Неглубокого человека во всей его крысе подобные вещи не тревожат

Не думать о завтрашнем дне — твоя привилегия. Однако не жалуйся, когда он наступит и застигнет тебя врасплох.

Арарат

Дальней частью… нет, слишком слабое слово… затерянной частью своего разума он наблюдал, как выполняет неправильные действия — движется в направлении, какого не выбирал, идет пешком, хотя мог и должен был взять электрокар компании, короче, делает из себя посмешище.

В принципе все решения были приняты верно. Он явится на собеседование, выдержит взгляд визитера из Парелома, выиграет спор, потому что никто ни за что не станет брать под стражу человека, которому могущественная корпорация «ЗК» только что предложила постоянную работу. Иначе поднимется вонь на весь континент. А если в Пареломе чего и боятся, то опасности проникновения медиа за искусственно созданную завесу малозначительности.

Дорога в ад вымощена добрыми намерениями. Намерения Сэнди были чисты. Но повел он себя иначе.

— Да. Кто там? — раздался жесткий голос из динамика под камерой вифона. И почти тем же тоном: — Сэнди! Эй, ты нездорово выглядишь, я не шучу! Поднимайся наверх!

Защищенные от отмычек замки, щелкнув, перешли в нейтральное положение.

Нездорово?

Дальней частью сознания, которая каким-то образом оказалась отделенной от организма, Сэнди посмотрел на это слово, как будто оно было воздушным шариком, привязанным сзади к его плотской оболочке, поднимающейся в настоящий момент по лестнице — не столько за счет ног, сколько силой хватающихся за перила рук. Соревнование рук и ног, гонка разумов… Что-что, а разум несся во весь опор. Невидимое кольцо плотно обхватило череп на уровне висков. От боли кружилась голова. В глазах двоилось. Когда дверь квартиры открылась, он увидел двух Кейт, обе были одеты в поношенный красный халат и коричневые сандалии. Но это было не так уж плохо, потому что лицо девушки излучало сочувствие и заботу — лекарство, которое ему сейчас требовалось в двойной дозе. С него градом бежал пот, Сэнди показалось, что влага хлюпает в туфлях, но из-за бешеного стука сердца не слышал этого звука, как и заданного вопроса.

Кейт повторила погромче:

— Я спросила, чего ты наглотался?

Сэнди догнал и поймал свой голос в пещерах глотки — увертливый хрип, пересохший, словно ложе ручья жарким летом, до самых саднящих легких.

— Н-ничего!

— Боже мой! Значит, сильно накрыло. Иди сюда, приляг побыстрее.

С отстраненностью, словно наблюдая за происходящим равнодушными глазами Багиры, Сэнди увидел, как его быстро наполовину довели, наполовину дотащили до дивана с желтым одеялом. Когда-то очень-очень давно, в раннем плейстоцене он сидел на этом диване, ел омлет и пил пиво. Сейчас стояло милое солнечное утро. Сэнди, опустив веки, отгородился от него и сосредоточился на вдыхании-выдыхании воздуха, в котором витал аромат лимона.

Кейт нажатием кнопки прикрыла солнце гардинами, в полумраке подсела к нему и взяла за руку. Пальцы девушки с ловкостью профессиональной медсестры нашли пульс.

— Я так и знала — жуткое перенапряжение, — сообщила она. — Пока не вижу, из-за чего. Перетерпи худшее, потом расскажешь. Если захочешь.

Прошло несколько минут. Бултыхание сердца утихло. Пот, струившийся из пор, остыл, пропитав одежду. Сэнди начал дрожать и вдруг, безо всякого перехода, поймал себя на том, что всхлипывает. Не плачет — глаза оставались сухими, — но всхлипывает мощными отрывистыми толчками, как будто в живот раз за разом бил невидимый кулак.

Чуть погодя Кейт накрыла его толстым шерстяным зимним одеялом. Сэнди много лет не ощущал прикосновения такой шершавой плотной ткани. Люди нынче спали на надувных матрацах, обогреваясь струей теплого воздуха. Одеяло породило обрывки детских воспоминаний. Руки сами собой натянули его на голову, ноги согнулись в коленях в позе эмбриона, Сэнди повернулся на бок и как по волшебству уснул.

Проснувшись, он ощутил удивительную расслабленность. Словно его хорошенько почистили внутри. Сколько времени? Он взглянул на часы. После того, как он задремал, прошел почти час. В уме царила не только тишина.

Он молча подобрал нужное слово и попробовал его на языке.

Покой.

Но почему?..

Сэнди рывком поднялся. Никакого покоя нет, не должно быть, не может быть! Этот мир и покой несовместимы. Неизвестный визитер из Парелома, сидящий в штаб-квартире «ЗК», должно быть, догадывается — или уже догадался! — что к чему: этот субчик, Сэнди Локк, непризнанное национальное достояние, вероятно, и есть тот самый пропавший Никки Хафлингер!

Сэнди сбросил одеяло и поднялся, запоздало поняв, что Кейт куда-то ушла и, по-видимому, оставила его наедине с Багирой.

Путаная мысль развалилась под напором нахлынувшей волны головокружения. Сделав всего один шаг, он был вынужден опереться вытянутой рукой о стену.

Тут из кухни послышался голос хозяйки квартиры:

— Хорошо выбрал момент, Сэнди. Или как там тебя на самом деле зовут. Я как раз приготовила бульон. Вот.

Бульон прибыл в чашке, от которой валил пар. Сэнди осторожно взял чашку за менее горячую ручку. Но смотрел он не на бульон. Он смотрел на Кейт. Девушка переоделась в сине-желтую летнюю блузку и юбку-штаны до колен, тоже желтого цвета с синими китайскими иероглифами поперек зада.

— Что ты сказала насчет моего имени? — спросил он чужим голосом.

Одновременно нахлынули мысли: я был прав. В современном мире нет места покою. Покой — иллюзия. Одна минута, и покой разлетается вдребезги.

— Ты бормотал во сне, — сказала Кейт, опускаясь в старое заштопанное кресло. Во время уборки она, следуя необъяснимому капризу, решила его сохранить. — Ой, перестань уже зыркать по сторонам. Тебя интересует, где Багира? Я отвела ее на нижний этаж. Девочки обещали присмотреть за ней некоторое время. А если высматриваешь пути для побега, то бежать пока рано. Сядь и выпей бульон.

Из всех вариантов действий подчинение выглядело наиболее конструктивно. Едва он поднес чашку к губам, как почувствовал приступ зверского голода. Видимо, уровень сахара в крови упал ниже некуда. Сэнди все еще зябнул. Организм с благодарностью реагировал на горячую аппетитную жидкость.

Наконец получилось сформулировать вопрос:

— Бормотал?..

— Я преувеличиваю. Многое было вполне разборчиво. Именно поэтому я сообщила «ЗК», что тебя здесь нет.

— Что-о?!

Сэнди чуть не выронил чашку.

— Ты хочешь сказать, что я ошиблась? Я не ошиблась. Когда ты не явился на собеседование, Ина предложила начальству позвонить мне. Я ответила: разумеется, я тебя не видела. Мать поверила. Ина никогда не допускала мысли, что я могу нравиться мужчинам, потому что во мне соединились все качества, которые она хотела бы видеть в дочери, — усидчивость, ум и заурядная внешность. Моя мать никогда не погружается в личность мужчины глубже того уровня, на котором имела дело с тобой. Хорош на вид, умно рассуждает, приятен в общении — значит, можно попользоваться.

Кейт жестко усмехнулась. Усмешка не скрыла оттенок горечи. Сэнди пропустил тираду мимо ушей.

— О чем я… э-э… проговорился? — требовательно спросил он и задрожал в ожидании ответа.

Кейт поколебалась.

— Во-первых… Мне почему-то показалось, что ты прежде не испытывал перегруза. Как такое может быть?

Сэнди слышал этот вопрос не впервые и заученно ответил: «Наверное, я везучий». Он и сам в это верил. Ему доводилось видеть жертвы перегруза. Такие люди прятались, что-то нечленораздельно лопотали, когда к ним обращались, вскрикивали, лезли драться, крушили мебель. Редкие приступы дрожи, судорог и озноба, в считаные минуты прекращавшиеся под воздействием нейролептиков, на звание перегруза никак не тянули. О, нет!

Но сейчас он чувствовал, как реакции организма подавляет жестокая сила, из-за чего сторонний наблюдатель мог принять его состояние за такое же, какое он сам видел у одного прихожанина в Толедо, бывшего начальника консультации по созданию утопий, двух коллег по тривизионному колледжу и… у многих других. Бесчисленного количества других, застрявших в режиме бей/беги при полном отсутствии обоих вариантов.

Сэнди вздохнул, отодвинул чашку и заставил себя дать честный ответ:

— Раньше мне помогали быстро прийти в себя медикаменты. Сегодня… Мне почему-то не захотелось ничего принимать. Если ты поняла, о чем я.

— Ты никогда не пережидал приступ естественным путем? Ни одного раза? Теперь ясно, почему тебя так скрутило.

Сэнди уязвленно огрызнулся:

— Зато тебе, видимо, не привыкать. Вот почему ты рассуждаешь с таким знанием дела.

Кейт без выражения покачала головой:

— Нет, приступов у меня никогда не было. Нейролептики я тоже не принимала. Когда мне хочется поплакать в подушку, я плачу. Если день пригожий и хочется прогулять уроки, я прогуливаю. Ина перегрузилась, когда мне было пять лет. Поводом послужил разрыв с моим отцом. После этого она стала следить за моей психикой, да и за своей тоже, как овчарка. У меня в уме таблетки, которые она принимала, ассоциировались с ее поведением во время нервного срыва. Очень неприятная ассоциация, поэтому я всегда делала вид, что послушно глотаю то, чем меня пичкали, а на самом деле, оставшись одна, выплевывала. Научилась ловко прятать таблетки и капсулы под языком. И, пожалуй, не прогадала. Большинство моих друзей пережили перегруз, а то и два еще в начальной школе. Все они относились к числу тех, о ком родители… э-э… проявляли особую заботу. Дети от нее так и не оправились.

Кухонный рубеж обороны каким-то образом прорвала одинокая муха. Сытая и отяжелевшая, она, жужжа, летала вокруг в поисках укромного места для отдыха. Сэнди, пока он задавал новый вопрос, это жужжание показалось визгом пилы, бьющим по нервам.

— Ты имеешь в виду то, что делает с детьми «Анти-травма»?

— Я имею в виду то, что родители просят «Анти-травму» делать с их беззащитными детьми! — В голосе Кейт зазвучали ядовитые нотки — первый намек на готовые прорваться наружу эмоции. — И это далеко не первая компания такого рода. Самая крупная и разрекламированная — да, но дорожку протоптали другие. В прошлом году мы с матерью поругались, и она пожалела вслух, что не отдала меня к ним на лечение. Когда-то я любила свою мать. Теперь… сомневаюсь.

— По-моему, родители думают, что поступают правильно, — произнес Никки с усталостью, порожденной только что произошедшей мучительной переоценкой. — Они хотят, чтобы их дети выстояли и приспособились к ритму современной жизни.

— Вместо тебя говорит Сэнди Локк. Кем бы ты ни был на самом деле, я точно знаю, что ты не Сэнди. Сэнди — всего лишь роль. В душе ты уверен: то, чем занимается «Анти-травма», чудовищно. Уверен?

Сэнди медлил всего секунду.

— Да. Вне всяких сомнений.

— Спасибо, что хоть в этом ты со мной заодно. Я уверена: ни один человек, повидавший с твое, не может думать иначе.

— И что я, по-твоему, повидал?

