущим этой передачи, чтобы она продолжалась, хотя его больше и не будет за штурвалом. 14 марта 1986 года, как раз перед тем, как его положили в больницу, мы вели эту передачу вместе, а 4 апреля ведущим стал я, переименовав передачу в «Двадцать пятый час Майка Ходела». Я оставался на этом посту шестьдесят выпусков, каждую пятницу вплоть до 19 июня 1987 года. После этого передача перешла в умелые руки моего приятеля Джозефа Майкла Стражински, создателя «Вавилона-5» и «Восходящих звезд». Джо был ведущим и поддерживал передачу на плаву еще пять лет, каждую пятницу, с десяти вечера до полуночи, в Лос-Анджелесе, на радио KPFK-FM, 90.7. После него появлялись и уходили новые ведущие, передача теряла аудиторию и популярность. Майк Ходел продолжает жить в нашей памяти. В сентябре 2000-го продюсер передачи известил меня, что она прекратила свое существование после более чем тридцати пяти лет работы.]

После передачи мы с Майком пошли пить кофе с пирожками и трепаться в «Дюпарс», а потому я вернулся домой около часа ночи. Когда я подходил к дому, уже было темно; я открыл красивую дверь, которую сделали для меня Мейбл и Майлон, вошел, закрыл дверь и пошел спать.

Наутро была суббота. Обычно моя секретарша в этот день не приходит, но ей надо было что-то доделать. Она появилась около десяти утра и спросила: «Что у вас с дверью?»

С замирающим сердцем я подошел к двери и открыл ее.

Ночью – наверное, когда я еще был на радио, – кто-то забросал это произведение искусства не одним десятком яиц. Много дней мне потребовалось, чтобы вычистить грязь, стереть ее с сотен поверхностей, выскрести из щелей между ними. Я выковыривал, протирал, работал зубной щеткой и чистящими средствами до самых сумерек. Наконец очистил, насколько смог, но за ночь яйца высохли, и сейчас дверь кое-где обесцвечена, а в других местах поцарапана чистящим порошком.

Каждый раз, открывая дверь, я думаю о том, что, если Мейбл приедет меня навестить, хорошо бы это было вечером. Для нее в последние годы ее жизни это произведение искусства, которое они создали вместе с мужем – единственное утешение в ее потере. Я не вынес бы выражения ее лица, если бы она увидела, что сотворили с такой ценной крупицей ее прошлого. Еще я думаю о том питекантропе, который швырял эти яйца, и надеюсь, что никогда не узнаю, кто именно это был.

* * *

Мой друг Джеймс Блиш умер в 1975 году.

Вот выдержка из письма, которое я написал М. Джону Харрисону – Майку Харрисону, блестящему английскому писателю, автору цикла романов о Виркониуме, 31 июля того года:

– Дорогой Майк!

Сейчас ты уже, несомненно, знаешь, что Джим скончался. У меня была мысль слетать в Англию, чтобы с ним повидаться, и почти целый год я все собирался это сделать, но рутина, поджимающие сроки и всякие мелкие дела меня не отпускали. Я наметил поездку на начало августа, но когда написал Джиму и Джуди, а потом позвонил им в начале этого месяца, Джуди сказала мне, что в августе уже может быть поздно.

Я посвятил ему новую книгу и послал копию страницы с посвящением. Он мне ответил недели две назад… может, это вообще было последнее, что он написал – не знаю, – он был настолько невероятно силен, этот чертов Джим, как всегда, – он написал, что ему лучше и что он рад, что я наконец-то приеду, что приезжать надо надолго – наверстать несколько упущенных лет, в течение которых мы не слишком часто виделись или общались. Ему страшно понравилось это посвящение к «Судному дню», и он не только подписал мой экземпляр «Других опасных видений», который я ему послал, но и был настолько любезен, что избавил меня от тягот еще одной трансатлантической пересылки и дал его подписать Джозефин Сэкстон, когда она его навестила. В свои последние дни, когда ему было трудно писать из-за сильных болей, он был по-прежнему способен на подобный дружеский жест. Это так похоже на Джима!

Но его больше нет. И я не успел на нашу последнюю встречу. Долгий и бесконечно увлекательный разговор, который вел с миром Джим Блиш, закончен. И мне ужасно не хватает этого человека.

–

Майк ответил, и, как и многие другие в ту мрачную осень, хотел поделиться своими переживаниями по поводу кончины Джима. 12 августа я написал ему в ответ:

–

Спасибо за письмо, очень ценю твои слова. (Как странно: Джуди Блиш действительно держится после такой потери, а мы тут просто раздавлены уходом Джима. До чего же мы несчастные твари: нам надо вываляться в чужой скорби, чтобы суметь вытерпеть свою.)

Я думал, что мне удается сдерживаться, а вот сегодня пришло письмо от Джуди, она пишет: «Джим тебя любил и всегда это повторял», – и я снова расклеился. Видит бог, я не из сентиментальных, но что-то во мне так остро ощущает эту невосполнимую утрату дорогого человека, который столь многому меня научил… Господи, до чего же это ужасно!

–

Через три недели после того, как я отправил это письмо Майку Харрисону, я получил из Нью-Йорка еще несколько злобных писем от анонимного корреспондента, который к тому времени засорял мой почтовый ящик уже без малого два года. В частности, в одном из посланий было следующее:

–

Что, сдох Джим Блиш? Много лет был ходячей рекламой табачной продукции и околел, как я понимаю, от рака горла. Правда же, совершенно поэтическая справедливость? Одним лицемером меньше, а очень скоро наступит и твоя очередь.

–

Я много лет не знал, кто стоит за этими анонимными письмами – на них была только марка Нью-Йорка. Ясно было, что это человек, хорошо знакомый с научной фантастикой и ее фэндомом, человек, осведомленный о том, что я делаю в тот или иной момент, и, вероятно, подписчик «Локуса».

Много лет я сохранял эти письма в папке с надписью «Мистер Икс». А потом в конце 1983 года как-то случилось, что мне показали письмо, адресованное «Коллекции записей Харлана Эллисона». Показала Шелли Левинсон, которая тогда была директором в «Коллекции». Не помню, почему она вдруг решила сделать это, обычно я редко просматриваю корреспонденцию, посланную этому филиалу корпорации «Килиманджаро». Но, читая первые же строки, я обратил внимание на шрифт машинки, показавшийся мне знакомым, в особенности после долгих внимательных исследований злобных записок мистера Икс. Некоторые буквы что-то напоминали.

Прибежав наверх, к себе в кабинет, я вытащил папку. Да, у буквы t сломан рычаг, q забилась так, что на бумаге остается совершенно черный кружок, r просела и при печати оказывается чуть ниже других букв.

Я проверил список членов «Коллекции» и выяснил, что мистер Икс, чья личность тщательно скрывалась в течение десяти лет, – это Норман Эпштейн, живущий в доме 110 по Тридцать шестой восточной улице в Нью-Йорке. Его телефонный номер (212) 679–8092. Один из самых старых членов «Коллекции», получал все новостные бюллетени, издаваемые ею. Записи о покупках свидетельствовали, что он приобретал первые издания моих книг по завышенным ценам.

Я ему позвонил. Поздним вечером. Очень поздним вечером.

– Мистер Эпштейн?

Мне ответил сонный и раздраженный голос:

– Да?

– Говорит Харлан Эллисон, мистер Эпштейн.

В ответ послышалось испуганное, встревоженное:

– А…

– Вы долго забавлялись со мной, правда, мистер Эпштейн?

– Допустим. – Ответил он медленно и неохотно.

– Потому что вы знали, где меня найти и кто я такой. А сейчас я знаю, кто вы такой и где искать вас. Теперь я буду забавляться с вами, мистер Эпштейн. И если у вас нездоровое чувство юмора, то у меня оно совсем больное. Победа за мной, Норман, и я ни перед чем не остановлюсь, чтобы заставить другого проиграть. И этот другой – ты, Норман. И скоро ты обо мне услышишь. Не прямо сейчас, но скоро. Скоро, Норман. Я уже предвкушаю.

Он забормотал что-то, попытался сказать, что все это была шутка, мол, никакого вреда он мне причинить не хотел… Но у меня были десятки его злобных записок, порочащих Фила Фармера, Деймона Найта и других моих друзей. Я вполне мог зачерпнуть из колодца памяти полное ведро тревоги и бессильной злобы, испытываемых мной каждый день, когда я находил в ящике эти конверты без подписи. Ох, эта ярость от невозможности дать отпор! Эта его трусливая анонимность!

Я повесил трубку, не дослушав. Так и не узнал его мотивов – зачем он тратил столько времени и сил, преследуя меня.

Норман Эпштейн сменил номер телефона.

Несколько раз.

Вы знаете, как легко вычислить новый, не внесенный в списки номер? Особенно, если в разговоре с «Нинексом», нью-йоркской телефонной компанией, представиться как детектив-лейтенант Хемфилл из лос-анджелесского департамента полиции?

Когда я садился писать эту статью 6 июня 1984 года, я уже много месяцев ничего не слышал от Нормана Эпштейна – с тех самых пор, как поговорил с ним в ту позднюю ночь. Когда я заканчивал предыдущий абзац, прибыла почта. Я сошел вниз и принес ее к себе. На пачке – всего пять минут назад, я только сел писать, – лежала открытка. Без обратного адреса, со штампом Нью-Йорка. В ней было написано следующее.

–

Харлан, мне очень понравилось «Преследование кошмара». Пиши еще.

С наилучшими пожеланиям, Норман Эпштейн.

С очаровательной фамильярностью он подписался «Норман». Вы замечали, как редко в этой жизни люди понимают, что им на пользу, а что нет? Ладно, Норман. Скоро. Я уже предвкушаю.

–

В биологии есть такое понятие, как ксеногенез. Оно означает патологическое состояние, при котором ребенок не похож на родителей. Может, вы помните жуткий фильм 1975 года, снятый моим приятелем Ларри Коэном «Оно живое!», в нем клыкастый и когтистый младенец прогрызает себе путь из материнского чрева, убивает сестер и акушерку родильного отделения, а потом вылезает через световой люк в потолке, вырывается наружу и весь фильм ползает туда и обратно, перегрызая людям глотки. Его отец – дипломированный бухгалтер или что-то в этом роде. Но у бухгалтеров, как правило, клыков и когтей нет, если не считать символических. Ксеногенез.

Научная фантастика и ее фанаты связаны пуповиной – это яркий пример симбиотических отношений, в которых поведение детей – то есть фанатов, не соответствует благородным идеям, заложенным в написанное и проповедуемым родителями – то есть писателями. Несмотря на все ее апокалиптические пророчества, мрачные предостережения и тревожные возгласы, литература воображения пропагандировала и пропагандирует этику хороших манер и доброты через своих протагонистов. Через героев, которых нас просят вводить в НФ и фэнтези, в которых нас побуждают видеть Наших – чаще всего это те, кто вежливо говорит «пожалуйста», «извините» и «спасибо». Самый эффективный способ кратко объяснить, почему того или иного персонажа ударила космическая молния или захватил какой-нибудь лавкрафтовский ужас – это изобразить его грубияном, нечутким, нелогичным или неопрятным.

Из этого распространенного авторского приема родился канон – спасительный образ воспитанности, прямоты и гуманизма. Нахалы, мерзавцы, слизняки и рвачи Вселенной в этих сюжетах неизбежно пожинают страшные, но заслуженные плоды.

Такова позиция родителей, в основном.

Но их дети, фанаты, которые должны следовать этому канону, часто демонстрируют жестокость, которая, если бы дело происходило в книге, навлекла бы на них кары, достойные Иова.