— Ну, во сне ты скулил о Парелома. А так как все знают, что такое Карелом…

Сэнди дернулся, как от удара.

— Стой! Стой! Не может быть! Большинство людей даже не подозревают о существовании Парелома!

Кейт пожала плечами.

— А-а, ну ты меня понял. Я встречала нескольких так называемых выпускников. Каждый из них мог бы стать отдельной личностью, но их всех причесали под одну гребенку, обтесали напильником, закутали в смирительную рубашку!

— Невероятно!

Пришел черед удивляться Кейт.

— Что невероятно?

— То, что ты встречалась с людьми из Парелома.

— Отчего же? В УМКС их полно, как мокриц. Загляни под любой камень. Ну, я, конечно, утрирую, но пять-шесть наберется.

Ощущения, пригнавшие Сэнди в квартиру Кейт, грозили вернуться обратно. Во рту полностью пересохло, словно небо промокнули ватными тампонами. Сердце неистово стучало. Немедленно захотелось в туалет. Сэнди воспротивился приступу, собрав всю волю в кулак. На то, чтобы не повышать голос, ушло столько же усилий, как на восхождение в гору.

— Где, говоришь, они прячутся?

— Нигде. Загляни в лабораторию бихевиоризма, и вот они! — Кейт тревожно вскочила с кресла. — Лучше полежи, потом поговорим. До тебя, видимо, не дошло, что ты пережил шок, какой бывает у людей, уцелевших после авиакатастрофы.

— Еще как дошло! — рявкнул он. — В приемной комиссии «ЗК» сидел какой-то тип из Парелома. Если им придет в голову прислать кого-нибудь проверить твою квартиру… Ведь позвонить тебе им хватило ума, не так ли?

Кейт закусила губу, тщетно шаря взглядом по его лицу в поисках объяснений.

— Чего ты так боишься? — рискнула она. — Что они с тобой сделали?

— Не сделали. А сделают, если поймают.

— Значит, это ты им что-то сделал? Что?

— Нырнул в тину после того, как они потратили тридцать миллионов, чтобы сделать из меня такого же затырка, каких ты видела в университете.

Следующие несколько секунд он мысленно укорял себя за идиотскую откровенность. И с потрясающей неожиданностью похлеще всего только что пережитого осознал, что поступил отнюдь не глупо.

Потому как Кейт подошла к окну и выглянула между не до конца сдвинутых штор наружу.

— Никаких подозрительных лиц, — сообщила она. — Что они сделают в первую очередь, поняв, что обнаружили тебя? Отменят твой код? Тот, которым ты пользовался в «ЗК»?

— Я и это разболтал? — пришел в ужас Сэнди.

— Ты много чего наговорил. Видимо, это давило тебе на мозги не один год. Так да или нет?

— Э-э… пожалуй, да.

Кейт взглянула на наручные часы и сверила показания со старомодными электронными часами, стоявшими среди кучки безделушек, которые она так и не решилась выбросить.

— Через полтора часа есть рейс на Лос-Анджелес. Я иногда им летала. На него можно попасть без предварительного бронирования. Вечером мы могли бы быть в…

Сэнди, почувствовав головокружение, снова схватился за голову.

— Придержи лошадей.

— А ты как хотел? Кем ты еще умеешь быть помимо системного чесала? Кем угодно?

— Я… — Сэнди огромным усилием воли взял себя в руки. — Да, черт возьми. Почти.

— Отлично. Тогда пошли.

Он все еще колебался.

— Кейт, ты же не собираешься…

— Забыть о занятиях в следующем году, бросить друзей, дом, мать и Багиру? — издевательски уточнила она. — Ни фига подобного. Но что ты будешь делать без действующего кода, прежде чем обзаведешься новым, о котором они не знают? Ведь ты так проворачиваешь свои фокусы?

— Угу. Примерно.

— Чего тогда сидишь? Мой код не запятнан, девочкам на нижнем этаже все равно, как долго присматривать за Багирой — один вечер или неделю. Кроме того, специально для Ины я оставлю записку, что уехала к друзьям.

Кейт схватила трубку вифона и начала вводить код почтового хранилища матери.

— Это не ты меня просишь. Я сама предлагаю. И в твоем положении лучше не кочевряжиться, черт побери. Потому что в противном случае тебе практически каюк, верно?

Девушка зажала ему рот ладонью и произнесла в трубку нужные слова, чтобы пустить Ину по ложному следу.

Когда она закончила, Сэнди произнес: «Не практически — стопроцентно», и направился за ней к выходу.

В начале было стадо

В Пареломе все это объясняли так доходчиво!

Понятное дело, что у каждого должен быть свой код. Как еще государству угождать гражданам, отслеживать их пожелания, вкусы, предпочтения, покупки, обязательства, а главное, следить за перемещениями по континенту целой прорвы свободных, непоседливых особей?

Естественно, существует и другой подход. Но разве он вас устроит? Разве вам понравится, если диапазон выбора съежится до узкого промежутка, в котором коллективное поведение населения станет совершенно предсказуемым?

Поэтому не считайте компьютеры новыми веригами. Относитесь к компьютеру рационально как к лучшему когда-либо изобретенному орудию освобождения, единственному устройству, способному удовлетворить самые разнообразные нужды современного человека.

Хотя бы на минуту представьте себе компьютер как живое существо. Например, как почтальона, который доставляет ваши письма, как бы часто и на какие бы гигантские расстояния вы ни переезжали. Или как верную секретаршу, никогда не забывающую оплачивать ваши счета, что бы ни отвлекало ваш разум. Как семейного врача, всегда ждущего наготове в больнице, когда вы заболеете, чтобы познакомить с вашей историей болезни приглашенного специалиста. А если вы хотите меньше замкнутости и больше общения, считайте компьютер спасением от тягомотины примитивного масс-производства. Еще в шестидесятые годы прошлого века стало экономичным выпускать с конвейера партии изделий по сотне предметов каждая, внося в них небольшие отличия. Для выполнения этой задачи пришлось вводить ставки для программистов и, разумеется, тратиться на компьютеры, но компьютерами к этому времени пользовались все кому не лень, а их мощность так возросла, что сколько дополнительных данных ни вводи, это не отражалось на их работе.

(Размышляя на эту тему, Сэнди всегда ловил себя на мысли, что мечется между прошедшим и настоящим временем, пытаясь нащупать равновесие между тем, чего он ожидал или на что надеялся, и тем, что произошло на самом деле. Некоторые судьбоносные решения все еще осуществлялись, хотя поколения, их сформулировавшие, давно ушли в небытие.)

Еще в конце двадцатого века миграция населения в Америке достигла высочайшего уровня за всю историю страны. В период отпусков ежегодно отправлялось в путь больше народу, чем состояло в армиях всех времен, вместе взятых, вкупе со всеми великими полководцами и изгнанными этими армиями беженцами. Как здорово, что можно просто ввести личный код на общественном терминале или, начиная с 2005 года, с ближайшего вифона, каковой имелся почти в каждом доме, и, решив уехать на две недели в Рим, на серфинг в Бондай или куда-то еще, одновременно попросить полицию присмотреть повнимательнее за вашим жилищем, почтамт — придержать письма на такое-то количество дней, а срочные передать по указанному вами адресу, сборщиков мусора не приезжать до вашего возращения и так далее. Нация могла бы заиграть мышцами в радостном ощущении новой свободы.

Вот только…

В теории всегда подразумевалось: солидному гражданину нечего бояться и нечего скрывать.

Осталось решить важный — а со временем ставший наиважнейшим — вопрос: что делать с несолидными гражданами?

Освобожденное население понесло во все стороны, как отцепившиеся воздушные шарики ветром.

Отлично, поехали! — на новую работу в другом штате, на все лето к озеру, на зимний курорт в Скалистых горах, будем мотаться туда-сюда за тысячу миль на самолетах-вертикалках, проверим, так ли интересно жить на острове, а если не в кайф, то вернемся.

Дальше — тоньше и глубже: почему бы не обмениваться женами и детьми по месячному графику, детям полезно привыкать к разным родителям, в конце концов, ты и раньше женился-разводился по два-три раза; почему бы не смыться побыстрее из города, пока босс не пронюхал, что это ты его подставил с важной сделкой; не уехать от прыща, на котором ты зациклилась, чтобы немного остыть; не спрятаться где-нибудь, где молва еще не разнесла слух, что ты псих, иначе от людей вообще не отделаться; не проверить, правду ли говорят, что наркота доступнее в Топеке. Почему бы не…

И поверх всего, всегда и везде — ползучее подозрение: не оборачивайся! За нами следят.

Через два года после того, как домашние телефоны срастили с континентальной сетью, система беззвучно взвыла от перенапряжения, как ноги марафонца, понимающего, что сможет побить мировой рекорд, если только протянет последнюю милю.

Между тем в Пареломе все тем же практичным тоном задавали вопрос: что бы еще такого придумать?

Хочу быть не таким, как все, — как и все остальные

— На этот вопрос, — задумчиво произнес Фримен, — вы, похоже, так и не нашли ответа.

— Ой, замолчите. Верните меня в регрессивное состояние, черт бы вас побрал. Хорошо, вы не считаете это пыткой. Говоря вашим языком, вы всего лишь анализируете мою реакцию на раздражители. Но я все равно ощущаю самую настоящую пытку. И поэтому лучше уж терпеливо ее снести. Выбора нет так и так.

Фримен проверил показания шкал и дисплеев.

— К сожалению, погружать вас в регрессию на данный момент небезопасно. На то, чтобы очистить ваш организм от остаточных явлений перегруза, который вы пережили в КС, уйдет день или два. Во взрослом возрасте с вами не случалось более жестокого приступа. Он вас серьезно травмировал.

— Бесконечно благодарен вам за информацию. Я и сам так думал, но уж если и ваши приборы говорят…

— Свидак. С другой стороны, хорошо, что ваше реальное сознание подтверждает вывод, сделанный приборами.

— Вы фанат хоккея?

— Не в плане поддержки конкретной команды. Просто эта игра представляет собой срез современного общества, вы не находите? Приверженность группе, раздражение по поводу ограничительных правил, демонстрация показной агрессивности, скорее связанной со статусом, чем со страхом или ненавистью, удаления как средство принуждения к подчинению. Ко всему прочему можно добавить использование примитивного оружия — дубины, хотя и стилизованного под хоккейную клюшку.

— Вот, значит, каким вы видите общество! А я-то думал… Как банально! Вы упомянули ограничительные правила. Таковыми они становятся, лишь когда изживают себя. Человечество пересматривало свои правила на каждом витке социальной эволюции с того самого момента, когда научилось говорить, и мы по-прежнему создаем новые и новые правила, которые нас устраивают больше старых. И не остановимся, если только мракобесы вроде вас не сговорятся нам помешать!

Фримен подался вперед, взявшись рукой за подбородок.

— Мы вступили в область принципиальных разногласий, — сказал он, помедлив. — Ни одно правило, сознательно изобретенное человеком после обретения речи, не сравнится по силе с теми, которые сложились за пятьдесят, а то и сто тысяч поколений эволюции в диких условиях. Более того, главная причина, по которой современное общество находится в состоянии разброда, заключается в том, что мы слишком долго настаивали, будто наши особые человеческие свойства способны освободить нас от наследия, записанного в наших генах.

— А все потому, что вы и подобные вам мыслите узкими двоичными категориями — или-или, словно видите в компьютерах высшие существа, заслуживающие всяческого подражания. Вы будто хотите меня убедить, что верного ответа нет не только у вас, а не существует вообще. Экспериментируете с человеком как с мудреной машиной — ввел такой-то раздражитель, получил такую-то реакцию, ввел другой, получил другую. В вашей вселенной нет места тому, что вы называете гениальностью.

— Да будет вам, — слабо улыбнулся Фримен вымученной улыбкой. — Вы оперируете понятиями, устаревшими по крайней мере на два поколения. Вы, похоже, заблокировали в своем уме все свидетельства того, как далеко вперед ушли наши методы с 60-х годов прошлого века.

— А вы не желаете видеть, насколько ваши методы окостенели — под стать средневековому богословию, — и сосредоточили всю вашу коллективную изобретательность на том, чтобы получше заткнуть рот несогласным. Можете не отвечать. Я живой пример вашего подхода к человеку как мудреной машине. Вы ставите на мне опыт за опытом, пока я окончательно не сломаюсь. Для вас я не личность, а пробный образец, который может совпасть или не совпасть с вашей моделью идеальной личности. Если я буду реагировать не так, как ожидалось, вы подправите модель и возобновите эксперименты. На меня самого вам наплевать.

— Sub specie aeternitatis[4], — с улыбкой заметил Фримен, — я не нахожу оснований верить, будто я важнее других людей, которые когда-либо жили или будут жить на свете. И никто из других людей не важнее меня. Мы шестеренки процесса, начавшегося в покрытом мраком прошлом и движущегося к не менее неизвестному будущему.

— Ваши слова подкрепляют мой привычный образ Парелома — гниющего трупа с копошащимися в нем неотличимыми друг от друга червями, для которых главный смысл жизни состоит в том, чтобы опередить соперников и откусить от падали кусочек побольше.

— Ах, ну да. Червь-победитель[5]. Странно, что вас потянуло на религию, если учесть, с каким цинизмом вы эксплуатировали роль священника в Толедо.

— Нет, религия мне чужда. В основном потому, что конечной точкой веры в бога является такая же, как у вас, слепая уверенность в собственной правоте.

— Превосходно! Парадокс. И где, по-вашему, выход? — Фримен отклонился назад, скрестил тощие ноги и, опираясь локтями на поручни кресла, соединил кончики пальцев.

— Вы верите в то, что человек познаваем для самого себя, или в любом случае ведете себя так, будто в это верите. При этом вы ссылаетесь на некий процесс, начавшийся в незапамятные времена, который будет продолжаться без конца и края. Ваши действия — попытка выйти из этого потока событий, как это делали — и сейчас еще делают! — суеверные дикари, призвать на помощь божественные силы, не ограниченные человеческой природой. Вы поддерживаете процесс на словах, но не желаете его принять. Наоборот, стремитесь подчинить его себе. А это можно сделать, только отстранившись от него.

— Гм. Да вы, как я посмотрю, настоящий анахронизм. Вылитый учитель схоластики! Однако это не делает вас правым. Мы противимся желанию выйти из текущего процесса, потому что понимаем его природу и неизбежность. Лучшее, на что можно надеяться, это направить его в терпимое русло. То, чем мы заняты в Пареломе, представляет собой, вероятно, самую большую услугу, когда-либо оказанную человечеству маленькой группой людей. Мы ставим диагноз общественных проблем и целенаправленно создаем человека, способного их решить.

— И много проблем вы уже решили?

— Ну, для начала человечество себя не уничтожило.

— Вы приписываете эту заслугу себе? Я знал, что вы нахал, но не настолько же! С таким же успехом можно утверждать, что для людей изобретение ядерного оружия стало спасительной реакцией, какую проявляют большинство видов живых существ, столкнувшись с клыками и когтями более сильного соперника.

— А это, кстати, так и есть.

— Если бы вы так считали, то не старались бы повсеместно внедрять новое соглашательство.

— Вы сами изобрели этот термин?

— Нет, я позаимствовал его в трудах человека, который не пользуется в Пареломе особым почетом, — Ангуса Портера.

— Эффектное выражение. Вот только что за ним стоит?

— Я бы не стал тратить время на ответ, однако вести разговор в реальном времени все-таки лучше, чем сидеть и терпеть, как вы ковыряетесь у меня в мозгах, считывая воспоминания. Вы прекрасно понимаете, что оно означает. Посмотрите на себя. Вы его часть. Этому явлению сто лет. Оно возникло, когда граждане богатой страны впервые начали перекраивать чужие культуры, приводя их к собственному низшему знаменателю: небедные люди, убоявшись незнакомой еды, требовали от хозяев ресторанов гамбургеров вместо энчилады, рыбу с картошкой фри вместо кускуса, вешали на стены что-нибудь красивенькое, а не произведения местного художника, вложившего в них всю душу, считали, что в Рио слишком жарко, а в Церматте слишком холодно, но все равно туда ездили.

— Разве мы виноваты в том, что люди вели себя подобным образом задолго до создания Парелома? — Фримен покачал головой. — Вы меня не убедили.

— Но вы взяли за основу именно эту концепцию и никогда от нее не отступали! Вы изначально выбрали путь, ведущий в безвыходный тупик. Вознамерились создать усредненную модель человеческого общества, да так и не нашли ничего оригинального. Ваша модель более усреднена, чем европейские монархии накануне Первой мировой войны, несмотря на тот факт, что их космополитизм был настоящим, и в то же время более однородна, чем исконно крестьянская культура, повсеместная, но имевшая индивидуальные различия. В итоге сложилась система, при которой люди, следующие древним принципам эволюции и пускающие корни в одном месте на всю жизнь, выглядят в глазах нынешних сограждан «немного странновато». Еще чуть-чуть, и их начнут преследовать. Чего после этого стоит ваше утверждение о том, что информация, заложенная в генах, якобы сильнее сознательно проводимых в современном обществе изменений?

— Уж не говорите ли вы о так называемых рачителях, что не желают пользоваться возможностями, которые дает наша технология? Дурачье, они сами выбрали прозябание.

— Нет. Я говорю о людях, окруженных таким изобилием возможностей, что они приходят в замешательство и впадают в тревожный невроз. Друзья и соседи придут, помогут, объяснят прелесть текущего момента, покажут, что и как делать, и с чувством выполненного долга уйдут. Но что, если тот же процесс придется повторять завтра, послезавтра, послепослезавтра? Нет, история говорит, что от снисхождения к преследованию ведет всего один короткий шаг.

После непродолжительного молчания Фримен сказал:

— И все же мои взгляды логичнее, чем ваши однобокие воззрения. Человечество зародилось как раса кочевников, которая со сменой сезонов перемещалась вслед за стадами дичи с одного пастбища на другое. Мобильность такого порядка теперь заново интегрирована в нашу культуру, по крайней мере в богатых странах. В то же время у жизни в городской среде есть свои преимущества, такие, как водопровод и канализация, средства связи, относительно дешевый транспорт. И благодаря умелому применению компьютеров нам не пришлось отказываться от этих удобств.

— Другими словами, прибой, обтачивающий камешки на пляже, оказывает им неоценимую услугу, потому что быть кругленькими и гладкими красивее, чем быть шершавыми и неровными. Камням на пляже все равно, какой они формы. А человеку далеко не все равно. Каждый прилив на вашем пляже сокращает разнообразие форм, которые способен принимать человек.

— Пространные и выразительные метафоры делают вам честь. Однако я вижу, и приборы это подтверждают, что вы гонитесь за эффектом с упорством приглашенного в гости человека, отчаянно пытающегося делать вид, что он не пьян. Сегодняшний сеанс должен был закончиться через несколько минут. Я прерываю его прямо сейчас. Возобновим допрос завтра.

Правое дело из левых побуждений

Он чувствовал себя пассажиром машины, водитель которой увидел впереди разбитую дорогу и вместо тормозов надавил на газ. Что-то тарахтело, за окном мелькали какие-то виды, но весь маневр заключался в том, чтобы оттуда в прошлом побыстрее оказаться здесь в настоящем.

По прошествии некоторого времени пассажир осознал: он не поехал бы сломя голову по такой паршивой дороге. Спрашивается, почему бы и нет, коль маневр увенчался превосходным результатом?

И тут путешествие вдруг закончилось.

— Куда ты меня привезла, черт возьми?

Сэнди окинул взглядом шершавые коричневые стены, старомодную кровать с пружинным матрацем, не прикрепленное к полу ковровое покрытие, отвлекающий закат за широкими окнами и под конец заметил другие предметы обстановки — кресла, стол и прочее. Такие встречались в магазинах, торгующих хламом, где хозяин вешал табличку «антиквариат» на любой предмет старше его самого.

— Бедный затырок, — ответила стоящая рядом Кейт. — Тебя адски накрыло. Я же спрашивала, стоит ли ехать в Божью Кару, и ты сказал «да».

Сэнди присел в ближайшее кресло. Обхватил поручни так, что побелели костяшки пальцев. Сделав над собой усилие, проговорил:

— Я, наверное, тронулся умом. Я давно уже подумывал, не уехать ли в такой город, но понимал, что здесь меня будут искать в первую очередь.

В теории для человека, стремящегося замести следы, на континенте не было лучшего места, чем одно из поселений, основанных беженцами из Северной Калифорнии после великого землетрясения в Заливе. Миллионы травмированных доходяг хлынули на юг. Они годами ютились в палатках и хибарах, завися от федеральных подачек, потому что психические расстройства не позволяли им работать — большинство боялись заходить в здания с настоящей крышей из страха, что она обрушится им на голову. Беженцы отчаянно стремились обрести ощущение стабильности и искали прибежища в сотнях иррациональных сект. Они становились легкой добычей аферистов и фальшивых пророков. Вскоре в их поселки по воскресеньям стали приезжать туристы, привлеченные непрерывными побоищами между сторонниками враждующих, одинаково безумных вероисповеданий. Страховка — по особому тарифу.

Западная цивилизация не видывала ничего похожего со времен лиссабонского землетрясения, потрясшего устои христианства в 1755 году. Теперь здесь действовало подобие нормального государственного управления. Оставленные землетрясением шрамы зарубцевались в названиях новых городов — Ненадега, Обрыв, Покачто, Полустанок, Эфемерия и… Божья Кара.

Эти города были в новинку для страны, освоившей последний кордон еще сто лет назад, поэтому неизбежно начали отовсюду притягивать неугомонный, недовольный люд, а подчас — обычных бандюг. На современных картах черные точки таких городов рассыпались от Монтерея до Сан-Диего полосой почти двести миль в ширину. Они стали страной в стране. Туда все еще пускали туристов. Но их было мало. Туристы чувствовали себя вольготнее в Стамбуле.

— Сэнди! — Кейт тронула его за колено. — Ты же вышел из образа, не погружайся в него опять. Не молчи! И больше не увиливай. Чем тебя так пугает Парелом?

— Если меня поймают, то со мной сделают то, что собирались сделать с самого начала.

— А именно?

— Превратят в личность, которая мне противна.

— Ну, это происходит со всеми, причем постоянно. Счастливчики выигрывают, а большинство страдает. Твоя проблема глубже. Хуже, чем у всех.

Сэнди устало кивнул:

— Да, ты права. По моему глубокому убеждению, если у них появится шанс, то они им воспользуются, и я ничем не смогу им помешать.

Наступило угрюмое молчание. Кейт печально кивнула:

— Понятно. Ты будешь сознавать, что с тобой делают. А позже, прослушивая запись, будешь сам удивляться, почему так реагировал.

Сэнди невесело усмехнулся.

— Ты, видно, скрываешь свой настоящий возраст. Такая молодая и столько цинизма — так не бывает. Ты попала в точку.

Наступила новая пауза, серая и унылая. Кейт нарушила молчание первой:

— Жаль, что ты был в невменяемом состоянии перед отъездом из КС. Ты, похоже, действовал чисто на автомате. Ну, ничего. Полагаю, мы не ошиблись с выбором места. Если ты обходил стороной такие города, как Божья Кара, — как долго? уже шесть лет? — тебя вряд ли сразу начнут искать в Калифорнии.