Одна оговорка. Ее либо не заметят, либо истолкуют превратно, но вот она: не все фанаты так злонамеренны. Еще раз: есть очень много чудесных фанатов. Доброта, вежливость и самопожертование так же нередки среди них, как цветы весной. За более чем тридцать лет связи с НФ и ее фэндомом я завел много друзей, чьи достоинство и поддержка помогли сделать мою жизнь (бесконечно) более сносной. Неподдельное великодушие и спасительная помощь всегда были к моим услугам, и я получал эту поддержку не только от тех, кого хорошо знал, но, через посредников, и от читателей, с которыми я не был знаком, от случайных знакомых на конвентах, от прохожих, которые видели возможность проявить великодушие и не упускали шанса прийти на помощь. Пожалуйста, исключите из списка тех, о ком я здесь говорю, всех Хороших Людей. Они знают, о ком идет речь. Я скажу это в третий раз, и, надеюсь, что моя мысль дойдет до вас: я говорю здесь не обо всех фанатах!

Те, кого заденет эта статья, – это те, кого грызет совесть. Те, кто распнет гонца у позорного столба, служат собственной корыстной цели. Они ощущают свою вину, и поэтому попытаются обезглавить гонца. Однако в данной статье мы рассматриваем тех, кого все мы знаем: грубые, злобные, тупые и бесчувственные. Они сами не ведают, кто они, потому что характерная для них злоба и жестокость, достойные какого-нибудь хулигана на спортплощадке, отравляют их самодовольством, не позволяющим видеть, насколько они низки в наших глазах, какая они чудовищная помеха на пути большинства достойных и утонченных людей, действительно составляющих ту самую группу поддержки, которую мы называем фанатским сообществом.

На этих страницах вам предстоит столкнуться с колонией гусениц, уже оттолкнувших от нас многих писателей и художников, личинок, чьи спорадические иррациональные порывы заставляют мастеров, для встречи с которыми приезжают на конвенты поклонники, говорить: «Хватит! Я не выдержу еще один уикенд с этими пресмыкающимися». (Вы не задумывались, почему сейчас Стивен Кинг не бывает на конвентах?)

Это дети ксеногенеза. Это те, кто крикнет «Прыгай!» бедняге на карнизе. Это застрявшие в пубертате подростки. Это язва на розе, червь в яблоке. И все вы, фанаты, читатели, должны быть беспощадны к их нездоровому поведению. Дальше перечень случаев.

–

Один фанат, которого я пустил к себе домой, спер редкие комиксы общей стоимостью свыше двух тысяч долларов за те полгода с лишним, что приходил навестить меня. Другой ушел с практически уникальными книгами издательства «Шаста пресс» с обложками Ханнеса Бока – все были в отличном состоянии, все с моими экслибрисами. Еще одну фанатку я поймал, когда она выносила в большой сумке первые три выпуска «Анноун».

Был еще один, прихвативший в качестве сувенира коллекционный значок с изображением персонажа комиксов «Пеп» Сэнди – собаки Энни. Еще один избавил меня от необходимости заводить часы, посланные мне одним из руководителей компании «Булова». Такие часы были только у меня и у Уинстона Черчилля. Еще один неторопливо пробежался по моим папкам ночью, когда в доме все спали, и смылся с оригинальными письмами Б. Травена, автора «Сокровищ Сьерра-Мадре», а также с копиями моих писем к нему в Мексику. Еще один сумел вытащить – по одному, под рубашкой, – несколько десятков первых изданий, которые я покупал в середине пятидесятых, когда и сам был фанатом и начал собирать свою библиотеку, экономя на завтраках. В Канзас-Сити на «Ворлдконе»[163] несколько лет назад один фанат, который продолжает ездить на конвенты, явился на вечеринку у меня в номере и спер единственную картину Вёрджила Финлэя, которую мне удалось приобрести по разумной цене.

Это не просто кражи, совершенные столь спонтанно, что вопросы морали даже не приходят этим людям в голову. Если хотите послушать подобные истории, поговорите с любым добросердечным писателем, великодушно согласившимся показать свою коллекцию молодому фанату, который после этого обчистил дом. Или поговорите с Лидией Марано из книжного магазина «Опасные видения» в Шерман-Оукс, штат Калифорния, или с Шерри Готлиб из «Перемены Хоббита» в Санта-Монике, или с любым дилером или владельцем книжного магазина на любом конвенте, на котором побываете сами.

Я не знал, что образ действий слэнов[164] может быть так заманчив.

–

Один фанат из окрестностей Сиэттла вырезал купоны на подписку из пятидесяти с лишним разных журналов, от «Домохозяйства» до «Хастлера», впечатал мое имя и адрес и подписал меня на эти журналы. Вы пытались когда-нибудь добиться, чтобы «Тайм» перестали присылать вам журналы и бесконечные счета за них? Получали двенадцать мрачных писем от коллекторского агентства за товары, которых не заказывали, и всё в один день? Вы когда-нибудь думали, сколько времени и денег приходится тратить, чтобы позвонить в службу подписки в Колорадо и уговорить ее сотрудников проследить, откуда взялись эти фальшивые купоны на подписку?

Мало того: каждая подписка была сделана от имени одного из мастеров НФ. Айзек Азимов, Стивен Кинг… ладно, но этот фальшивый подарочный купон, возвращенный мне отделом исполнения «Нейшнл ревью»!!!

Так что каждый брошенный камень бил как минимум по двоим из нас. Мелкая, попутная пакость. И этот придурок считал, что это остроумно. Подписка была послана приблизительно на мой адрес – на имя «Хелен Арлисон». Ага… мило.

Но веселье на этом не кончилось: этот фанат также заказал коллекционных кукол от фирмы «Франклин минт», подписал меня на «Коламбия тейп клаб», на полную серию фаянсовых фигурок и ваз от Общества коллекционеров, на альбомы золотой классики кантри и вестерн, на нежелательную почту, адресованную зоомагазинам, на каталоги одежды, женского белья, компьютерных деталей, оборудования для яхтинга, садовых инструментов… За неделю я получил шесть альбомов Слима Уитмана[165]. Мне пришлось на целый год нанять помощника за приличную плату, чтобы справиться с этим, как из рога изобилия хлещущим, потоком журналов, каталогов, товаров, которые я не заказывал, кредитных требований от розничных сетей и других проблем, пожирающих мое время, и навалившихся на меня благодаря этому фанату.

И от подобных действий пострадал не я один. Это происходило почти с каждым писателем, которого я спрашивал. Они просили меня не упоминать их имен. Мартышка видит – мартышка делает: они боятся, что у некоторых из вас появится соблазн именно так с ними и поступить. Они вас боятся – вам это говорит о чем-нибудь?

И каждая компания, заполучившая мое имя, продает это самое имя и адрес десяткам других компаний почтовых заказов, которые каждый день забивают мой ящик мусором. Появление почтового фургона стало вызывать у меня ужас.

Был еще и другой дурак, который подписал меня на каждый книжный клуб Америки – от Гильдии литераторов до «Библиотеки Второй Мировой войны» от Тайм-Лайф. Нам пришлось возвращать штабеля книг, которые я не заказывал, в течение полугода. Подумайте, сколько пришлось паковать, сколько ездить на почту! Подумайте, сколько было убито времени, которое могло быть потрачено на работу!

Был еще один кретин, который зарегистрировал меня в клубе одиноких сердец; в организациях, через которые можно познакомиться с восточными женщинами, желающими стать американскими невестами; в фирмах, организующих виртуальные свидания, в ассоциации друзей по переписке; в конторе, распространяющей порнографические открытки и дающей объявления примерно такого содержания: «Привет, я Ронда, и если хочешь видеть откровенные цветные фотки, на которых я и моя подруга Роксана делаем то, что мы лучше всего умеем, просто отправь нам пятнадцать долларов и свои конкретные пожелания – остальное мы сделаем сами».

Был и другой урод, который анонимно позвонил в полицию, когда я в 1960-м жил в Нью-Йорке, и сообщил, что моя квартира набита наркотиками и оружием. В один прекрасный день, о котором рассказано в моей книге «Записки из чистилища», меня арестовали и отвезли в манхэттенский обезьянник, который называется «Гробницы», и, хотя у меня в квартире не нашлось даже таблетки кофеина, мне было предъявлено обвинение и я предстал перед Большим жюри.

Восхитительно. Просто восхитительно. Все пранкеры-школьники умирают со смеху. И сколько часов, ушедших на устранение всех этих ненужных препятствий, можно было посвятить написанию новых рассказов? Сколько потеряно времени, сколько не написано книг? А теперь то, что произошло со мной, все эти потерянные часы, умножьте на количество писателей, с которыми случилась та же история. У писателя есть только один талант, конечное количество внутренних сил и мало времени – его всегда не хватает. Восхитительно.

Они – мелкие трусливые подонки, умственно отсталые психи, порочащие честных фанатов, когда называют себя поклонниками литературы воображения. Они сплетничают за вашей спиной, они отпускают едкие замечания, проходя мимо вас в коридорах на конвентах, они не ставят обратный адрес на своих мерзких письмах, подписываются чужими именами, когда посылают письма ненависти в те журналы, в которых вас печатают, они звонят по телефону. Для них храбрость или разумное поведение – это общие понятия, о которых можно только читать в удалых космических операх. Подобные явления не вписываются в узкие рамки их жалкой жизни в реальном мире.

–

Идея этого эссе возникла однажды вечером на приеме, который давал Джон Браннер в один из своих приездов в Лос-Анджелес. На этом вечере я оказался за одним столом с Робертом Блохом, Филиппом Хосе Фармером и ныне покойным Крисом Невиллом. Мы обсуждали случившееся со мной накануне вечером.

Я в то время только недавно съехался с женщиной, с которой познакомился в Бостоне. Она переехала ко мне в Лос-Анджелес, и мы пошли смотреть фильм Вуди Аллена «Воспоминания о звездной пыли». В одной сцене этого фильма Вуди, в роли всемирно известного комедийного режиссера, приходит на кино-уикенд – один из тех, что слишком часто проводятся в курортных отелях в горах Поконо. На него налетают напористые, дерзкие, вульгарные и заискивающие фанаты его работы. Они изводят его и преследуют, и в какой-то момент одна из женщин сурово требует, чтобы он расписался у нее на руке. Он отказывается, и она переходит к оскорблениям.

Я наклонился и шепнул моей подруге из Бостона:

– Сейчас ты видишь мою жизнь.

Она засмеялась, а потом, когда мы ушли из кино, заявила, что я слишком высокого мнения о своей персоне, и добавила, что хотя она и из Бостона, но все же не настолько наивна. Я улыбнулся и ничего не сказал.

Через два дня, в пятницу вечером перед приемом у Джона Браннера, мне надо было выступать на мероприятии, проводившемся в поддержку находящихся в заключении латиноамериканских писателей. Оно было организовано ПЕН-клубом, международной ассоциацией журналистов, и, когда мы сели в первом ряду в ожидании начала мероприятия, крупная женщина, сидящая позади меня, ухнула по-совиному, положила мне лапу на плечо и строго спросила:

– Вы Харлан Эллисон?

Весь трепеща, я обернулся, увидел это слоноподобное явление и неохотно признал, что да, я и есть эта погибшая душа. Моя подруга из Бостона тоже обернулась, и глаза у нее полезли на лоб, когда женщина заявила с сельским кокетством скотницы, созывающей свиней:

– Я все читала, что вы написали! И мне оно жуть до чего нравится! Вот, подпишите мне грудь!

И она, отодвинув край топа с оборками, обнажила гигантскую молочную железу, размером с добрую Латвию. Моя подруга в ужасе перевела взгляд на меня и выпалила:

– Ой, господи! Так ты не шутил?

Я обсуждал это рядовое событие с Крисом, Филом и Бобом на приеме у Джона, и мы стали весело делиться подобными жуткими сценами с участием фанатов.

Крис Невилл поведал нам о требовательном юном фанате, который пришел выразить почтение своему кумиру. В итоге он поселился на газоне перед домом Криса и Ли, так что им пришлось обращаться в органы по делам несовершеннолетних.

Боб рассказал весьма своеобразную историю о том, как однажды получил с почтой поздравительную открытку ко дню рождения, к которой был прицеплен какой-то зеленый камешек. Боб бросил открытку вместе с камешком в ящик с прочим барахлом, а через несколько лет, когда содержимое ящика переслали в один университетский архив, сохранявший бумаги знаменитых писателей, Бобу позвонил куратор, который посоветовал отдать камень на оценку. Он был оценен в семь тысяч долларов.

В тот день, когда я сел писать эту статью, 6 июня 1984 года, мне, кроме упомянутой выше открытки от Эпштейна и сотен других почтовых чудес, пришло письмо от некоего Лероя Джонса из Филадельфии. Его просьба отличалась от сотен похожих, полученных мною за год. Я привожу ее точно по лежащей передо мной нацарапанной записке:

–

Дорогой мистер Эллисон!

Я собираю цитаты от работ авторов (sic!). Не могли бы вы написать пару десятков цитат от вашей работы на приложенных открытках. Мне только 16 лет, и я поэтому не очень много вас читал. Не знаю, понравятся ли мне все ваши книги, но знаю, что вы сделали кино на Оскар, и я его видел. Мне нужны цитаты.

С благодарностью – Лерой.

–

Когда я увидел эту записку с ее небрежной наглостью и совершенно искренней грубостью, с полным отсутствием понимания, чего стоит время писателя, я подумал: «Не может быть, что я один ежедневно получаю письма от таких психов».

Я вспомнил разговор с Крисом, Филом и Бобом, составил письмо, отксерил его и послал восьмидесяти пяти своим знакомым писателям и художникам. Письмо это было наглостью именно того рода, который я больше всего терпеть не могу, и потому я постарался совершенно ясно показать, что это всего лишь шутка, розыгрыш, забава, и если послание хоть как-то помешает получателю писать, на него просто не надо обращать внимания.

В письме говорилось следующее:

–

Товарищи по несчастью!

Обращаюсь к вам с незначительной просьбой. Если вам удобно – ответьте. Если вы заняты – считайте, что я ничего не просил. Это просто небольшое одолжение, и, если оно хоть чем-то вам помешает, усмехнитесь и выбросьте это письмо. В отсутствии ответа вины не будет. Честное слово.

А просьба вот какая.

Ваш и мой друг, этот озорник Эд Брайант, как-то убедил меня стать почетным гостем на «Вестерконе-37» в Портленде (29 июня – 3 июля). Как вы, быть может, знаете, перспектива обнажить душу перед участниками конвента привлекает меня не больше, чем лечение корневых каналов у врача-эндодонта. Но я сказал, что буду, и сдержу обещание. Не переставая улыбаться.

Но для «речи почетного гостя» я бы хотел выбрать тему, которая возникла в ходе шутливого разговора с Филом Фармером, Бобом Блохом и ныне покойным Крисом Невиллом. Мы, стреляные воробьи, трепались за столом на вечеринке у Джона Браннера, и в какой-то момент начали обмениваться жуткими историями о самых странных выходках фанатов за нашу долгую и утомительную профессиональную деятельность.

Жуткие истории Фила я не помню, но их было не меньше полудюжины – о том, как у него отнимали время и покушались на его здравый рассудок злонамеренные или просто сверхзавистливые читатели. Крис рассказал о мальчишке, который поселился у него на газоне. Боб вспомнил, как ему послали открытку с приклеенным камешком, который он забросил в долгий ящик и через много лет, готовя бумаги для университетского архива, отослал вместе с прочей корреспонденцией. Встревоженный куратор перезвонил и сказал ему, что они отдали камешек на оценку, и оказалось, что он стоит семь тысяч!

Что до меня и фанатов, которые никогда со мной не встречались, но почему-то решили, что я гад… Не спрашивайте. Самым худшим был не тот кретин, что зарегистрировал меня в пятидесяти книжных клубах, что заказывал на мое имя товары, которые пришлось вернуть, что подписал меня на десятки журналов от «Тайма» до «Вязания крючком». Худшим был не тот дурак, который ввел мой телефонный номер в компьютерную базу своего колледжа, так что мне шесть-восемь раз в день поступали автоматические звонки, будившие меня в пять утра, срывавшие меня с толчка в полдень, доводившие до бешенства мою секретаршу. Худшим был не тот подонок, что заляпал яйцами мою входную дверь. Худшим был не тот…

Ну, идею вы поняли.

Смысл всего этого в том, что я хочу произнести речь (которую потом можно будет превратить в статью, дабы ее прочли многие фанаты, прячущиеся и поджидающие нас в темноте) настолько насыщенную реальными фактами, настолько наполненную описаниями всевозможных мерзостей, которым мы с вами подвергаемся, поскольку «такова наша профессия», что она, вероятно, сможет отпугнуть некоторых из этих буйных юношей.

Сейчас многие из вас переносят все это стоически. С некоторыми из вас я говорил – вы пожимали плечами, улыбались и отвечали: «А черт с ним». Одна знаменитая леди клянется, что любит каждого фаната, что читает ее книги, и ей искренне наплевать, когда они звонят ей и отрывают от работы над очередным романом. Я ей не верю, но… а черт с ним. Я обращаюсь ко всем остальным, к вам, имевшим тот болезненный опыт, от которого наворачиваются слезы и мутится разум.

Я прошу вас сделать небольшой вклад в виде случившейся с вами истории: выбрать самую невероятную и послать ее мне, как только это будет вам удобно. Кратко или подробно – на ваш выбор. Если не хотите, чтобы упоминалось ваше имя – ладно. Неохотно, но исправно выполню это ваше желание, хотя упоминание знаменитого имени, конечно, усилило бы эффект. Но только скажите – и я не нарушу тайну вашей личности.

Я лишь прошу взять лист и черкнуть на нем историю.

Это никакой не долг по отношению ко мне; это не принесет ни пенни вам в карман, но может случайно окупиться, избавив от очередного психа, посягающего на ваше личное пространство.

Конечно, я разошлю копии готовой статьи, и за любое ваше усилие, сделанное, чтобы помочь этому проекту, буду вам бесконечно признателен. Впрочем, с тех пор, как мне стукнуло пятьдесят, слово «бесконечно» звучит не то чтобы очень многообещающе.

В любом случае благодарен, что позволили мне вторгнуться в вашу жизнь, подобно этим самым психам.

Спасибо вам, ребята.

–

Я думал, что получу один-два ответа от ближайших друзей. От Силверберга или Дэвида Герролда, может быть, от Эда Брайанта и Вонды Макинтайр. Но чего я не ожидал, так это стремительной приливной волны, потопа, цунами ответов от людей, которые годами не давали о себе знать, и каждый рассказывал историю невероятнее предыдущей.

Некоторые я приведу здесь. В большинстве из них названы имена жертв. В некоторых, самых ужасных, не названы: порожденные этими инцидентами истинные и действительные страдания остаются неизменными, просто рассказчики просили меня не указывать, чью именно жизнь окатили дерьмом из ведра.

И еще одно интересное попутное замечание.

Почти все без исключений письма начинаются как, скажем, ответ Айзека Азимова: «Дорогой Харлан! Вообще мои читатели – весьма достойные люди, которые практически никогда не навязываются, – и потом в каждом из посланий следует такое продолжение: – но был один фанат, который…» – а дальше рассказывается об омерзительном вторжении в частную жизнь или же о других настолько отвратительных действиях, что зубы сводит.

Как будто все писатели этого жанра разом, решив перестраховаться на случай, если фанаты, подобно последователям мадам Дефарж[166] на улицах Парижа, взбунтуются против них, предварили рассказ о своих истинных чувствах оговоркой, которая должна спасти их от гильотины. Друзья, не бойтесь: письма ваши уйдут со мной в могилу. Вероятнее всего, сразу после выхода этой статьи.

И вот перед вами эти истории, так что те, кто предполагает (как предположил Дональд Кингсбери в своем письме, написав следующее: «Наши кармы очень разные. Как говаривал Л. Рон Хаббард: “Мы создаем то, чего ожидаем”. Счастливо вам вылечить корневые каналы), что своеволие Эллисона – именно та причина, по которой он совсем одинок в своем злобном поведении, получат свидетельства, что эта чума поражает всех нас, и покладистых, и своевольных.

Вот лица демонов, с которыми мы имеем дело.

–

Не будем торопиться. Первый ответ был от ныне покойного «Джеймса Типтри-младшего» – то есть от Элис Шелдон, которая предпочитала сохранять анонимность и творить под псевдонимом, опасаясь последствий из-за своей связи с ЦРУ. Элли мне написала: «Милый Харлан, чудесная идея – собрать истории о сумасшедших фанатах! Я покопалась в собственных воспоминаниях – и ничего не нашла. Проблема в том, что я все эти годы была изолирована и в моей жизни мало что случалось, разве что однажды за моим почтовым ящиком установили трехдневную слежку, когда “Ворлдкон” проходил в Балтиморе…»

А вот письмо от Джеймса Ганна, профессора Канзасского университета в Лоренсе. Очень спокойный и приятный человек, мягкий и вежливый. «Дорогой Харлан, видимо, я не возбуждаю у фанатов тех чувств, что некоторые мои коллеги. Да, мне присылали книги и стикеры, чтобы я расписывался на них, и один… отправил мне заискивающие письма из флоридской тюрьмы и в конце концов попросил у меня тысячу долларов на юридическую защиту… Был потрясающий случай на “Ворлдконе” в Балтиморе: на вечере встречи с авторами одна девушка, проходя мимо меня, прищурилась на мой бейджик и возмущенно заявила: “Никогда о вас не слышала!” Мне только и осталось, что удивленно таращиться ей вслед».

Барри Мальцберг мог бы неделями рассказывать жуткие истории о фанатах. Но написал он вот что: «Харлан! Я думаю, это сомнительная идея – высказываться на тему “Худшие фанаты, встречавшиеся мне и моим коллегам”, – потому что это лишь воодушевит противника, расшевелит его подобно тому, как политическая катастрофа тут же вызывает еще одну. Те 95 %, которые считают, что они менее отвратительны, будут смеяться, аплодировать и наслаждаться зрелищем истинных страданий, а оставшиеся 5 % будут конспектировать».

В процессе подготовки этой рукописи к печати в первый раз за пять лет один издатель предложил исключить из текста эпизод с камнем, который оценили в семь тысяч долларов, потому что он послужил на пользу Роберту Блоху. Да, я бы мог отказаться от него, но идея этой статьи – показать реальность такой, какая она есть, а не тщательно отредактированной и приглаженной. Тем не менее, я утверждаю, что любой человек, между делом отправивший такой камень, не известив получателя о его цене, – самый настоящий псих, и может столь же непринужденно совершить нечто опасное или неприятное в следующий раз… Или не дай бог объект его обожания отвергнет подобный знак внимания! Но эта история была не самой выдающейся историей о фанатах, которую решил рассказать Роберт Блох. А написал он вот что:

–

Дорогой Харлан!

Знаешь старую поговорку: «Однажды укушенный шарахается дважды»? Ну так вот, у меня для тебя есть новая: «Трижды укушенный – ну и болван!»

Один фанат, которого я знаю тридцать лет, все приставал ко мне с просьбой сделать сборник из моих старых рассказов про Левшу Фипа. Наконец он сказал, что разберется с издательскими делами и сделает книгу сам, мне только надо выбрать истории и написать введение. Мой тогдашний агент на это согласился, и я взялся за работу. Целый год фанат не отвечал на письма, и в конце концов я поймал этого шута на конвенте и прижал к стенке. «Ой, забыл тебе сказать, – ответил он. – Я вместо этого решил издать сборник другого автора».