Как странно, что я все воспринимаю с таким спокойствием, подумал Сэнди. Слушаю, с какой непринужденностью обсуждают мою заветную тайну. И главное — невозможно поверить, что я наконец не один. Не в этом ли причина спокойствия?

— Мы в отеле? — поинтересовался он.

— Вроде того. Местные называют это заведение «открытым подворьем». Снимаешь номер, а дальше рассчитывай только на свои силы. Тут есть кухня. — Кейт махнула рукой в сторону двери, ведущей в спальню. — Срок пребывания не ограничен. Вопросов при заселении, к счастью, никто не задает.

— Ты воспользовалась своим кодом?

— А что, должна была твоим? У меня большой кредит. Я не скупердяйка, просто бог наградил меня скромными запросами.

— В таком случае хрипатые могут нагрянуть сюда в любую минуту.

— А вот хрен. Ты мыслишь современными категориями. Заселяешься в отель, и через десять секунд данные уже в Канаверале, да? Здесь все не так, Сэнди. Кредит обрабатывается вручную. Прежде чем его снимут с моего счета, пройдет, возможно, целая неделя.

В глазах ее спутника расцвела робкая надежда.

— Ты уверена?

— Ну, не совсем. Сегодняшний день может оказаться датой, когда портье подбивает итоги. Я всего лишь говорю, что здесь нет автоматики. Ты ведь слышал, что это за город?

— Зон платных лишенцев много… — Сэнди потер лоб тыльной стороной ладони. — В этой, кажется, ввели порядки как в 1960 году?

— Думаю, ты не сильно ошибся. Сюда я раньше не приезжала, зато бывала в Покачто. Говорят, они похожи. Поэтому я и выбрала Божью Кару. Не хотела ехать туда, где меня могут узнать.

Кейт наклонилась вперед.

— А теперь давай сосредоточимся, хорошо? Доберманы за дверью не воют, так что пора бы уже услышать твою историю целиком. Ты, очевидно, провел в Пареломе много времени. Думаешь, на тебя все еще действует постгипнотический эффект?

Сэнди набрал в легкие воздуха.

— Нет. Я и сам опасался, но пришел к выводу, что это не так. Гипноз не входит в число их типичных приемов. Если бы входил, то подсознательную команду отдали бы сразу после побега. Теперь-то они наверняка применяют постгипнотическое внушение, чтобы не было новых побегов. Меня на самом деле по рукам и ногам связывает собственное «я».

Кейт прикусила нижнюю губу мелкими белыми зубками.

— Стра-анно, — протянула она. — После встречи с выпускниками Парелома я была уверена, что их обработали чем-то похожим на гипноз. До сих пор мурашки по коже. Такое впечатление, что они уверены, будто знают все на свете и не могут ошибаться. Почти как роботы. Поэтому я всегда считала Парелом эдаким центром воспитания обездоленных детей на базе интенсивного поведенческого вмешательства, где их всякими изощренными методами побуждают к учебе. Например, создают среду, в которой невозможно отвлечься. Или с помощью наркотиков? Не знаю…

— Ты сказала… обездоленных?

— Угу. — Кейт кивнула. — Я это сразу заметила. Они либо сироты, либо открыто презирают родителей и семью. Поэтому между ними существует своеобразная сплоченность. Почти как между референтами Белого дома. Или скорее как у Христа: кто матерь моя, кто братья мои?

Кейт развела руками.

— Когда ты впервые узнала о Пареломе?

— О нем заговорили четыре года назад, когда я окончила школу и поступила в УМКС. Никто ничего не объявлял. По крайней мере, не было никаких фанфар и барабанов. Скорее что-то вроде: «Теперь у нас, похоже, есть ответ Академгородку». Невзначай так.

— Черт, ловко придумано! Я мог бы восхититься, да только ненависть не позволяет.

— Почему?

— Какой хитрый ход! Ты только что сказала именно то, что они желают внушить всему миру. Как ты назвала Парелом? Центром обучения для обездоленных детей на базе интенсивного поведенческого вмешательства? Великолепно!

— А что, разве это неправда? — Кейт навела зрачки в лицо Сэнди, как кончики двух рапир.

— Нет. Парелом — это инкубатор для разведения элиты, управляющей континентом.

— Хотела бы я, чтобы ты говорил не в буквальном смысле.

— Я тоже! Да только… Представь, что ты власть. Чем для тебя опасен подросток без родителей, но с высоким «ай-кью»?

После долгого молчания Кейт предположила:

— У него будет свой взгляд на вещи, не такой, как у тех, кто отдает приказы. При этом может получиться, что он прав, а они нет.

Сэнди в восторге хлопнул себя ладонями по бедрам.

— Кейт, ты чертовски сообразительна! Прямо в точку! Кто эти люди, собранные в Пареломе, Кредибель-Хилле и других секретных центрах? Те, кто могут объединиться в отдельную команду, если государство не привлечет их на свою сторону, пока за ними еще можно уследить? Но помимо того… Погоди-ка, ты проверяла номер на «жучков»?

Как он вовремя не подумал! Что случилось с его привычной бдительностью? Сэнди уже поднимался из кресла, когда Кейт с тенью издевки остановила его:

— Конечно, проверяла! И детектор закладок у меня чертовски хороший. Один из бывших бойфрендов сделал. Аспирант факультета промышленного шпионажа УМКС. Так что продолжай, не дергайся.

Сэнди с облегчением опустился обратно в кресло и промокнул лоб.

— Ты упоминала, что видела выпускников Парелома в лаборатории поведенческих наук. А на факультете биологии видела?

— Тоже встречала, но не в УМКС, а по ту сторону границы штата, в Лоуренсе. Может, их там уже нет. Эти типы были мне противны, я не горела желанием поддерживать с ними контакт.

— Они не упоминали красу и гордость Парелома, детей-инвалидов с «ай-кью» как у гения?

— Кого-кого?

— Я лично видел первого такого ребенка, ее звали Миранда. Она умерла в четырехлетнем возрасте и не была гением, поэтому никто особенно по ней не горевал. Со временем технология стала лучше. Последний экземпляр, о котором я слышал перед тем, как… уволился, все еще не могла сама ходить и даже есть, зато умела пользоваться компьютерным терминалом не хуже обычных детей и быстрее учителей. В Пареломе специализируются на девочках. Тебе, вероятно, известно, что эмбрионы-мальчики, по сути, являются недоразвитыми девочками.

Щеки Кейт и раньше не выглядели розовыми, теперь же краска полностью отхлынула от ее лица, отчего кожа на лбу и скулах побледнела, как воск.

Натянутым, тонким голосом она выдавила:

— Расскажи подробнее. Ведь это, конечно, не все?

Сэнди подчинился. Когда он закончил, Кейт покачала головой с таким выражением, будто не поверила своим ушам.

— Да они просто сумасшедшие. Нам нужна передышка от сверхскоростных изменений, а не дополнительная их доза. Половина населения опустила руки, а вторая впала в пьяный угар, сама того не сознавая.

— Свидак, — глухо согласился Сэнди. — В свою защиту они, разумеется, говорят, что если этого не сделают они, то сделает кто-нибудь другой. Так что… — Он обреченно пожал плечами.

— Может быть, те, кто придут после нас, извлекут урок из нашего примера и не станут повторять наши ошибки. Вот только… Разве люди в Пареломе не понимают, что готовы довести наше общество до состояния массовой истерии?

— Очевидно, не понимают. Прекрасный пример закона Портера, не так ли? Они переносят подход эпохи гонки вооружений на гонку разумов. Пытаются умножать величины, не имеющие общего множителя. Ты, вероятно, слышала, что все попытки применить минимаксную стратегию к вопросу перевооружения неизбежно приводили к выводу о необходимости довооружений? Их духовные предшественники продолжали действовать в том же духе даже после того, как водородные бомбы вписали в уравнение военной силы коэффициент бесконечности. Эти люди стремились к безопасности, накапливая все новые горы заведомо бесполезного оружия. В Пареломе сегодня совершают аналогичную ошибку. Они утверждают, что ведут поиск генетического элемента гениальности, причем я уверен, что большинство в это свято верят. Хотя все, конечно, обстоит иначе. Их цель — достигнуть «ай-кью» выше 200. Однако ум и гениальность не одно и то же.

Сэнди сжал кулаки.

— Такая перспектива меня страшно пугает! Их надо остановить любой ценой. Я целых шесть лет пытался придумать, как. Надеялся, что тридцать миллионов, которые они на меня потратили, не пропадут даром, но ни шиша не придумал!

— Тебя удерживает страх наказания?

Сэнди вскинулся.

— Ты быстро соображаешь! Пожалуй!

— За отступление от правил?

— Нет, я и так нарушил целую кучу федеральных законов. Использовал фальшивые идентичности, обманным путем завладел нотариальной печатью, вводил в континентальную сеть ложные данные. Чтобы упечь меня в тюрьму, поводов достаточно. Не сомневайся.

— Меня удивляет, что тебе вообще дали возможность уйти.

— Они пытаются действовать убеждением, а не принуждением. Там не дураки сидят и понимают: один доброволец, вкалывающий для них на всю железку, ценнее двадцати подневольных рекрутов.

Глядя в пустоту поверх головы Сэнди, Кейт сказала:

— Ясно. Тебя считали надежным и дали тебе слишком много свободы. Чем ты занимался, когда сбежал?

Сэнди перечислил свои профессии.

— Гм! По крайней мере, ты повидал широкие пласты общества. Что после всего этого побудило тебя искать должность в «ЗК»?

— Мне нужно было получить доступ к закрытым участкам сети. В частности, я хотел проверить, работает ли еще мой код. Код работал. После того как меня обложили в КС, настало время воспользоваться им в последний раз и заново переписать идентичность. Процедура стоит недешево, однако у меня накопился запас выигрышных билетов «Дельфи». Я уверен, что смогу приобрести хорошо оплачиваемую профессию. Здесь, кажется, любят мистику? Я мог бы составлять компьютеризированные гороскопы, проводить генные консультации. Кажется, в Калифорнии это можно делать без лицензии, и… ой, да что угодно, был бы терминал под рукой.

Кейт посмотрела на собеседника твердым взглядом.

— Ты не забыл, что находишься в зоне платных лишенцев?

— Черт, а ведь правда! — Сэнди вдруг почувствовал себя безмерно одиноким и невероятно уязвимым. — Как далеко идут ограничения? Если в сеть нельзя выйти с общественного телефона, то и компьютеры запрещены?

— Нет, но заявку на выделение времени положено подавать заранее. К тому же здесь пользуются наличными больше, чем где-либо на континенте, а услуги вифона ограничены. Ты не сможешь созвониться с кем-либо, кто находится за пределами города, придется посылать телеграмму и просить, чтобы внешний абонент позвонил тебе сам. И прочее в таком же духе.

— Но если нет возможности переписать свое «я», что тогда делать?

Сэнди, дрожа, вскочил на ноги.

— Сэнди! — Кейт тоже поднялась, буравя его глазами. — Ты никогда не пробовал встречать противника лицом к лицу?

— Что? — заморгал он.

— У меня сложилось впечатление, что всякий раз, когда твой очередной замысел терпел неудачу, ты его отбрасывал, а заодно — связанную с ним идентичность, и переключался на что-нибудь другое. Может быть, у тебя именно поэтому никогда ничего не получалось? Вместо того чтобы довести задуманное до конца, ты всегда выходил из передряг с помощью любимого трюка. Пусть сегодняшний перегруз послужит для тебя предостережением. Свою личность невозможно переделывать бесконечное количество раз. Невозможно бесконечно перегружать свою способность к логическим рассуждениям. Твой организм послал четкий и недвусмысленный сигнал: на этот раз ты перегнул палку.