[Блох написал это в июне 1984-го. В 1987-м другое издательство, «Кричерз эт лардж» (Пасифика, штат Калифорния), которым управлял Джон Стэнли, выпустило первый том из предполагаемого трехтомника рассказов Блоха «Потерянные во времени и пространстве с Левшой Фипом». Стэнли – не тот человек, который упоминается в письме Блоха. Но Блох, когда я к нему по этому поводу обратился, заметил, что, если бы он захотел рассказать мне еще одну жуткую историю, он бы вспомнил, как Стэнли издавал первый том рассказов про Фипа. Очевидно, второго и третьего томов не будет.]

Другой фанат предложил выпустить новый сборник моих статей из фэнзинов в качестве сиквела к «Восьмому этапу фэндома». Поскольку он действительно серьезно занимался книгоизданием, я ничего не заподозрил и, как меня и просили, передал ему материалы, отобрав лучшие, и подготовил предисловие. В отличие от первого хмыря, этот на мои письма отвечал, но никаких действий так и не предпринял. Через полтора года я наконец сумел выцарапать у него свои материалы обратно.

Третий состоял в комитете одного конвента, на котором я был заявлен почетным гостем (это когда они выяснили, что Жюль Верн уже умер). Этот индюк хотел сделать том из моих на тот момент еще не опубликованных вещей, чтобы получилось подарочное издание конвента, которое впоследствии можно было бы также распространять через торговую точку. В этом случае не было нужды ждать год или полтора – время поджимало, и ему немедленно нужна была подборка моих вещей вместе с предисловием к ней. Я тотчас предоставил ему это, и в течение двух месяцев – как раз ко времени конвента – он мне позвонил сказать, что передумал и что книги не будет.

Имя первого фаната я не раскрываю, потому что он умер.

Имена двух остальных я не называю, потому что, быть может, еще убью их. (Или не убью. Отрежу им концы теркой для сыра.)

–

Я выбрал милую Элли Шелдон, джентльмена Джима Ганна и всегда готового поделиться историей о фанатах Боба Блоха первыми не без причины. Ранее я уже говорил, что в письме Дональда Кингсбери сказано, что мы навлекли на себя несправедливость, поскольку испортили свою карму. Его письмо буквально лучилось чудесными переживаниями, которые принесли ему конвенты. Видимо, самым невероятным из того, что с ним происходило, было следующее:

«Однажды я сидел, забытый, за столом в полном одиночестве, потому что все выстроились в очереди за автографами к Азимову и Эллисону, и тут одна девушка – юное милое создание – видимо, посочувствовав моему жалкому положению, подбежала ко мне и купила у меня книгу, хотя, очевидно, ничего обо мне не знала, чтобы у меня был хотя бы один покупатель. А потом Дон закончил свое послание, как я уже писал выше, следующим пассажем: «Наши кармы очень разные. Как говаривал Л. Рон Хаббард: “Мы создаем то, что ожидаем”. Счастливо вам вылечить корневые каналы».

Я ожидал чего-то подобного. Поскольку я выбрал вот такую линию поведения, день ото дня крепнет миф о том, что я грубый, злой, невоспитанный и часто жестокий по отношению к милым невинным фанатам, желающим лишь передать мне свои добрые пожелания.

Это, вероятно, настолько справедливо, насколько и грубое предположение о том, что Дональд Кингсбери – завистливый простофиля, который просто не поймет, что его оскорбили или облапошили, если это будет сделано с помощью пневмомолоточков и капельницы.

Тем не менее, чтобы никто не подумал, что я вырываю факты из контекста, или выгораживаю самого себя, или оправдываю «этого чудовищно нецивилизованного Эллисона», скажу следующее. Я получил эти письма вместе с подтверждением их подлинности от редактора и открыл этот жуткий перечень именами трех писателей, известных своей добротой, интеллигентностью, заботой об интересах фанатов, своей воспитанностью и безукоризненной вежливостью.

Так что если хоть одна миллионная часть из мерзких рассказов о собирателе этих фактов верна, это абсолютно ничего не значит. Давайте просто послушаем, что говорят другие писатели.

Вам особенно понравятся письма, посланные писательницами. Думаете, эмоциональнее всего реагировали мужчины? Послушаем Марту Рэндалл:

–

Боже мой, Харлан!

Я в абсолютном ужасе от этой идеи, которую ты озвучил в своей речи на «Вестерконе». Я не то чтобы думаю, что этого не следует делать или что сейчас не время, и все такое, но я восхищаюсь этой истинной, неподдельной, безоглядной наглостью, необходимой для того, чтобы встать перед полным залом фанатов и рассказать им обо всех ужасах, которые они много лет творили. Сцены побивания камнями, образы распятий, поношения и возмущенные вопли, завывания в панелях и неграмотность в фэнзинах – это положительно прекрасно. Сделай это. Я не буду присутствовать, но мысленно буду с тобой.

В основном на меня нападали вербально. Пухленькая девушка в пышном платье, перебившая меня на одной вечеринке. Она отодвинула в сторону моего собеседника, уставилась на меня и сказала: «Так вот, значит, как вы выглядите. Я прочитала одну вашу книгу и не смогла понять ни слова». Напористый мужчина, подошедший ко мне на конвенте к книжному киоску, спросил, можно ли ему задать вопрос, и, когда я ответила утвердительно, сказал: «Я прочитал все, что вы написали, с самого первого рассказа. Вот тот рассказ мне очень понравился, а вся остальная ваша работа, в общем-то, дрянь. Вы не могли бы прокомментировать, почему вы так скатились?» Два года назад, когда я еще была настолько смелой, что написала письмо в один фэнзин, отвечая на чьи-то самоуверенные утверждения о другом писателе, какой-то хмырь предположил, что я, видимо, новичок, потому что он ничего обо мне не слышал, но, продолжал он, если я пришлю ему экземпляры своих книг, он будет рад указать мне на имеющиеся в них недостатки. Фанат, который нажрался на вечеринке после закрытия конвента, заснул прямо у меня под ногами, а потом рассказывал всем, что провел со мной ночь. Фанат «Звездного пути» на одном посвященном этой франшизе конвенте, на котором меня уговорили присутствовать, прямо сказал о моих книгах следующее: «Раз они не о “Звездном пути”, в них сплошная чушь».

Не так уж много, слава богу, но вполне можешь использовать это вместе с моим именем. Однако мне в голову пришла ужасная мысль: а вдруг твоя речь попросту даст им новые идеи?..

–

Замечаете, к чему все идет? Уже второй раз звучит это предположение. По той нервозности, с которой многие писатели поют дифирамбы своим фанатам, вы должны бы понять: они вас боятся. Боятся того, на что вы способны в качестве шутки, для смеха, из навязчивого желания поразвлечься.

Вот Азимов:

–

Вообще говоря, мои читатели – вполне приличные люди, практически никогда мне не досаждающие… Есть учителя, которые заставляют своих учеников с грехом пополам накорябать мне что-нибудь, так что я чувствую себя обязанным отвечать вежливо, поскольку огорчать детей я просто не могу. (А вот учителей этих удавил бы с удовольствием.)

Тем не менее однажды я взбесился. Владелец книжного магазина спросил меня, не мог бы ли я подписать ему «несколько книг». Я вздохнул и согласился.

И мне прислали здоровенные упаковочные контейнеры, в которых были все мои книги, что нашлись у него в магазине – десятки книг! Моей первой мыслью было выбросить их и заявить, что я ничего не получал. Второй – оставить их себе и раздарить (или отдать на благотворительность). Но я не мог. Я должен был подписать их все, собрать обратно в контейнеры, перевязать бечевкой, а потом мы с женой должны были покидать их на багажные тележки и оттащить на почту, до которой надо было идти несколько кварталов (а я уже не то чтобы первой молодости). Единственное удовлетворение, которое я от этого получил, заключалось в следующем: я написал тому владельцу магазина весьма красноречивое письмо, от которого у него должны были сгореть все волосы на голове и теле.

–

Это вряд ли. И вряд ли этот идиот понял, каким наглым дураком он был. Я сотни раз говорил Айзеку, что то, что у нас с ним еврейские корни, не означает, что мы должны выносить длящееся две тысячи лет притеснение со стороны такого человеческого мусора, как, например, этот книготорговец. Он разве понял, что сделал, когда Айзек объяснил ему всю наглость его поведения? Не думаю. Потому что, видите ли, есть в этом и другая сторона.

Глупость, необходимая, чтобы вообще совершить подобный грех, – это сингулярность тоннельного зрения, самопоглощенность, отсутствие эмпатии, способность в упор не видеть, какие чудовищные вещи они творят… даже когда ты объяснил им это медленно и четко.

Например, вот эту статью я переписываю, лежа в постели, чуть больше недели назад мне пришлось перенести серьезную операцию. Некоторые фанаты узнали об этом, и за три дня до Рождества я имел удовольствие услышать телефонный звонок от одного лос-анджелесского книготорговца, знающего меня не первый год. Он спросил, не возражаю ли я, если он приедет с моей книгой – мол, один человек тут ее только что купил, – чтобы я подписал ее лично. За день до этого он со мной говорил и знал, что я не поднимаюсь с постели, чтобы не разошлись швы, но все равно позвонил и спросил, не возражаю ли я в процессе своего выздоровления подписать какую-то чертову книгу для какого-то покупателя.

Я удивился и сказал ему, что лежу в постели. Он спросил еще раз. Я ответил: «Лежу после операции! Только три дня как из-под ножа! Какого хрена я должен подписывать чертову книгу для чужого человека?»

Он объявил, что в таком случае заедет на следующий день. Я повесил трубку.

Думаешь, они понимают, Айзек? Черта с два.

Они считают, что это мы с ними обращаемся грубо.

–

Один из самых трогательных ответов написал Барри Лонгиер. Из личных соображений я приведу здесь только часть его письма. Все остальное – слишком личное.

–

В начале моей карьеры, вскоре после публикации моего рассказа «Поединок клоунов» я был на одном из первых моих конвентов (кажется, «Боскон».) И вот какой-то фанат, наделенный обходительностью и телосложением гориллы, остановил меня в коридоре и спросил:

– Барри Лонгиер?

– Да, – ответил я, приготовившись купаться в лучах славы.

Он улучил момент, и как врежет мне с ноги!

– Это тебе за «Поединок клоунов», – сказал он и выбежал прочь из отеля…

Примерно через год после окончания лечения от алкоголизма и наркомании в реабилитационном центре «Св. Марии» в Миннеаполисе и впервые после отрезвления я приехал на конвент. Вот тут-то я по-настоящему и почувствовал весь ужас того, что такое фанаты.

В это время мне было очень неловко, когда рядом кто-то выпивал. Даже после года в «Анонимных алкоголиках» на первых порах трезвость – вещь очень хрупкая. Поскольку «Миникон» проводился в Сент-Поле, примерно в десяти минутах ходьбы от реабилитационного центра «Св. Марии», я решил, что если подобные конвенты когда-нибудь вообще будут безопасными для меня, то вот этот «Миникон», пожалуй, лучший вариант.

На следующее утро я поднялся рано, пытаясь сообразить, что делать на конвенте в семь утра, раньше у меня такого опыта не было. У меня тогда начались небольшие проблемы с самооценкой, а потому я решил порадовать какого-нибудь фаната – пусть позавтракает с настоящим большим НФ-писателем. Этот конкретный фанат был из обслуживающего конвент персонала и только что закончил дежурить. Мы сели в ресторане отеля и сделали заказ. Я приготовился кожей впитывать так остро необходимые мне в тот момент комплименты. Он доел завтрак, откинулся на спинку кресла, улыбнулся мне и поднял глаза, прочитав мое имя на бейдже.

– Слушай, Барри, – сказал он, – а что это ты такое делаешь, что тебе положена гостевая ленточка?

Прямо у меня на глазах пробитый корпус моей карьеры тонул в забвении. Я, глядя на свой грейпфрутовый сок, что-то такое промямлил, что вот, дескать, пописываю иногда.

–

А еще говорят, что чувствительность фанатов умерла.

Терри Карр уже не с нами, но вот что он мне рассказывал – вы, быть может, этого не слышали. Когда опубликовали его дебютный роман «Повелитель войн Кор», который вошел вместе с романом другого писателя в издание, подготовленное «Эйс» (это было примерно во время «ДисКона», в 1963-м), первая жена хорошо известного фаната (она сидела в зале, когда я зачитывал эту статью), неспешно подошла к Терри. Он ожидал какого-то пикантного признания от нее по случаю выхода его первой книги. Она сказала:

– Я только что прочла ваш роман. Хотела представиться.

Терри улыбнулся, потому что все мы в первый раз надеемся на доброжелательное отношение, но она продолжила:

– Чего ради вы написали эту жалкую беспомощную ерунду?

И встала, уперев руки в боки, ожидая, пока боль от нанесенного ею удара перерастет в униженные извинения. А Терри ответил:

– Ради семисот пятидесяти долларов.

И ушел.

–

Вот что ответил Джин Вулф:

–

Худшим был тот, что пригласил меня в качестве почетного гостя на «Айкон» в Айова-Сити. Расти Хевелин был почетным гостем от фанатов, и нам сказали, что мы будем произносить речь в пятницу днем.

Наступил вечер пятницы.

Затем утро субботы. День.

Потом вечер субботы перед спектаклем. Объяснений этим отсрочкам не последовало.

Я прибыл на спектакль примерно в восемь вечера, в очередной раз собравшись и приготовившись выступать. Сперва Расти, потом я. Ладно.

Сопредседатель поднялся на сцену, объявил, что речи почетных гостей будут произнесены после спектакля, и ушел.

Примерно через пятнадцать минут Расти нашел меня и спросил, собираюсь ли я выступать после спектакля. Я ответил, что нет. Он, если хочет, может, а я не буду. Он объяснил, что решил отказаться и хотел предложить действовать согласованно. Посовещавшись, мы решили бойкотировать конвент, что и сделали. Насколько мне известно, это был единственный случай, когда почетный гость от фанатов и почетный гость от профессионалов (других почетных гостей не было) выразили совместный протест.

На этом мероприятии банкет (в субботу вечером перед спектаклем) был организован в коридорах и на лестницах, потому что комитет не сумел предоставить участникам ни зала, ни столов, ни стульев.

–

Вот злая заметочка от элегантного Л. Спрэга де Кампа.

–

В общем и целом фанаты обращаются со мной очень бережно. Был, однако, несколько лет назад один случай, когда группа обожателей Г. Ф. Лавкрафта настолько возмутилась критикой в написанной мною биографии ГФЛ, что всерьез обсуждалась возможность запустить в меня вишневым тортом на очередном конвенте.

На съезде любителей фэнтези в Форт-Уэрте в 1978-м до меня дошли слухи, что один из членов этой группы все-таки прибегнет к такой своеобразной форме литературной критики. Пара мускулистых фанатов, увлекавшихся боевыми искусствами, назначили себя моими телохранителями. Когда я закончил свой доклад, ко мне направился молодой человек с коричневым бумажным пакетом как раз подходящего размера. Мои защитники спросили его, чего он хочет. Он, не говоря ни слова, повернулся и ушел. Так я точно и не узнал, что было в том пакете. Но груз своего невежества я несу стоически.

От Боба и Джинни Хайнлайн.

–

Дорогой Харлан!

Так как мы отступили под защиту…

[Запомните это, ребята!],

… под защиту не включенного в справочник телефонного номера, сетчатого забора и электрических ворот, то от жутких историй практически избавлены. Но одна все же есть.

Однажды вечером я работала у себя в кабинете. Высоко в двери у нас вставлена стеклянная панель, но чтобы заглянуть через нее в дом надо быть настоящим гигантом. В дверь позвонили. Я удивилась, потому что в ворота никто не заходил, и открыла дверь. Там стоял какой-то подонок. Первые его слова были: «Кто-то убил моего павлина!»

Боюсь, что велела ему убираться. «А если не уберется, – пригрозила я, – позвоню в полицию».

Больше он через изгородь не лазил, но несколько дней подряд мы находили в почтовом ящике что-то вроде проволочной «фигурки». Каждый день новую. И письма. И так далее. Больше этот тип мне на глаза не попадался, но я его не забыла…

Пока мы жили в Колорадо, к нам постоянно приходили незваные гости, и здесь их тоже было немало, пока мы не поставили ворота. Однажды, когда мы устраивали прием с коктейлями, Роберту позвонила какая-то женщина из Канзаса: она хотела знать, надо ли ей ложиться в психиатрическую клинику в Хьюстоне. И на деревья нам вешали туалетную бумагу, и много чего еще было. Даже красивую табличку, висевшую на доме, и ту украли.

–

А вот кратко. Раймонд Э. Фэйст рассказывает про фаната, который пришел к его двери в воскресенье утром – еще семи не было, – когда Рэй валялся с температурой под тридцать девять после беспокойной ночи и только-только начал засыпать. Подходит он к двери, шатаясь, вид у него – краше в гроб кладут, а там стоит этакий жизнерадостный фанат-херувимчик с пакетом книг на подпись. Около дюжины будет. А поскольку Рэй к тому времени выпустил только три-четыре романа, мальчик прихватил по три экземпляра каждого, вероятно, чтобы потом продать.

И вот он требует, чтобы Рэй подписал книги прямо здесь и сейчас. Рэй ему говорит:

– Слушайте, не хочу быть грубым, но я чертовски болен, температура сто два[167], и чувствую себя хреново.

Пацан моргает, но с места не трогается. Рэй ему говорит:

– Приходите в другой раз, сейчас, сами видите, неудобно.

А мальчик ему отвечает:

– Я сегодня улетаю домой на Гавайи.

Рэй шмыгает носом, мямлит:

– Ну я же болен, видите… может быть, вы…

Но мальчик, демонстрируя все то же абсолютное отсутствие деликатности, продолжает требовать, чтобы ему подписали книжки.

«Вот этот случай, – пишет Рэй, – да еще угрозы, записанные на автоответчик, и убедили меня изъять мой номер из справочника».

Еще один крупный писатель, с которым я связался, когда готовил эту статью, так нервничал из-за возможных неприятностей с фанатами, что называл этих последних не иначе как «дебильными подонками». Он категорически запретил мне упоминать его имя каким бы то ни было образом. Он сказал, что посещение конвентов настолько мешало его работе, что единственное, чего он хочет, – это чтобы фанаты больше никогда не появлялись в его жизни.

Нет, я вас не дразню. Некоторые литераторы в ответ на мою просьбу написали, что стараются держаться от фанатов подальше, сторонятся конвентов и потому мрачных историй рассказать не могут. Было с полдюжины: Марвин Кей, Альгис Будрис, Дин Инг, Джон Варли, Джек Уильямсон, Дэвид Бишоф, которые ответили, что ничего, кроме добра за много счастливых лет общения с фанатами не видели, и простите, но им просто нечего тут рассказать. Но эти письма были написаны в июне 1984-го, и с тех пор четверо из этой группы признали, что некоторые неприятные переживания у них все же были – они даже перечислили, едко и с подробностями, эти случаи, – просто не хотели поднимать шума ранее.

Да, но что же Джоанна Расс? Если был на свете писатель более страстный и откровенный в высказывании своих мыслей в искусстве и в обществе, писатель, более честно рассказывающий о своих переживаниях в своем творчестве, то я ума не приложу, кто бы это мог быть. В отличие от многих из тех, к кому я обращался, тех, кто отвечал взвешенно из страха, что кто-нибудь из этих маленьких миленьких психов потребует удовлетворения, Джоанна была откровенна и написала так:

–

Ага. Значит, худшее.

Ладно. Помимо тех, кто присылает рукописи романа с просьбой подробно рассказать им, куда эти рукописи послать (я за одну только текущую неделю получила целых три!) без марок…

Наверно, худшее было несколько лет назад в Боулдере, когда я получила письмо – судя по всему, от старшеклассницы, – в котором меня просили ответить на вопросы трехстраничной анкеты о моей «жизненной философии», потому что учитель моей корреспондентки дал всему классу задание написать статью о живом писателе. Еще она попросила меня прислать по одному экземпляру всего, что было мной написано.

Я ответила мягко, объяснив со всей доступной мне тактичностью, что ни один живущий писатель не располагает временем, чтобы отвечать на трехстраничную анкету о чем бы то ни было, и что у меня едва ли найдется по одному экземпляру всех моих книг для себя самой, так что я предложила ей самой купить некоторые из изданий (поскольку мне тоже пришлось заплатить за свои), а еще я посоветовала ей спросить своего учителя о том, как работать с библиотечными книгами, потому что, подозреваю, именно это учитель и имел в виду, когда давал задание. В конце письма я пожелала ей успехов в работе.

Через пару недель пришло письмо от ее старшей сестры, которая грозила разоблачить меня в журнале «Ms.» и еще некоторых, потому что мой жестокосердный ответ омрачил жизнь и будущую карьеру ее сестры. Сестра (писала старшая) собиралась стать писательницей, но после моей черствой и злобной отповеди она целыми днями лежит в кровати и плачет. Я разбила всю ее жизнь. (Я не придумываю.)

Такое ощущение, что это была программа повышения осведомленности, откуда меня выкинули на том основании, что я слишком ясно выражаюсь.

Или люди, которые просят подписанные фотографии (обходятся в 9 долларов) без возмещения – ну, и без марок.

Самым забавным был один тип из Уолла-Уоллы, написавший мне, что он прочел «Женоподобного мужчину» и ему очень нравится моя мысль. Еще ему страшно понравилась моя фотография на обложке, и он заверил меня, что он – рубаха-парень, который хочет переписываться со мной о моей жизненной философии (что означает эта фраза?). Когда я ответила, что у меня нет времени на красавцев-мужчин ростом метр восемьдесят и к тому же весельчаков, да и вообще ни для кого, мне пришло второе письмо, превозносящее мои физические достоинства, а обсуждение книги, которую он вряд ли читал (но это строго между нами), как-то отошло на второй план.

А женщины, которые жалуются мне на то, что я позволяю «вытворять такое» (я?!) с обложками своих дешевых изданий, и отказываются верить, что я не имею к этому никакого отношения…

Или друзья и коллеги, которые интересуются: «Почему ты не живешь на доходы от писательской работы?» и отказываются верить, что я никогда не получала больше чем три тысячи пятьсот долларов аванса за роман, если не считать одного-единственного случая…

Моя любимая жуткая история – помимо того инцидента с сестрой – произошла на вечере открытого микрофона в женской кофейне, где я как-то читала свои произведения в одну из суббот. Две мрачные, очень впечатленные юные дамы выступали после, и я слышала, как одна сказала (обо мне): «Она такая креативная!» Меня нашла подруга, когда я в бессильном гневе билась головой о стену. После целой четверти века рабства у вот этой одержимости, после бесконечных часов работы, работы, работы, и еще раз работы услышать про себя, что я «креативная»… Дуры набитые.

Удачи тебе с твоей речью. Наверняка получится жуткое чтиво на ночь.

–

И еще какое жуткое получилось, Джоанна.

Но ты думаешь, это у тебя проблемы, когда наивные читатели обвиняют тебя в том, что помещают на твою обложку издатели? А что ты скажешь, если узнаешь, что они притворяются наивными, только чтобы сделать тебе неприятно? Что я имею в виду? Ладно. Вот классическая, наугад выбранная, свежая история о том, как злонамеренны бывают фанаты.