— Ох, черт… — потерянно воскликнул Сэнди. — В принципе ты, конечно, права. Неужели больше ничего нельзя сделать?

— Конечно, можно. Зоны платных лишенцев имеют одно преимущество — здесь можно поесть еды, приготовленной вручную. Не знаю, как в этом городе, но в Покачто еда была очень вкусная. Пошли. Найдем хороший ресторан и кувшин вина.

Фехтование, но не на рапирах

Помимо прочего справочник Национальной ассоциации любителей игры «Фехтование» сообщает:

Игру можно вести как в ручном, так и в электронном режиме.

Игровое поле состоит из 101 параллельной равноудаленной линии с кодовым обозначением AA, AB, AC… BA, BB, BC… и так далее вплоть до EA (за исключением буквы I), которые под углом в 90° пересекаются параллельными равноудаленными линиями от 01 до 71.

Цель игры: охватить треугольниками большее количество координатных точек, чем соперник.

Игроки бросают жребий, кто играет красными, а кто синими. Первыми ходят красные.

Делая ход, игрок закрепляет за собой две точки — одну открыто отмечает на игровом поле, а координаты второй вносит в скрытый от соперника список (но открытый для судьи в матчевых соревнованиях).

После открытого закрепления не менее 10 точек (пяти красных и пяти синих) любой игрок во время следующего после этого хода имеет право не закреплять за собой скрытую точку, а вместо этого составить треугольник из открыто закрепленных за собой точек. Прежде чем это сделать, игрок должен предложить сопернику, чтобы тот открыл свои скрытые точки на поле, после чего может соединить в треугольники все свои точки за исключением тех, которые были заняты соперником. Указанная в тайном списке точка, которую соперник открывает на поле, удаляется из тайного списка. Треугольник может включать только точки одинакового цвета. Точка, включенная в состав треугольника, не может быть использована вторично. Если игрок закрепляет за собой такую точку по ошибке, он пропускает следующий ход.

Если игрок после того, как соперник открыл на поле все свои скрытые точки, не имеет возможности составить треугольник, он обязан немедленно открыть свои собственные скрытые точки, после чего игра продолжается в обычном порядке.

Все треугольники должны иметь стороны длиной не менее двух единиц каждая, то есть точки, расположенные на соседних линиях, не могут служить вершинами одного и того же треугольника, хотя могут служить вершинами двух разных треугольников того же или другого цвета. Каждая координатная точка может служить вершиной только одного треугольника. Ни один треугольник не может иметь вершиной точку, которая служит вершиной другого треугольника. Координатная точка, занятая соперником, находящаяся на горизонтальной или вертикальной линии между вершинами предлагаемого треугольника считается заигранной, что делает такой треугольник недействительным. Координатная точка, занятая соперником, находящаяся на истинной диагонали (45°) между вершинами предлагаемого треугольника должна считаться выбывшей из игры.

Количество очков подсчитывается по числу координатных точек, ставших вершинами действительных треугольников. Для подсчета очков следует использовать устройство установленного образца, позволяющее после составления действительного треугольника вводить в память его вершины, причем после ввода третьей координатной точки треугольника устройство должно точно показывать общее количество очков игрока. Игрок сам следит за правильным счетом в игре, который не разрешается скрывать от соперника за исключением проведения матчей на деньги либо по взаимному согласию игроков, в коем случае общий счет может в электронном или механическом режиме вести судья. Однако в таком случае никакие протесты игроков по поводу счета в ходе или по окончанию матча не принимаются.

Традиционно, но не в обязательном порядке игра, в которой разрыв в счете между игроками превысил 100 очков, считается проигранной/выигранной.

Метонимия

Согласно показаниям приборов, обмен веществ субъекта был в норме. Отмечались только слабость голоса и замедленная реакция. Субъекта все чаще приходилось выводить из регрессивного состояния. Возможно, это было вызвано средой с малым количеством раздражителей — крайне малым для индивидуума, убедительно продемонстрировавшего в последние несколько недель способность переносить быстрые, внезапные изменения. Поэтому Фримен решил использовать кое-какую дополнительную аппаратуру — проекционный тривизионный экран, электротонизатор и персонификатор, создающий иллюзию присутствия еще двух-трех человек.

Однако, пока аппаратуру не доставили, оставалось лишь продолжать разговоры в прежней манере — в режиме реального времени.

— Я полагаю, вы хорошо фехтуете?

— Хотите партейку, чтобы скоротать время? — В ответе субъекта проклюнулась прежняя строптивость.

— Я никудышный игрок и вам не соперник. Почему, однако, вас привлекает именно фехтование, а скажем, не го или шахматы?

— Шахматы автоматизированы, — последовал быстрый ответ. — Когда в последний раз чемпион мира играл без помощи компьютера?

— Понятно. Да, я тоже слышал, что толковой программы для фехтовальщиков пока никто не создал. Вы не пробовали? У вас есть соответствующие навыки.

— Программа для шахмат не игрушка, а рабочий инструмент. Игра должна приносить удовольствие. Я, пожалуй, мог бы угробить фехтование, если бы потратил год или два. Только зачем?

— Вы хотели сохранить игру как недетерминированную аналогию вашей собственной дилеммы с ее подтекстом навязанного выбора, замкнутости, островков надежности и прочего, не так ли?

— Вы вольны думать что угодно. Я же просто скажу: идите к черту. Один из пороков таких, как вы, людей заключается в неспособности получать удовольствие от жизни. Вас раздражают процессы, которые невозможно проанализировать. В социологическом плане вы прямой наследник ученых, которые не могли успокоиться, не разгадав тайну характера животных, и потому ковырялись в мозгах кошек и собак. Их методы хороши для изучения синапсов, но понять поведение кошек они не помогают.

— Вы, как я вижу, сторонник холизма.

— Я так и знал, что рано или поздно вы воспользуетесь этим термином как оскорблением.

— Отнюдь. Изучив, как вы справедливо заметили, части нервной системы по отдельности, мы теперь готовы лучше понять, как они взаимодействуют между собой. Мы отказываемся считать личность суммой данных. Ваше отношение напоминает человека, наблюдающего течение реки, но не интересующегося ни родниками, ее питающими, ни водоразделом, ни сезонными изменениями осадков, ни илом, который она несет.

— Я обратил внимание, что вы упустили живущую в реке рыбу. Или то, что вода в ней, возможно, пригодна для питья.

— Разве можно понять, почему в реке в этом году нет рыбы, просто наблюдая за рекой с берега?

— А разве подсчет количества литров потока в минуту дает представление о красоте реки?

Фримен вздохнул.

— Мы постоянно упираемся в одну и ту же стену, вы не находите? Я считаю ваши высказывания комплементарными относительно моих. Вы же мои с ходу отвергаете как несостоятельные. Тупик.

— Неправда. Или, вернее, правда только наполовину. Ваша проблема в том, что вы хотели бы классифицировать мое мнение как подраздел вашего, но из этого ничего не выходит, потому что целое не может быть частью самого себя.

Играть так играть

Гуляя по улицам Божьей Кары, Сэнди почувствовал себя человеком, выросшим в семье со строгими нравами, вдруг очутившимся на пляже нудистов, однако ощущение длилось недолго. Городок оказался на удивление приятным. Архитектура не отличалась стройностью, дома возводились кое-как, и все же в итоге сложилось определенное единство, которое сейчас выгодно оттеняли красные тона заката.

По тротуарам шла масса народу, при этом проезжая часть оставалась свободной. Транспорт помимо велосипедов и электробусов навстречу не попадался. Вдоль улиц росло много деревьев, кустов и цветущей зелени. Редкие прохожие относились к одежде без особой щепетильности. Почти все наряды были непритязательного синего, желтоватого или рыжего цвета, многие изрядно поношены. Зато местные жители часто улыбались и на каждом шагу здоровались даже с совершенными незнакомцами, кем были для них Сэнди и Кейт.

Показался стилизованный под греческую таверну ресторан со столиками на террасе под навесом из вьющихся растений, опутавших столбы и натянутую между ними проволоку. За тремя-четырьмя столиками шла игра в фехтование, игроков обступила толпа вездесущих зевак.

— А это мысль, — пробормотал Сэнди. — Если здесь играют на деньги, я бы мог заработать немного кредита.

— Ты хорошо играешь? Извини за дурацкий вопрос. Просто я слышала, что местным палец в рот не клади.

— Гляди-ка, вручную играют!

— Разве это влияет на качество игры?

Сэнди смерил спутницу долгим взглядом.

— Знаешь, по-моему, ты мне подходишь.

— А я уж засомневалась, — съязвила в ответ Кейт и скорчила такую же мину как во время их первой встречи — по-кроличьи наморщила нос и вздернула верхнюю губу, обнажив зубы. — Кстати, я поняла, что нравлюсь тебе, раньше, чем ты сам это понял. Такими вещами не разбрасываются. Пошли, добавим в список твоих профессий шулера-фехтовальщика.

Они нашли столик, из-за которого могли наблюдать за игрой, подкрепляясь пиццей и терпким местным вином. Их трапеза почти подошла к концу, когда ближайший игрок осознал, что позволил сопернику набрать желанные сто очков разницы с помощью длинного узкого треугольника, растянутого почти по всему игровому полю. Проклиная свою нерадивость, проигравший выскочил из-за стола и, кипя от негодования, убежал прочь.

Победитель в выцветшей розовой майке, лысый толстяк, бывший в прошлом блондином, жаловался всем, кто желал слушать:

— Надо уметь проигрывать достойно. А он чего? Нельзя же так.

Реплика была предназначена для ушей Кейт. Девушка улыбнулась и покачала головой.

— У меня еще час в запасе. Эй, не хотите сыграть? Я заметил, что вы наблюдали.

Тон и манеры толстяка невозможно было ни с чем спутать. Перед ними стоял профессиональный игрок, брат-близнец шахматного афериста, прикидывающийся неумехой и выжидающий, когда какой-нибудь олух поставит на кон свои денежки.

Ну что ж, если они сами напрашиваются…

— С удовольствием сыграю. Кстати, это — Кейт, а меня зовут… Сэнди.

— А меня — Хэнк. Присаживайся. Хочешь фору? Я, как ты, наверное, заметил, не новичок. — Толстяк плотоядно улыбнулся.

— Давай на равных. О форе поговорим, если появится нужда.

— Ладно-ладно! Не хочешь… э-э… поставить денежку на результат? — В глазах Хэнка мелькнуло алчное выражение.

— Денежку? Ну-у… Мы недавно в городе, так что могу предложить только расписки, если устроит. Лады. Сотня сойдет?

— Вполне. — Хэнк замурлыкал, потирая руки под столом. — Предлагаю сыграть одну-две партии в темпе блица.

Первую партию пришлось остановить почти сразу, что нередко случалось. Пытаясь по очереди строить треугольники, оба не смогли этого сделать и скорее по традиции, чем по правилам, договорились начать игру сначала. Вторая партия шла почти на равных, однако закончилась проигрышем Хэнка. Третья — еще ровнее, но Хэнк опять проиграл. По истечении часа у него появился удобный повод, чтобы с досадой ретироваться, обеднев на две сотни расписок. Появилось много новых зрителей и несколько новых игроков, теперь игра шла уже за десятком столов. Одни просто наблюдали, другие пробовали прощупать форму новенького игрока. Пухлая девица с грудным ребенком бросила вызов победителю и спалилась за двенадцать ходов. Два наблюдателя, худой чернокожий парень и такой же худой белый старик, громко присвистнули. Последний немедленно занял место девушки.