В разделе писем журнала «Азимовз сайнс фикшн» за декабрь 1989 года появилось сообщение от некоего Пола Осборна из Бремертона, штат Вашингтон. (По крайней мере письмо было подписано кем-то по имени Пол Осборн, а штамп стоял, как мне сказали, этого самого Бремертона. Но не все так просто в мире сумасшедших поклонников научной фантастики, как мы вскоре увидим.)

Поделившись своим мнением по поводу других материалов, опубликованных в предыдущем мартовском выпуске 1989 года, предполагаемый мистер Осборн пишет следующее:

«Мне очень понравился рассказ Эллисона, но почему он назван повестью, если он короче двух других рассказов, помещенных в том же выпуске?»

Ну, это вполне резонный вопрос, и, как ответил бы любой человек, слыхавший про бритву Оккама: «Вероятно, редактор не досмотрел. Производственная ошибка, никем не замеченная», – что было бы чистой правдой.

Рассматриваемая вещь «Избранные, гордые» содержит всего 3600 слов. Занимает семь страниц с одной третью. Это явно не повесть. (Общепринятые обозначения для произведений разного объема таковы: рассказ – менее 7500 слов; новелла – от 7500 до 17500, повесть – от 17500 до 40000, и роман – 40000 и более слов.) В предыдущем декабрьском выпуске 1988 года была напечатана моя повесть «Функция сна» (9900 слов.) Так что вполне понятно, что выпускающий редактор или кто-то из его помощников ошиблись. Вот так.

Даже для самого скромного интеллекта это просто: обычная человеческая ошибка перед публикацией, и ошибка столь незначительная (появляющаяся только в содержании), что в общей истории литературы она выглядит меньше пылинки.

Если бы предполагаемый мистер Осборн, задав свой резонный вопрос, остановился, это было бы письмо, которого можно ожидать от разумного читателя. Но он пошел дальше. Вот продолжение в том же абзаце:

«Циник, наверное, мог бы сказать, что мистер Эллисон, Человек-с-Бог-Знает-Сколькими-“Хьюго”-и-“Небьюлами” (но Всегда Готовый Получить ЕЩЕ и ЕЩЕ!) пытается воспользоваться невежеством деревенщин с Дикого Запада и называет рассказ повестью. Поскольку за год повестей всегда печатается меньше, чем рассказов (в 1988 журнал “Азимовз сайнс фикшн” напечатал тридцать повестей и пятьдесят три рассказа), такой стратегический ход дает “Избранным, гордым” ощутимый перевес. Как я уже сказал, это был бы ответ циника, а я на время Великого поста от цинизма отказался. Но к тому времени, когда будет составляться ежегодный Указатель (а вместе с ним пройдет опрос, по результатам которого вручат приз читательских симпатий – ЕЩЕ и ЕЩЕ!), пост уже закончится. Жду с нетерпением».

Видит бог: в этом мире нет недостатка в паранойе, но даже во вселенной конспирологических теорий такой невежественный лепет вызвал бы смех. Как будто я из Лос-Анджелеса сумел каким-то непостижимым образом одурачить сотрудников издательства (напомню, что мне платили пословно и потому знали, какой объем этой вещи): ведущего редактора, помощников редактора и менеджера по контрактам; и все они, за тысячи миль от меня, в Нью-Йорке, как-то мне позволили вмешаться и коварно назвать рассказ повестью ради безумной цели: дать рассказу шанс выиграть премию. И это при том, что количество слов подсчитывают неизвестные мне люди!

И как я сумел это проделать?

Может, у меня имеется компромат, которым я шантажировал этих людей? Или я заплатил миллионы, чтобы выиграть премию, которая, по сути, уже не имеет существенного значения после тридцати пяти лет в профессии? Какой человек в здравом уме назовет хоть одно из замечаний предполагаемого мистера Осборна разумным?

Даже самый наивный читатель, незнакомый с таинственными аспектами издательского дела, решит, что это, скорее всего, обычная производственная ошибка, а лепет предполагаемого мистера Осборна посчитает пустыми разглагольствованиями человека, намеренно строящего из себя глупца.

Но давайте посмотрим, что же он написал на самом деле.

Как человек, живущий на Западе, я решительно не понимаю, что такое «деревенщина с Дикого Запада». Но рассмотрим допущение, которое содержится в запутанных предположениях того, кто представился мистером Осборном: Эллисон выиграл все эти премии, но он жадный, и ему всегда мало. Эти премии получены не за качество работы; он как-то умудрился уболтать, запугать, заставить все эти годы, начиная с 1965-го и до сих пор. Каким-то невероятно хитроумным способом Эллисон сумел завоевать расположение сотен и сотен людей, от которых зависит присуждение «Хьюго», «Небьюл», «Эдгаров», «Брэм-Стокеров», премий ПЕН-клуба, Гильдии писателей, Британской премии фэнтези и Всемирной премии фэнтези – всех и сразу. Все это сумел сделать этот вероломный бесталанный Эллисон.

Не говоря уже о том, что он как-то смог загипнотизировать читателей, скажем, «Локуса», которые много лет тысячами голосовали за работы Эллисона.

Когда это письмо пришло в журнал «Азимовз сайнс фикшн», редакции следовало любезно предоставить мне место для ответа на той же странице, где было помещено бредовое послание предполагаемого мистера Осборна. Но даже выпускающий редактор Шейла Уильямс не отнеслась к этому письму слишком серьезно. Ясно было, что автор этого заблуждения настолько глуп и настолько поверхностен, что даже и отвечать-то ему особо незачем. Тем не менее госпожа Уильямс написала ответ:

–

Когда начнется опрос, по результатам которого вручат четвертую премию читательских симпатий, читателей попросят изучить произведения более внимательно и оценить каждое из них строго в рамках того жанра, к которому оно относится по Указателю.

–

Что совершенно не по существу.

Это не отвечает на тот вопрос, который на самом деле задал мистер Осборн (будем называть его так).

Потому что будь он просто придирчивым читателем, у которого хватило глупости указать на ошибку столь очевидную даже для новичка, он не восклицал бы «ЕЩЕ и ЕЩЕ!» (И каждый раз, когда появлялась эта фраза, не сопровождал бы ее восклицательными знаками.) Мы бы просто посчитали это невежественным трепом, и я бы тоже так сделал, если бы не годы взаимодействия с подобными людьми.

И потому я взял в редакции адрес корреспондента (автор письма нигде не указывал, что его адрес не следует раскрывать), и позвонил в службу информации города Бремертон, штат Вашингтон. И не только по указанному адресу не оказалось никакого Пола Осборна, но и вообще ни одного Пола Осборна в Бремертоне не проживало. Простая проверка общедоступных записей в Бремертоне показала, что лица, проживающие по адресу, указанному предполагаемым мистером Осборном, фамилию Осборн не носят.

Так кто же автор таинственного письма, громоздящий этот оскорбительный абсурд? Судя по письму, постоянный читатель научной фантастики – то есть тот, кого мы называем фанатом.

И при этом он считает себя таким дьявольски умным, что пускается в необоснованные спекуляции, покрывая очередным слоем мерзких предположений тост из мифов и вранья. Что же это за злобный тип такой?

Сколько других писателей страдает от подобных гнусных писем, мажущих автора дегтем позора на годы? И сколько рабочих часов потеряно в попытках развеять мерзкое впечатление, оставленное подобными людьми? Столько, что можно было бы заполнить написанным за это время большую полку книг. Целая полка книг, которых никто никогда не прочитает.

Чем же мы расплачиваемся за это? Вот небольшая выдержка из четырехстраничного, напечатанного через один интервал письма, отвечающего на мой вопрос об ужасных фанатах. Письмо от Дэвида Герролда:

«Дело в том, Харлан, что я совершил ошибку. Я думал, что с фанатами надо считаться. Если бы я вообще никогда не имел с ними никаких дел, то спокойно прожил бы эти пять лет без ошибок. Действительно, я считаю что мои отношения с недружественными элементами фанатского сообщества послужили косвенной причиной пятилетнего застоя в моей писательской работе».

Дальше Дэвид рассказывает один за другим случаи: сумасшедшая женщина, убедившая на конвенте группу фанатов, что она носит ребенка от Дэвида; фанат, пославший ему поздравительную открытку, на которой было написано: «Счастливого Рождества всем – кроме тебя»; фанат, попросивший оказать финансовую помощь другому фанату, которого якобы ограбили и которого на самом деле никогда не существовало; и заканчивает Дэвид так:

–

Забавно, что раньше я думал, будто ядро фанатского сообщества – в основном люди хорошие, а опасны только те, кто болтается с краю… больше я в это верить не собираюсь. Я не желаю больше быть открытым для сообщества, как было раньше. Жить так – это значит подвергнуть писателя в себе той опасности, что стала причиной провала в работе… С тех пор, как я отвернулся от фанатов, я стал таким писателем, каким хочу быть.

–

Не только писатели страдают от этого нежелательного внимания. Спросите любого из десятков художников, чьи имена появляются в списках номинантов на «Хьюго» последние десять лет; спросите, как они реагируют на кражу своих полотен из выставочных залов, какие бы там ни были суровые и подготовленные охранники; спросите, какие у них возникают чувства, когда жирный фанат прищуривается на минимальную цену картины и оборачивается к автору, чтобы рявкнуть: «Ты Фрэнк Фазетта[168], что ли?» Спросите, как у них сжимается сердце, когда после конвента они забирают непроданные работы и видят разрезы на холсте или следы подошв на черно-белых рисунках.

Но не спрашивайте о конвентах Тима Кирка, потому что его лицо – маска скорби. Он не был на них больше девяти лет, и, если повезет, больше ни на одном не побывает. Он более чем разочарован. Фанатское сообщество наших дней вызывает у него безнадежную тоску. Называть его «жалким» Тим не хочет, предпочитает слово «конченный». Но он знает, что каких бы высот в своей карьере он ни достиг сейчас или в будущем, это будет вопреки фанатам и их «поддержке». Потому что все, что они от него требовали и требуют – это создание примитивных набросков. (Тысячами, и все для фэнзинов, которые никогда не заплатят ему ни цента.) Тим не поносит фанатов, не осуждает их, не возмущается. Он не говорит то, что говорю здесь публично я. Он понимает – как и многие другие художники и писатели, опасающиеся этих батальонов любящих фанатов-вампиров, – что лучше не размешивать содержимое этой бочки.

Но если вы как-нибудь подловите его поздно вечером, когда он не будет спокоен и обаятелен, как обычно, он доходчиво вам объяснит, что они отказали ему в праве быть таким художником, каким он хочет быть. Возможно, это не их вина – они такие, какие есть, и им всегда хочется того же самого – без перемен, без роста, без экспериментов; но если художник ответственно относится к своей работе, он считает себя вправе ожидать, что публика, требующая его внимания, тоже проявит по отношению к нему какую-то ответственность.

–

От Грегори Бенфорда:

–

Самый странный инцидент, который мне вспоминается, был таким: однажды человек прислал предсказуемую идею для романа со стандартным предложением: вы пишете – деньги делим поровну. Когда я отправил послание обратно, не дочитав, он ответил предупреждением – скорее это даже было требование – не просто не использовать эту идею в своих художественных сочинениях, но ни в коем случае не развивать ее в научных публикациях!

Он на самом деле думал, что предлагает мне по-настоящему Глубокую Мысль, а я, сумасшедший ученый, просто горю желанием обогатить мой тощий список публикаций эпохальной статьей, разрабатывающей эту его идею!

А, ладно.

–

И правда, ладно. Глубокий вздох, безнадежное покачивание головой и обреченная уверенность, что этим психам и их маниям нет числа. Если они не достают нас уже перечисленными способами, то делают это так, как рассказал Спайдер Робинсон:

–

Абсолютно незнакомый человек звонит откуда-то из Калифорнии в два часа ночи. Говорит, что всерьез подумывает о суициде и интересуется, действительно ли существует Бар Каллахана[169], и если да, то как ему туда попасть. Ему надо знать немедленно!

Через пять минут после окончания разговора я, конечно, нашел ответ, как нужно поступать в такой ситуации: нужно сказать, что Бар существует. Дать несколько липовых адресов где-нибудь на Лонг-Айленде и надеяться, что пока твой собеседник будет ехать через весь материк, он на что-нибудь отвлечется. Но я не обученный сотрудник службы психологической помощи и не психолог, работающий с потенциальными самоубийцами, а потому поступил так, как поступил бы на моем месте любой профан, и сказал: «Бар Каллахана всегда с тобой, где бы ты ни был, самая густая тьма – перед рассветом, пройдет год, и ты засмеешься, когда оглянешься на все это. Расскажи лучше, что тебя беспокоит, вместе поищем выход…»

Он бросил трубку.

Я твердо уверен, что в последующие десять минут он либо покончил с собой, либо всерьез попытался сделать это. Я не узнал, как его зовут. Несколько недель, не прошедших для меня бесследно, я переживал из-за этого. И злился, потому что я развлекал этого типа битый час, а он отплатил, швырнув мне всю свою карму, которую самому было слишком тяжело тащить. Только проверил сперва, что мне ее некуда деть.

–

А чему тут удивляться, Спайдер? Стандартная процедура по мнению этих энергетических вампиров. Эх, если бы мне хоть по квотеру платили за каждого «самоубийцу», который мне звонил… и всегда в неприличный, неудобный час. Они никогда себя не называют, они только хнычут и стонут, жалуясь, какие они несчастные. В первую сотню раз я весь буквально излучал человеческое участие и чувство ответственности, старался их уговорить.

Может, это помогало, может быть, нет – кто знает? Потому что эти паразиты лишены простого человеческого достоинства и не станут тебе перезванивать и сообщать, была ли от тебя польза. Они просто возникают в твоей жизни, вываливают свой груз дерьма, оставляют тебе на память отвратительный осадок и вешают трубку. Сейчас я с такими вторжениями в мою частную жизнь разбираюсь совсем иначе.

Но это было только начало письма Спайдера. У него была еще одна история о другом психе, явившемся к его двери. Вот этот очаровательный (и очень показательный) портрет фаната в полный рост – настоящего фаната во всей его красе:

–

Мы с Джинн на конвенте. Какие-то фанаты объявляют, что зовут нас на ужин. Отлично, мы на мели и проголодались. Так что мы едем, едем, и снова едем; проходит час, и Джинн, самая уравновешенная женщина из всех, что были, есть и будут, грозит мятежом, если мы вскоре не приедем. Мне надо было заподозрить неладное, раз водитель все время хихикал. Через час с четвертью караван из трех машин останавливается у придорожной забегаловки под названием – да, вы угадали – «У Каллахана». Еда отвратительная, цены чудовищные, обслуживание небрежное, а когда принесли счет, мы узнали, что за наш ужин, оказывается, никто платить не собирался. Ну, в смысле, мы же все фанаты, так разделим стоимость, да?

Мы не стали платить за ужин – не могли. У нас не было денег, а жили мы весь уикенд за счет редакторской благотворительности. Но это был неприятный момент, усложненный невыносимым пониманием того, что они это сделали, чтобы показать нам, как сильно они нас любят…

Он рассказал еще несколько подобных историй, и закончил письмо так:

–

Надеюсь, тебе это пригодится. Но я, честно говоря, не слишком рассчитываю на то, что эти милые детки могут хоть когда-нибудь поумнеть.

–

Список писателей и художников, которые получали чеки без покрытия за услуги на конвентах, организованных фанатами и СМИ, бесконечен, как и длинный перечень писателей и художников, кормивших фанатов на халяву, пускавших их пожить к себе домой и дававших ссуды. Бесчисленные конференции, организованные пресыщенными высокомерными фанатами в колледжах, которые они посещают (они устраивают концерты лишь для того, чтобы встретиться «со своим любимым автором»), или в отелях больших городов; конклавы «Звездного пути» и собрания любителей комиксов-кино-литературы НФ. Такие выдающиеся авторы, как Старджон, Герберт, Азимов, Кларк, Нивен, Саймак, Бова, Муркок и Шекли (называю лишь некоторых, чей отрицательный опыт сразу приходит на ум) иногда обнаруживали, что их заманили на какой-то семинар или конвент, которые на деле были не более чем проявлением слабоумной идеи, засевшей в забитой невесть чем голове фаната-подростка, и понимали, что пропустили настоящие авторские встречи или поездки, потому что считали себя обязанными сделать работу, которая так и не вышла в свет, а потом у них в руках оказывался очередной чек без покрытия, выписанный каким-нибудь фанатом с приятным лицом.

Джо Холдеман написал:

–

Проблема в том, что я пишу «твердую» НФ, но я не ученый, и поэтому иногда мне случается облажаться. Есть легионы психов, которые читают с калькулятором в лапе… была парочка потенциально опасных больных. После выхода «Бесконечной войны» я получил послание, написанное от руки, в котором меня поздравляли с тем, что я «надавал евреям». Я попытался понять, в чем дело. Одного из первых погибающих в книге персонажей зовут Раби – имя мусульманское. Но автор того анонимного послания наверняка видел лицо Гитлера и на пачке печенья… Однажды за мной на конвенте таскался подвыпивший фанат и все уговаривал меня сыграть в покер. Уже было довольно поздно. Наконец я согласился, и мы втроем или вчетвером пошли к нему в комнату, где он достал фишки и карты. Я показал ему, что у меня с собой только два доллара наличными – хватит раза два поставить. Он вышел из себя и даже вытащил нож. Я его довольно легко отобрал… Впрочем, это один из тех случаев, которые страшнее в ретроспективе, чем в тот момент, когда происходят.

Я лишь хочу напомнить, что Чарли Мэнсон был любителем НФ. Я не слишком волнуюсь из-за сумасшедших писем или случайного фаната, который проворчит что-нибудь в твой адрес при всех. Меня волнует тихий парень с безумной идеей, засевшей в его голове, и пистолетом в кармане. Взгляни в лицо фактам, Харлан: мы достаточно часто выступаем на сценах, и рано или поздно этот тип окажется среди публики. Будем надеяться, что он не умеет метко стрелять.

–

Он был среди моей публики, Джо. И стрелял достаточно метко. Напомни мне когда-нибудь тебе рассказать.

Это одна из историй, которые я могу поведать, но есть еще много случаев, о которых меня просили не распространяться. Есть истории, рассказанные «не под запись» – строго конфиденциально, шепотом и под честное слово; истории, рассказчики которых не могли удержаться и не поделиться, но потом сообразили, что это пойдет в печать, и тогда попросили не называть их имен. Это истории, которые я не могу подтвердить… от источников, которые требуют, чтобы их не называли…

Например, история об очень знаменитом писателе старшего поколения – звездное имя золотого века, – который пустил к себе пожить фаната с одним условием: чтобы тот сидел с детьми, когда писатель с женой уходят, и который лишь через несколько недель после отъезда своего «гостя» узнал, что тот развращал его одиннадцатилетнюю внучку.

Это история об авторе фэнтези, написавшем роман, изобиловавший сексуальными сценами, за который был оплеван на конвенте.

История о пожилой писательнице, которой пришлось съехать с квартиры, чтобы избежать назойливого внимания трех фанатов, которые непрестанно звонили ей, писали и внезапно объявлялись на пороге.

И еще, и еще, и еще. Но если я продолжу, я начну повторяться. Чего ради? Чтобы снова и снова подчеркнуть, как сильно писатели страдают от орд «любящих фанатов»? Так, что даже малейшая рационализация вроде «Ну, Эллисон – это слишком заметная цель, он заслужил то, что получил», – non sequitur[170]. Она приемлема лишь для снедаемых чувством вины апологетов, которые с негодованием отвергнут эту статью.

После того, как я зачитал этот материал на «Вестерконе-37» в Портленде в 1984-м, мне пришло множество писем от профессионалов и любителей, ужаснувшихся масштабу проблемы.

Вот, например, от Саймона Хоука:

–

Недавно мой агент пытался продать кое-что из моих произведений одной издательнице, которую мы не будем называть. (Я тоже это имя не раскрою, не просите.) Отметим, что это женщина, которую я никогда не видел и с которой не говорил, но при этом она знает, что Саймон Хоук когда-то писал под другим именем. (Я теперь во многих отношениях другой человек. Я стал старше, мудрее, спокойнее, и философски отношусь к различным разочарованиям жизни.) Издательница только взглянула на предложение, в котором значилось мое имя, и – у меня есть подтверждение от человека, который присутствовал при этом, – отвергла его, даже не потрудившись дочитать. Очевидно, издательница когда-то ехала в поезде на конвент в Бостоне и теперь вспомнила группу фанаток, сидевших в другом конце вагона и, как стайка школьниц, сравнивающих впечатления, и обсуждавших мою личную жизнь так громко, что их было отлично слышно, видимо, так детально и живописно, что издательница не смогла забыть свое возмущение много лет спустя, и учла его, рассматривая предложение. Я оказался не тем человеком, с которым ведут дела. Я это знаю потому, что она говорила об этом на работе, где ее слова услышал мой знакомый.

Рискну показаться излишне скромным: хотя мне случалось продолжать в постели случайное знакомство, начатое на конвенте, я все же не Уоррен Битти, а также не де Сад и не так чтобы совсем Джон Холмс – короче, я любовник в лучшем случае средний. Мне хотелось бы думать, что я внимателен, нежен и щедр, но меня никак не назовешь половым гигантом. Не хочу заострять на этом внимание, однако я не знаю, кто были те девушки, и, хотя вполне возможно, что я был знаком с одной или несколькими из них или даже близко знаком с одной из них (хотя эта мысль пугает меня), я точно не делал ничего столь экстраординарного, что могло бы заслужить особых комментариев. И уж точно я не делал ничего такого, что могло бы возмутить хоть кого-нибудь. Тем не менее, пусть этот инцидент и не настолько вопиющ, как те ужасные вещи, о которых говоришь ты, мою репутацию он замарал и стоил мне контракта.

Как и многие, я раньше думал, что ты неизбежно привлекаешь столько нежелательного внимания своей весьма яркой индивидуальностью и агрессивным поведением; тем, что принимаешь все это близко к сердцу. Но ты, цитируя тех, кто дал на твое письмо серьезный ответ, наглядно показал, что я ошибался. Я выпал из поля зрения фанатов, перестав посещать конвенты и даже общаться с издателями – предоставил вести все свои дела своему агенту, – из желания раз и навсегда положить конец подобным сплетням, висящим у меня над головой дамокловым мечом.

–

Милдред Дауни Броксон, в частности, писала: «Эта речь на «Вестерконе» была бомбой и на много часов стала единственной темой всех разговоров, по крайней мере, в той потрясенной и опустошенной компании, в которой оказалась я. То, что ты включил «показания» других пострадавших, добавило твоему выступлению достоверности. В конце концов, можно было бы возразить, что из тебя мишень сделали твои заметность и яркая личность, но свидетельства других, самых разных жертв – уже неоспоримы».

Она упомянула даже еще более интересную вещь, и я к ней перейду через секунду, но подтверждением того, что я изложил выше, служит тот факт, что я показывал цитируемые здесь письма во время моей речи, и подлинность этих писем была подтверждена моими редакторами.

На этот раз я не хотел, чтобы предполагаемый мистер Осборн из фанатского сообщества опровергал мои слова, мутил воду, отвлекал внимание, возводя клевету на докладчика. Даже если я заслуживаю всех этих слухов и сплетен, даже если я такая скотина, какой считает меня фанатская мельница слухов, то как объяснят апологеты показания всех остальных участников этого унылого перечня?