Почему этот вечер вызывает такое странное ощущение? А-а, вот почему. Обалдеть! Я больше не играю за Лазаря или Сэнди Локка, я играю за себя, и у меня получается лучше, чем я мог мечтать!

От понимания этой истины кружилась голова. Сэнди словно поднимался в уме по ступеням все выше и выше, пока не пришел в место, где его окружало чистое белое сияние, позволяющее читать замысел соперника. Вероятные треугольники возникали перед внутренним взором, будто их стороны светились, как неоновые трубки. Старик сдался на двадцать восьмом ходу, когда разница в счете превысила пятьдесят очков, поняв, что не сможет наверстать отставание. Его место занял худой чернокожий парень. Старик заметил:

— Моррис, похоже, мы наконец нашли для тебя подходящего соперника.

В голове Сэнди зазвенел сигнал тревоги, но он слишком увлекся, чтобы обратить на него внимание.

Новый соперник был хорош. Во время первого же подсчета он набрал двадцать очков и постарался удержать отрыв. Это удавалось сделать еще шесть ходов, что добавило ему самонадеянности. Однако на пятнадцатом ходу самоуверенность чернокожего парня как ветром сдуло. Когда на поле были открыты все прежде скрытые точки, Моррис не смог построить ни одного из задуманных треугольников. Ему пришлось в свою очередь открыть скрытые точки, и на следующем ходу он обнаружил, что отрезан от целого угла достоинством в девяносто очков. На лице парня появилось кислое выражение, он покосился на устройство подсчета очков, словно подозревая неисправность. После чего сосредоточился и попытался отыграться.

Отыграться не удалось. Партия подошла к неизбежному концу, и Моррис проиграл с разницей в четырнадцать очков. Юноша растолкал зевак — толпа достигла нескольких десятков человек — и убежал, в бессильной ярости молотя кулаком по ладони.

— Просто офигеть! — сказал старик. — Ничего себе! Послушай… э-э… Сэнди. Я оказался для тебя легкой добычей. Однако, веришь или нет, я секретарь Ассоциации фехтовальщиков этой зоны. Если ты умеешь пользоваться световым пером и экраном с такой же легкостью, как ручным полем, то… — Улыбаясь до ушей, старик сделал широкий жест. — Полагаю, что там, откуда ты приехал, у тебя есть солидный клубный рейтинг? Если решишь перебраться на жительство в Божью Кару, могу заранее предсказать, кто выиграет зимний чемпионат. Тебя с Моррисом никто не остановит.

— Вы хотите сказать, что это был Моррис Фейгин?

Стоящие вокруг зеваки оторопели: этот штырь хочет сказать, что не узнал самого Фейгина?

— Сэнди, — поспешно пробормотала Кейт, — поздно уже. Нам пора идти.

— Я… Да, ты права. Извините, друзья. Мы сегодня долго ехали и устали.

Сэнди поднялся, сгребая скопившиеся на углу стола бумажки непривычного вида. Он много лет не держал в руках такое количество общепринятых расписок, заменявших бумажные деньги. В церковном приходе Толедо их собирал и считал автомат. Для большинства людей расчеты наличными ограничивались небольшим количеством долларовых монет, которые можно было держать в кармане, практически не замечая их веса.

— Я польщен, — сказал он старику, — но прошу дать мне время подумать. Пока что мы здесь только проездом и не собирались оставаться насовсем.

Сэнди подхватил Кейт под руку и поспешно увлек ее прочь, мучительно сознавая, насколько неблагоприятное впечатление произвело его отступление. Он живо вообразил, как слухи о его подвигах передаются из уст в уста.

Снимая одежду в номере, он признался:

— Этот выход я запорол, верно?

Непривычно признаваться в промашке. Ощущение, как он и подозревал, хуже некуда. В то же время он помнил, какую характеристику выпускникам Парелома дала Кейт: все они уверены в собственной непогрешимости.

Такое отношение несвойственно людям. Оно свойственно роботам. Только автоматы с заранее вложенным в них видением мира идут и делают единственное, на что способны, даже если это ведет к ошибке.

— Боюсь, что так, — ответила Кейт будничным тоном без намека на осуждение. — Ты, конечно, не мог устоять. Однако попасть на глаза местному секретарю Ассоциации фехтовальщиков и победить действительного чемпиона западного побережья… Да, об этом, естественно, будут судачить. Извини. Я не сразу поняла, что ты не узнал Фейгина.

— Значит, ты знала, кто он такой? — Сэнди, снимая штаны, замер в глупой позе — одна нога еще в штанине, другая уже на свободе. — Почему тогда не предупредила?

— Сделай одолжение, прежде чем начинать со мной первую ссору, хотя бы познакомься со мной поближе. Тогда у тебя будет какое-никакое оправдание.

Сэнди был на грани гневной вспышки. После слов Кейт злость улеглась. Он закончил раздеваться, она тоже. Сэнди обнял девушку.

— Ты нравилась мне как личность, — сказал он и запечатлел торжественный поцелуй на ее лбу. — Полагаю, твои женские качества мне тоже понравятся.

— Я тоже на это надеюсь, — не менее торжественно ответила Кейт. — Нам, возможно, придется вместе побывать во многих местах.

Сэнди отодвинулся, держа руки на плечах Кейт.

— Куда теперь? Что будем делать?

Спрашивать совета он так же не привык, как и признавать ошибки. Это выбивало из колеи. Что ж, чтобы не пойти ко дну, придется заводить новые привычки.

Кейт покачала головой.

— Об этом мы подумаем утром. Отсюда придется уезжать, тут и гадать нечего. Хотя город почти подходящий… Нет, слишком много событий за один день. Давай сделаем перезагрузку, выспимся, а потом уж подумаем, как быть дальше.

В неожиданно диком порыве, словно подсмотренном у Багиры, Кейт обхватила Сэнди руками и раздвинула его губы острым языком — таким же острым, как ее взгляд.

Нагадали, нагадили

В двадцатом веке не требовалось быть моралистом-предсказателем, чтобы предвидеть: успех порождает успех, а в странах, которым удалось первыми объединить огромные материальные ресурсы с передовым ноу-хау, социальные перемены ускорятся и упрутся в пределы человеческого терпения быстрее, чем у других. К 2010 году в наиболее богатых странах классическая категория душевнобольных состояла из мальчишек и девчонок на рубеже совершеннолетия, приезжающих из колледжа домой на первые каникулы и видящих, что «дом» невозможно узнать — либо потому, что родители вступили в новый тип отношений, сменили город и работу, либо просто потому, что они в который раз поменяли обстановку и отделку, сами того не понимая, что впустили на порог так называемый «синдром последней капли».

Одинаково нетрудно было предсказать, что при всем богатстве природных ресурсов те страны, где промышленная революция запоздала, соответственно будут меняться не так быстро. В итоге богатые богатели, а бедные становились многодетными. Но не беда — большинство детей все равно умирали от голода еще в младенчестве.

Чего хорошо информированные люди, очевидно, предпочитали не замечать, так это феномена, названного Ангусом Портером «положением между молотом и клином». Оно сохранялось много лет после того, как даже в бедных странах перестали колоть дрова с помощью молота и заостренной железяки. Циркулярная пила с педальным приводом экономит много труда. Кроме того, распил можно делать аккуратно и в заранее намеченном месте.

Безудержный бой молота по клину расколол общество. Одни делали все возможное, чтобы двигаться в обратном направлении. Гораздо больше людей дрейфовали вбок. Третья группа уперлась и не сходила с места. В обществе возникли трещины, которые никто не мог предвидеть.

И только одна единственная вещь предохраняла видимость национального единства. Паутина сети данных оказалась на удивление прочной.

К несчастью, ее укрепление происходило стихийно.

Людям было приятно сознавать, что определенные предметы находятся прямо под рукой — в США, Советском Союзе, Швеции или Новой Зеландии — и ими можно бахвалиться: «Это самый большой/длинный/быстрый фуфлотон в мире!» Через день, однако, все могло измениться. Как ни парадоксально, еще большую эмоциональную пищу люди получали, потому что могли заявить: «Да это же самое примитивное кракозябло, которое еще используется в промышленно развитых странах».

Возможность сохранить контакт с более спокойным, надежным прошлым так приятна.

Трещины ширились. С общенационального уровня они протянулись до провинциального, с провинциального — до муниципального и там пересеклись с трещинами, растущими в обратном направлении, берущими начало в личной семейной жизни.

— Мы вкалывали до кровавого пота, чтобы сукин сын окончил колледж! Он должен возвращать нам должок, а не греть задницу в Нью-Мексико!

(Вместо Нью-Мексико можете подставить Варну на Черном море или острова Цзинмэнь и Мацзу, на которых тысячи молодых китайцев убивали время, практикуясь в каллиграфии, играя в фантан и куря опиум, либо одно из пяти десятков других мест, куда la dolce-far-niente vita[6] выбросила свой улов, прочесав тралом страну, этническую группу или — как в случае с Индией — субконтинент. В Шри-Ланке какого-либо правительства не существовало уже целое поколение.)

Среди прочего к созданию центров гениальности вроде Парелома, получающих столько же средств, сколько прежде тратилось на вооружения, подталкивало ощущение, что таланты, которые могли пригодиться в деле, бессмысленно вылетают в трубу. Те, кто были взращены в традиционном образе мыслей, требующем направлять и использовать любые ресурсы на еще большее ускорение роста, не могли с этим смириться.

Эти тайные центры подобно скрытым точкам в фехтовании временами порождали катастрофы.

Спасение от обнюхивания

Несмотря на то что Ина Грирсон провела в компании человека из Парелома два дня, ее по-прежнему поражало, насколько он напоминал Барона Субботу — очень черная кожа, большая худоба, череп словно обтянут пергаментом. Такое чувство, что в кабинет вот-вот ворвется чернокожее племя и устроит разгром. Часть времени визитер, разумеется, уделил Долорес ван Брайт, однако Ина не стала отпираться, что пыталась помочь Сэнди Локку и предупредила его о присутствии на собеседовании еще одного члена комиссии. После такого поступка даже солидное положение в «ЗК» не могло спасти ее от неприятностей.

Тем не менее Ину человек из Парелома допрашивал больше других сотрудников. Сэнди Локка приняли на работу с ее подачи, все остальное вытекало из этого факта.

Ей страшно надоело повторять чернокожему худому мужчине (его звали Пол Т. Фримен, хотя он мог пользоваться псевдонимом): «Естественно, я сплю с незнакомцами! Если бы я ложилась в постель только с теми, кого уже хорошо знаю, у меня никогда в жизни не было бы секса! Ведь все мужчины на поверку оказываются скотами».

На второй день в конце допроса всплыло имя Кейт. Ина заявила, что не знала об отъезде дочери из города. Человеку с голым черепом пришлось принять ее слова на веру, у нее действительно не было возможности сходить домой и проверить хранилище почты. Кроме того, девушки из нижней квартиры, присматривавшие за Багирой, твердо стояли на своем, что Кейт ни словом не обмолвилась о предстоящей поездке.

И все-таки она уехала. На запад, причем не одна. Скорее всего с каким-нибудь студентом — многие из ее однокурсников были родом из Калифорнии. Кроме того, Кейт не скрывала от подруг с нижнего этажа своего мнения о Сэнди Локке, называла его фальшивкой, пустышкой и прочими обидными словами. Мать подтвердила, что дочь не раз повторяла то же самое как прилюдно, так и наедине с ней.