Как сказал Мальцберг, девяносто пять процентов всех присутствующих – достойные, разумные, здравомыслящие и вежливые люди, те, кто пришел в ужас от этих откровений, не знают, что делать с этой информацией, потому что никогда так не поступают и не могут понять, как другие люди могут совершать подобное и думать, что это весело, остроумно, но не омерзительно. Однако пять процентов, из которых многие наверняка выступят в колонке писем следующего выпуска, объясняя, что с нами, писателями, именно так и надо обращаться, и что вообще мы были бы никому не известны, если бы они доблестно не поддерживали нас своими с трудом заработанными пенсами, и что никакого права жаловаться у нас нет, что мы, рабы, должны радоваться, что нас заметили, эти пять процентов будут продолжать свое.

И когда я заканчивал свою речь почетного гостя, текст, который вы только что прочли (он еще был обогащен дополнительным вкладом тех писателей, чьи ответы дошли до меня после «Вестеркона», и тех, кого я попросил добавить что-нибудь недавно), я сказал вот что:

– Кое-что я приберег на десерт. Из всего того ужасного, что происходило со мной, а описанное – лишь малая его часть, и из всего, что случалось с другими писателями и художниками, первый приз получает инцидент, который, как мне кажется, ставит точку в моем послании. О нем мне рассказал Алан Дин Фостер.

Я приберег его напоследок, потому что об Алане Дине Фостере не сумеет сказать ничего плохого даже самый злобный клеветник. Этот человек – самый достойный и любезный из всех, которых можно только мечтать встретить в жизни.

Вы не поверите тому, что сейчас услышите.

–

Дорогой Харлан!

Отвечаю на твое письмо от пятого числа. У меня был только один инцидент, который может заинтересовать тебя, и то я еще сам не до конца его понял. После своей речи почетного гостя на прошлом «Оконе» я направлялся к себе в номер в сопровождении одного из организаторов, как вдруг меня громко окликнули: «Алан Фостер?» Я обернулся, и мне в лицо швырнули бумажный стаканчик теплой блевотины.

Мне до сих пор непонятно не само нападение (которого со временем начинаешь ожидать), но логика нападавшего: человек должен был не только придумать такое, но и найти что-то забавное в сохранении собственной рвоты для покушения на другого человека. Кто-то должен был аккуратно наблевать в стакан и потом таскать его с собой, разыскивая меня. Это мне кажется еще более диким, чем само действие.

–

Вы бы видели, любезный мой читатель, банкетный зал после того, как я прочел письмо Алана! Зал был набит битком – если я правильно помню, на том «Вестерконе» было тысяча пятьсот или тысяча шестьсот участников, – и вот этот доклад занял полтора часа. Шло время, называлось имя за именем, инцидент за инцидентом, один другого мерзее, и зал затих… а потом несмелый, нервный смех, сопровождавший несколько первых историй, даже и он стих. За одним столом плакала женщина, уронив голову на руки. Сидящий за другим человек постукивал по мягкому сиденью стула, снова и снова, вряд ли осознавая, что делает. В глубине зала одна женщина стонала: «Хватит, хватит, ну хватит, пожалуйста». Стоящий у стены человек закрыл глаза и все покачивался и покачивался, вперед-назад. И отовсюду, из всех уголков этого большого бального зала, когда я прочел письмо Алана, послышались ахающие недоверчивые возгласы. Наконец-то они больше не могли игнорировать главную мысль, заложенную в эту речь.

Все это была преамбула. Теперь они выдохлись, были напуганы, эти люди с бледными лицами и застывшими взглядами – огромный зал приличных людей, которым надо было наконец признать, что в их рядах есть мерзавцы, которым нет прощения.

Тогда мне исполнилось пятьдесят, за месяц с небольшим до того. И один из фанатов-торговцев этот факт отметил и сделал сувенир для продажи на том самом «Вестерконе», где я был почетным гостем. Так что я свое выступление закончил такими словами:

– Итак, когда же в этом появится хоть какой-то смысл, когда появится хоть какая-то цель у всех этих чудовищных грубостей и вторжений в частную жизнь? В чем мораль? Ну так вот, она в том фанате-продавце, которому захотелось напечатать футболки с жуть до чего остроумной надписью «50 КОРОТКИХ ЛЕТ ХАРЛАНА ЭЛЛИСОНА» для продажи на мероприятии, на котором этот Харлан Эллисон – почетный гость. Он даже не подумал, что человек, чье имя продается по пять долларов за штуку, должен был бы получить какой-то процент, и уж совсем не подумал, что такая футболка может быть оскорбительной, и при этом считает свое поведение приемлемым.

Но подобных рассуждений никто не ведет, и десятки таких футболок проданы и носятся, и мне отсюда видно, что многие из вас сегодня облачились именно в них, и вы ко мне подходите или задаете вопрос, или комментируете мои слова в футболке, глумящейся над моим ростом (на который я никак не могу повлиять, а вот вы на свои манеры повлиять вполне можете, впрочем, это на вашей совести), и никто из вас ни на секунду не задумался, что такая футболка может ранить чувства человека. Приходится предположить, что ни один из вас об этом не подумал, потому что альтернатива такой мысли – сродни теплой блевотине.

И этот человек с футболки только улыбается да раздает автографы, видимо, рабски благодарен за оказанное внимание и молчит, этот пятидесятилетний.

Но как и Джордж Алек Эффинджер, и Стивен Кинг, и Барри Мальцберг, и Дэвид Герролд, и Тим Кирк и многие, многие другие, которые просили не упоминать их имен… этот пятидесятилетний коротышка выдержит все, общаясь с такими людьми.

Потому что они не добры. А человек не должен мириться с проявлением недобрых чувств тех, кто притворяется, будто они одной крови, одна семья с благородными мечтателями. В мире так много совершенно чужих людей, готовых зверствовать без причины.

Дети наших грез, говорили многие из вас. «Ох, как же меня тронуло то, что вы написали, ох, вы перевернули мою жизнь, ох, как много эта книга для меня значила, когда я был одинок и отчаялся». Дети наших мечтаний.

Ксеногенез.

Дети не похожи на родителей.

И многие из вас удивляются, почему же немало этих литературных родителей положительно относятся к мысли, что контролю над рождаемостью следовало бы придать обратную силу.

–

На этом и кончилось – или, по крайней мере, должно было кончиться мое выступление. Но реальность в борьбе за титул самого невероятного фантаста постоянно превосходит наши ожидания.

Прошли недели после этой речи, и, как я уже говорил, я получил множество писем-откликов. Все они были написаны в том ключе, в каком и письмо молодого человека по имени Энтони Прайор, тогда жившего в Портленде.

–

Ваша речь на банкете меня сильно тронула. Я знал, что иногда сумасшедшие фанаты доставляют авторам неприятности, но такое… немыслимо! Поэтому, чтобы показать Вам, что Ваш гнев и слова, которыми Вы его выразили, были услышаны, я хочу заявить, что я, как и многие мои друзья, с которыми я говорил, предпримем все усилия – если будем достаточно осведомлены и если у нас будут средства это сделать – для предотвращения случаев, подобных тем, о которых Вы рассказали в своей речи. Может быть, нам такая возможность не представится. Эти психи будут продолжать наносить оскорбления, побои и вызывать гнев авторов вопреки нашим слабым усилиям, но, если нам хоть раз удастся предотвратить подобное, это будет стоить того.

–

Кто-то может поверить в это. Дескать, если кто-нибудь выскажется с такими силой, страстью и убеждением, будет тронута душа даже самых низких из его слушателей. Ага. А свиньи полетят.

Вот выдержка из ежедневных новостей «Вестеркона-37», выпускавшихся по ходу мероприятия. Она датирована понедельником 2 июля. Распространена среди участников конвента после моего выступления.

–

КОНТРОЛЬ СЛУХОВ: Примерно в 4:15 в отеле сработало несколько датчиков пожарной тревоги, и некоторые этажи были временно эвакуированы. Насколько нам известно, произошло следующее.

С потолка в коридоре двенадцатого этажа был сорван детектор дыма. Это вызвало срабатывание сигнала тревоги.

Был включен пожарный сигнал на десятом этаже.

Активизация сигналов пожарной тревоги спровоцировала срабатывание некоторых механизмов безопасности. Закрылись пожарные двери, включилась система аварийной вентиляции.

Один вентилятор заклинило. Салон F начал наполняться дымом, исходившим от тлеющего ремня вентилятора.

Хотя наблюдался дым, огня нигде заметно не было.

Нам неизвестно, кто сломал детектор дыма или кто дернул рычаг пожарного сигнала.

Все увеселительные мероприятия были прерваны. Мы благодарны гостям за спокойствие и сотрудничество.

ОБНОВЛЕНИЕ 7:30: На совещании с администрацией отеля «Мариота» была подчеркнута опасность ложных сигналов тревоги. Во время аварийной эвакуации возрастает вероятность смертельного исхода или ранения.

В СВЯЗИ С ЛОЖНОЙ ТРЕВОГОЙ ЭТОЙ НОЧЬЮ МЫ ВЫНУЖДЕНЫ ЗАПРЕТИТЬ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРИНКИ В НОМЕРАХ. ЕСЛИ НАМ УДАСТСЯ УСТАНОВИТЬ ЛИЦО ИЛИ ЛИЦ, ВИНОВНЫХ В ЛОЖНОЙ ТРЕВОГЕ, МЫ, БЫТЬ МОЖЕТ (ПОВТОРЯЕМ: БЫТЬ МОЖЕТ) СНОВА ОБСУДИМ ЭТОТ ВОПРОС С АДМИНИСТРАЦИЕЙ ОТЕЛЯ.

Поскольку вечеринки в номерах запрещены, будет организована одна большая вечеринка в салоне Е. Это означает, что гостям разрешено употреблять СПИРТНОЕ ТОЛЬКО ИЗ ОТЕЛЯ.

Мероприятие начнется в президентских апартаментах и продлится до 18:00, алкоголь не допускается. В 18:00 прием перенесется в Бальный зал, где будет возможность организовать танцы и вечеринку в понедельник вечером. Это делается в соответствии с соглашением о запрете вечеринок, которое мы заключили с администрацией отеля.

Оргкомитет конвента искренне сожалеет о подобном значительном неудобстве. Эти хулиганы опасны для всех.

–

В своем письме, полученном мною через неделю после мероприятия, Милдред Дауни Броксон сообщала следующее: «Ходят слухи, что ты считаешь, будто идиот, включивший пожарную тревогу, мог находиться под влиянием твоей речи. Я в этом сомневаюсь. Подобная личность вряд ли вообще тебя слушала, а если бы и слушала, все равно ничего бы не поняла из твоих слов. Очень вероятно, что виноват один из таких недоносков.

Однако в инциденте, произошедшем сразу же после твоей речи, мог быть замешан тот, кто считает, будто вопрос раздут, и хочет привлечь к этому внимание. Человек точно задумается над проблемой, если вытащить его из постели в четыре утра».

Так что природа подражает искусству, а искусство – природе.

К этой статье можно было добавить еще многое. У меня в руках письмо, наполненное стенаниями Джо Стражински по поводу новых случаев хулиганства фанатов… Системы электронной доски объявлений; поздний ответ от Джин Ауэл, подробно описывающий требование денег («любая сумма от 20 до 8000 долларов»), поступившее от фаната, жуткий инцидент, случившийся с Джо Л. Хенсли…

Идею вы поняли.

И те из вас, кто входит в нормальные, вежливые девяносто пять процентов… возможно, этот перечень заставит вас присмотреться к тем пяти процентам, что бродят и пакостят среди нас. К «предполагаемому Полу Осборну» этого мира. К тем, кто на вечеринки, устроенные благородными мечтателями, вползает, спрятав за спиной бумажный стаканчик.

Теплая блевотина. Ксеногенез. Всего вам наилучшего.