След Хафлингера не удалось взять, как и найти какие-либо намеки на то, где он мог скрываться. Недавних следов пользования кодом Кейт тоже не обнаружили, а значит, девушка отправилась в одну из зон платных лишенцев. Фримен всегда действовал основательно и раскрутил маховик поиска на всю катушку. Наградой стала информация из ФБР о том, что в Божьей Каре со счета Кейт Лиллеберг была списана плата за постой двух человек.

Очень интересно. Очень-очень интересно.

Дежурное блюдо

Сэнди проснулся по сигналу будильника и тут же вспомнил вчерашний ляп и повадки людей в зонах платных лишенцев во всех подробностях, которые предпочел бы забыть. Федеральные гранты позволяли большинству не работать полный рабочий день. Скудные пособия жители пополняли предоставлением услуг разного рода. Сэнди вспомнил рестораны с живыми поварами, официантами и официантками и кустарей-ремесленников. Однако туристов в такие городки приезжало все меньше, словно людям не хотелось, чтобы им напоминали о том, что самая богатая в мировой истории страна так и не смогла преодолеть последствия обыкновенного землетрясения. Свободное время горожане заполняли сплетнями. А что может быть интереснее приезда неизвестно откуда какого-то штыря и его победы над местным чемпионом по фехтованию?

— Рано или поздно тебе придется примириться с одним безусловным фактом о себе, — сказала Кейт, не оборачиваясь. Сидя перед единственным освещенным зеркалом номера, она расчесывала волосы.

Слушая, Сэнди шевелил пальцами. Цвет волос Кейт, возможно, ничем особенным не отличался, но на ощупь они были превосходны. Пальцы помнили прикосновение к ним независимо от разума.

— То есть?

— Ты уникальный человек. Иначе с какой стати тебя забрали бы в Парелом? Куда бы ты ни пошел, везде будешь привлекать к себе внимание.

— Но мне нельзя!

— Ничего не поделаешь. — Кейт отложила в сторону щетку для волос и развернула кресло. Сэнди хмуро сидел на краю постели.

— Сам посуди, — продолжала она, — не будь ты уникален даже в облике Сэнди Локка, разве «ЗК» предложила бы тебе постоянную работу? Я тоже сразу заметила твою уникальность.

— Твоя проницательность тебя до добра не доведет.

— Ты хотел сказать: тебя не доведет?

— Пожалуй. — Он наконец поднялся, прислушиваясь, не хрустят ли суставы. Подобное отчаяние похоже на старость: вольные времена и удовольствие от жизни все еще отчетливы в памяти, но в настоящем ты пленник организма, не позволяющего ничего кроме медленных осторожных движений да предписанной врачами диеты.

— Я не хочу идти по жизни в кандалах, — выпалил он.

— В тебе говорит Парелом!

— Что?

— В кандалах? В кандалах? Никогда не слышала большей ерунды. Где это видано, чтобы человек с поразительным, уникальным даром настолько позволил промыть себе мозги, что начал считать себя ущербным?

— Видано. И не раз, — немедленно отозвался Сэнди. — Как насчет призывников, готовых скорее пойти на членовредительство, чем подчиняться приказу государства ехать на войну и убивать людей, которых они раньше в глаза не видели? Пусть их дар заключается всего лишь в молодости и хорошем здоровье, но он настоящий.

— Это как раз не промывание мозгов. Это чистой воды принуждение. В образе сержанта с пистолетом на боку…

— Какая разница! Просто в Пареломе этот подход гораздо тоньше!

Наступило непродолжительное наэлектризованное молчание. Наконец Кейт вздохнула.

— Я сдаюсь. Я не имею права спорить с тобой о Пареломе — ты там был, а я нет. К тому же нам пока рано ссориться. Прими душ, побрейся, найдем что-нибудь на завтрак и обсудим, куда ехать.

Узнаете себя?

Вам было трудно заснуть вчера вечером?

Несмотря на то, что вы устали, не делая ничего утомительного?

Вы услышали свое сердце? Оно сбилось с привычного ритма?

Вас мучает расстройство пищеварения? Вам кажется, что пищевод завязали узлом в грудной клетке?

Вы уже злитесь, потому что наше объявление затронуло больной нерв?

Тогда не ждите, пока вы кого-нибудь убьете или сойдете с ума. Приезжайте в Тихую Заводь!

Защит(ан)ный удар

— Я начинаю выводить вас из равновесия, — проскрипел голос из пересохшей глотки.

По обыкновению положив локти на подлокотники кресла, Фримен домиком соединил кончики пальцев.

— Разве?

— Во-первых, вы стали говорить со мной в реальном времени по три часа в день.

— Вам бы следовало поблагодарить меня за мелкие уступки. Показатели говорят, что вас опасно держать в регрессивном режиме все время.

— Это правда только наполовину. Во-вторых, вы решили не использовать дорогое тривизионное оборудование, которое вы только что установили. Вы поняли, что я прекрасно реагирую на раздражители высшего порядка. А вместо этого прощупываете мой низший порог. Вы не хотите, чтобы я начал действовать с максимальной эффективностью. Вам кажется, что даже в состоянии жука, приколотого булавкой к доске, я все еще опасен.

— Я не считаю других опасными. Я всего лишь думаю, что люди временами способны совершать опасные промахи.

— А себя вы включаете в их число?

— Я внимательно слежу, чтобы не допускать промахов.

— Подобная сверхбдительность сама по себе ненормальное поведение.

— Вам ли такое говорить? Пока вы сохраняли полную бдительность, мы не могли вас поймать. С точки зрения ваших намерений такое поведение совершенно нормально и функционально. Однако в конченом счете… оно привело вас сюда.

— Да, привело. Потому что я извлек урок, который вам недоступен.

— Вот только толку от него немного. — Фримен отклонился назад. — Кстати, вчера вечером я обдумывал новый подход, новые доводы, способные взломать ваше упрямство. Сейчас объясню. Вы говорите о нас в Пареломе как о людях, предпринимающих грубую деспотичную попытку привлечь лучшие умы нынешнего поколения на службу государству. Это совершенно не так. Мы не более чем верхушка множества культурных подгрупп, стихийно сложившихся во второй половине прошлого века. Среди нас мало людей, способных справиться со сложностью и ослепительным разнообразием жизни в двадцать первом веке. Мы предпочитаем отождествлять себя с небольшими, легко различимыми фракциями внутри всеобщей культуры. Однако точно так же, как некоторые люди способны справляться лишь с ограниченным кругом раздражителей и предпочитают уезжать в горные коммуны, зоны платных лишенцев или эмигрировать в недоразвитые страны, есть и те, кто не просто хорошо справляются, но, чтобы войти в оптимальный режим функционирования, нуждаются в намного более мощных стимулах. Сегодня наш выбор образа жизни намного шире, чем в прежние времена. Именно из-за этой широты выбора вопрос государственного управления бесконечно усложнился. Кто способен управлять таким многогранным обществом? Не следует ли отдать бразды правления тем, кто блестяще разруливает сложные ситуации? Или вы хотите, чтобы люди, показавшие неспособность организовать собственную жизнь, управляли жизнью своих сограждан?

— Типично элитарный подход. Я ожидал от вас большего.

— Элитарный? Глупости. Это я ожидал от вас большего. Замените «элитарный» на «эстетичный». Наша цель — олигархия, всецело преданная поиску артистического совершенства в области государственного управления на основе личного выбора. Такая система была бы вовсе не плоха, вы не находите?

— Для тех, кто принадлежит к верхушке, — да. Попробуйте поставить себя на место человека из низших слоев, кому приходится подчиняться, а не командовать.

— О да. Именно ради этого я работаю в Пареломе. Я надеюсь, что еще при моей жизни появятся люди, настолько умело управляющие современным обществом, что я смогу с чистой совестью не мешаться у них под ногами. Образно говоря, я желаю доработать до того, чтобы потерять работу.

— Вы готовы предать себя в руки детей-инвалидов?

Фримен вздохнул.

— Не дают покоя созданные в лаборатории дети?.. Поверьте, последняя группа, целых шестеро, не имеют физических изъянов и самостоятельно бегают, прыгают, одеваются и принимают пищу. Если бы вам довелось с ними столкнуться, вы бы не отличили их от обычных детей.

— Мой разум лишь фиксирует, что они похожи на обычных детей, но никогда ими не станут.

— У вас есть реальный талант выворачивать сказанное наизнанку. Что бы я ни говорил.

— Просто я умею смотреть на вещи в другом свете. Давайте проделаем это с тем, что вы только что сказали. Вы и прочие, кого вы имели в виду, признаете свое несовершенство. И поэтому ищете для себя преемников, которые бы вас превосходили. Хорошо. Приведите доказательства, что они не окажутся увеличенной проекцией ваших несовершенных, как вы сами признаете, упований.

— Доказательств пока нет. Судить можно будет только по конечным результатам.

— И много ли результатов вы получили на сегодняшний день? Ведь вы потратили на свой замысел прорву денег и усилий.

— Результаты есть. Парочка произведет впечатление даже на скептиков.

— Дети, смахивающие на нормальных детей?

— Нет-нет. У нас есть здоровые взрослые люди вроде вас, способные делать то, чего до них никому не удавалось, например, вводить в сеть с обычного вифона совершенно новую идентичность. Не забывайте, что прежде, чем изобретать новых гениев, мы решили разобраться с существующими, недооцененными. Шансы были на нашей стороне. У нас имелась база данных о людях, мгновенно производящих расчеты в уме, музыкантах, часами импровизирующих без единой фальшивой ноты, мнемониках, наизусть запоминающих книги целиком после одного прочтения. О, примеры выдающихся способностей можно найти в любой сфере человеческой деятельности от стратегического планирования до резьбы по кости. Взяв этих людей за основу, мы пытаемся создать условия, в которых могли бы расцвести современные гении.

Фримен сел поудобнее, он с каждой минутой говорил все увереннее.

— Самой распространенной нынешней формой умственного расстройства является личностный шок. У нас есть эффективный метод его лечения без использования аппаратуры и лекарств. Мы позволяем пострадавшему от шока заниматься тем, для чего раньше ему не хватало смелости или возможности. Вы отрицаете такую необходимость?

— Нет, разумеется. Этот континент от берега до берега набит людьми, вынужденными изучать менеджмент вместо настенной живописи, игры на скрипке или огородничества и получающими свой шанс с опозданием на двадцать лет, когда поезд уже ушел.

— Они еще могут вернуться к устойчивой идентичности, — пробормотал Фримен.

— Только редкие счастливчики. Однако допустим, что это так.

— Тогда что вы скажете? Не встреть вы Миранду, не узнай, что наши предположения о генетической составляющей личности проверяются посредством опытов, вы бы сбежали из Парелома?

— Мне кажется, рано или поздно я бы ушел. Меня бы оттолкнуло само мировоззрение, позволяющее использовать детей-уродов в качестве материала для экспериментов.

— Вы изворачиваетесь, как уж на сковородке. Вы же сами не раз говорили или намекали, что в Пареломе людей приучают не бунтовать. Как вы можете одновременно утверждать, что наша деятельность побуждала вас к бунту?

Фримен улыбнулся своей мертвой улыбкой и встал, разминая затекшие члены.

— Наши методы проходят испытания в единственно возможной лаборатории — в обществе как таковом. И пока что они демонстрируют отличные результаты. Вместо того чтобы сходу отвергать их, вам бы следовало подумать о том, насколько хуже альтернатива. Кто-кто, а вы после пережитого прошлым летом должны бы со мной согласиться. Утром мы вернемся к соответствующим воспоминаниям. Посмотрим, не помогут ли они привести ваши мысли в порядок.

Висящий на краю обрыва

У Кейт и Сэнди был единственный выход — держаться внутри зон платных лишенцев. Чтобы освежить память, они купили путеводитель четырехлетней давности с подробным описанием всех поселков жертв землетрясения. Четыре-шесть страниц текста и столько же цветных иллюстраций. Обрыв заслужил всего полстраницы снисходительных отзывов. Судя по вложенной раскладной карте, через город проходила всего одна дорога, ведущая из Кемадуры на юге в Покачто, расположенный в тридцати милях на северо-востоке. Имелась также ветка рельсового автобуса с электроприводом, курсировавшего, как утверждал путеводитель, без конкретного графика. Города оценивались по уровню современных удобств, Обрыв находился в самом конце списка. Среди вещей, не вызывающих у жителей Обрыва одобрения, числились сеть данных, вифоны, нерельсовый наземный транспорт, летающие аппараты тяжелее воздуха (гелий и наполненные горячим воздухом дирижабли, однако, принимались), современные методы купли-продажи и федеральное правительство. На мысль о последнем наводило согласие платить раз в год налог по единой ставке вместо гибкого подоходного налога несмотря на то, что сумма казалась запредельно высокой, в то время как никакой промышленности кроме кустарного производства (при полном отсутствии оптовой торговли) в городе не существовало.

— Смахивает на село амишей, — нахмурилась Кейт, прочитав короткое описание.

— Нет. Амиши не строят церквей и культовых сооружений. — Сэнди устремил взгляд в пространство, взвешивая в голове слышанные много лет назад факты. — Работая дизайнером утопических коммун, я брал на вооружение кое-какие характерные черты зон платных лишенцев. От меня требовалось отредактировать догматичную религию так, чтобы она не плодила в коммуне нетерпимость. Я проверил несколько таких городков и хорошо помню, что не стал останавливаться на Обрыве, потому что у меня не было времени разыскивать подробности. В хранилище данных не нашлось практически ничего, кроме географических координат. Ах да, еще у них действует лимит на численность населения в три тысячи человек.

— Это как? Официально? По закону?

Сэнди утвердительно кивнул.

— И кто его ввел, сами жители или правительство штата?

— Жители.

— Принудительный контроль рождаемости?

— Понятия не имею. Я же говорил, что почти ничего не выудил из банков данных и решил не тратить время на поиски.

— Они что, вывозят лишних жителей за околицу на рельсовом автобусе?

Сэнди улыбнулся краем рта.

— Нет, это я как раз запомнил. Коммуна открыта для всех и управляется чем-то вроде городского вече. Туда реально можно приехать, чтобы осмотреться, и даже остаться на неограниченный срок. Просто они не любят огласки и соответственно чужаков извне, разнюхивающих, как они живут.

— Значит, нам туда и надо, — решительно заявила Кейт, закрывая путеводитель.

— Я бы сделал наоборот. Застрять в какой-то дыре… Но сначала скажи, почему ты так думаешь.

— Как раз потому, что в банках данных мало информации. Невозможно поверить, чтобы правительство не пыталось, причем очень настойчиво, привязать Обрыв к сети, как они сделали это с Покачто и Божьей Карой. Если местные настолько упертые, что выдержали такой нажим, то смогут войти в твое положение не хуже меня самой.

Сэнди в ужасе выпалил:

— Ты что, хочешь, чтобы я явился туда и во всем признался?

— Ты когда-нибудь прекратишь? — Кейт топнула ногой, сверкая глазами. — Сделай одолжение — избавься от своей мегаломании! Кончай мыслить категориями «Сэнди Локк против всего мира» и прими к сведению, что не ты один недоволен положением вещей и желаешь его исправить. — Девушка нацелила на него твердый, острый взгляд. — Я начинаю думать, что ты отказывался от поиска помощи из страха, что тебе самому придется помогать другим. Ведь ты всегда желаешь распоряжаться сам, не так ли? Особенно самим собой!

Сэнди сделал глубокий вдох и медленно-медленно выпустил воздух вместе с зарождающимся раздражением. Выдержав паузу, он произнес:

— Я знал, что в обертке «гениальности» в Пареломе мне хотят всучить гнилой товар. Подмена была настолько фальшива, что мне трудно сходу распознать настоящего гения. Кейт, настоящий гений — это ты. Первый в моей жизни.

— Не надо меня хвалить. Как только я начну считать себя гениальной, немедленно облажаюсь.

Каменный мешок

Когда худой чернокожий мужчина из Парелома наконец отпустил Ину Грирсон домой, ее шатало от усталости. Но прежде чем лечь спать, Ине не терпелось узнать единственную вещь, которую Фримен так и не объяснил: почему для них свет клином сошелся на Сэнди Локке?

Ина не входила в число самых ушлых экспертов по рысканию в сети, и все же должность начальницы отдела кадров временного персонала давала доступ к личным делам сотрудников «ЗК». Дрожащими пальцами она ввела код с маркером 4GH.

Пустой экран.

Она перепробовала все способы получения доступа к данным, в том числе находящиеся на волоске от запретных — компания не столько нарушала, сколько ловко обходила правила, установленные Бюро обработки данных, на что те обычно закрывали глаза.

Все усилия давали тот же результат — пустой экран.

Сначала Ина покусывала ногти, потом начала их грызть и, наконец, засунула пальцы в рот, чтобы не взвыть от смеси ужаса и изнеможения.

Если все ее потуги ни к чему не привели, то вывод мог быть только один. Сеть данных сообщала, что Сэнди Локк стерт и его больше нет среди людей.

Ина Грирсон плакала, пока не заснула, чего не случалось с ней с семнадцатилетнего возраста, когда ее впервые обманул мужчина.

Жилетка, в которую плачется весь мир

Решили ехать в Обрыв; правда, никаких обрывов там не было. Город был разбит на плоской равнине, тянущейся на много миль в любой конец, на мягкой, но устойчивой заиленной почве, оставшейся от давно пересохшей, за исключением нескольких ручьев, реки. Хотя с трех сторон от города маячили холмы с пологими склонами, разбудить их от многовековой дремоты могло лишь землетрясение такой силы, что оторвало бы от материка всю Калифорнию.

Пара отправилась в Обрыв со станции в Эфемерии на курсирующем без расписания электрическом рельсовом автобусе. Немудрено, что этот вид транспорта не придерживался четкого графика. Как сообщил водитель, дородный улыбчивый мужчина в шортах, черных очках и сандалиях, местные правила требовали на всех перекрестках уступать дорогу пешеходам, велосипедистам и конникам, а также домашнему скоту и сельскохозяйственной технике. Кроме того, делая кольцо вокруг Обрыва, автобус впускал и выпускал пассажиров в любом месте. Пользуясь возможностью, местные жители садились и слезали каждую пару сотен метров. Все они разглядывали незнакомцев с бесцеремонным любопытством.

Сэнди и Кейт становилось не по себе от этих взглядов. Оба не учли одну особенность путешествия по зонам платных лишенцев — свою привычку ко всякого рода удобствам, позволявшую ездить и вести штепсельный образ жизни практически без багажа. Любой современный отель имел наготове ультразвуковые очистители, способные за пять минут удалить пыль и грязь с самых больших предметов одежды, а когда она от периодической жесткой чистки начинала ветшать, эстафету принимали другие машины, начисляющие кредит за вторсырье, растаскивающие ткань на отдельные волокна, сохраняющие их для дальнейшего использования и выдающие новый предмет одежды такого же размера, но другого цвета или фасона, снимая средства со счета клиента за дополнительные материалы и работу. Ничего подобного в Божьей Каре не существовало.

Кейт захватила из дома туалетные принадлежности, в том числе старомодный бритвенный прибор со сменными головками, забытый одним из бывших бойфрендов, однако оба не подумали захватить смену одежды. Как следствие, они теперь выглядели и чувствовали себя грязными. Из-за этого чужие взгляды заставляли их нервно ерзать на месте.

Могло быть и хуже. В других местах при виде странников, похоже, спавших в своей одежде и не имеющих при себе почти никакого багажа, люди посчитали бы своим долгом начать недружелюбные расспросы. Да, размеры стандартного багажа уменьшились, и набор того, что пассажиры считали первой необходимостью, давным-давно сократился и умещался для лиц обоего пола, следующих куда-либо помимо привычных пунктов назначения, в одной объемистой сумке. Но у них и того не было.

Тем не менее до самого окончания поездки ни один человек, включая водителя, не сказал паре ни одного слова кроме приветствия.

Немного придя в себя, Кейт и Сэнди начали обращать внимание на поражающие воображение окрестности. Плодородная аллювиальная почва использовалась по-умному, вода поступала по ирригационным каналам, куда ее подавали насосы, работающие от ветряков. На солнце сверкали сады, кукурузные поля и огородные участки по полгектара с листовыми овощами и корнеплодами. Такие наделы были видны повсюду. Удивительнее всего были дома — почти полностью скрытые от взглядов посторонних. Подобно прячущимся в траве куропаткам, некоторые из них вообще невозможно было заметить, пока не менялся угол зрения, обнажая слишком прямые, чтобы быть природными, очертания или сверкнувшее на солнце черное стекло солнечного коллектора. Какой разительный контраст с типичной современной фермой-фабрикой, состоящей из кое-как натыканных стандартных ангаров и силосных башен, изготовленных заводским способом из бетона и алюминия.

Сэнди прошептал:

— Хотел бы я знать, кто проектировал эти фермы. Они не похожи на развалюхи, склепанные беженцами на скорую руку. Такого рода ландшафтный дизайн не каждый миллионер может себе позволить. Ты что-нибудь подобное раньше видела?

Кейт покачала головой.

— Такого не было даже в Покачто при всей его прелести. Видимо, то, что наспех сколотили беженцы, долго не простояло. Когда их первые постройки развалились, вторую попытку они, очевидно, сделали по уму.

— По уму не то слово. Бесподобно. Не могу поверить, что весь город следует одному эталону. Кстати, мы уже въехали в него?

Кейт вытянула шею из-за плеча водителя. Заметив это, сидевшая напротив женщина средних лет в синем костюме спросила:

— Вы прежде не бывали в Обрыве?

— А? Что? Нет, не бывали.

— То-то я вас не узнала. Насовсем или проездом?

— А разве здесь можно остаться? Я слышала, что у вас ограничивают число жителей.

— Да, есть такое дело. Однако на данный момент недобор составляет двести человек. И вопреки слухам, — женщина сопроводила слова широкой улыбкой, — мы любим, когда приезжают новенькие. Ну, если они ведут себя спокойно. Кстати, меня зовут Полли.

— А меня — Кейт. Это…

Сэнди быстро вставил:

— Александр, или Сэнди! Я тут удивлялся: кто спроектировал эти фермы? Никогда не видел, чтобы здания так прекрасно вписывались в ландшафт.

— Ах! Я как раз хотела предложить вам встретиться с человеком, который у нас занимается стройкой. С Тедом Горовицем. Он же здешний шериф. Сойдите на Пути Свободного Пробега, оттуда — на юг до Среднеквадратической площади и там спросите Теда. Если не застанете его на месте, поговорите с мэром Сузи Деллинджер. Запомнили? Отлично. Приятно было познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся. Моя остановка.

Полли направилась к выходу.

— Путь Свободного Пробега, Среднеквадратическая площадь? Это что, какой-нибудь прикол? — непроизвольно вырвалось у Кейт.

В вагоне на этот момент сидели четыре пассажира. Все они захихикали. Водитель, не оборачиваясь, сказал:

— Точно. Здесь приколы на каждом шагу. А вы не знали?

— Больно уж хитроумные у вас приколы.

— Пожалуй. Они увековечили зарождение Обрыва. Тем, кто после землетрясения двинул на юг и обосновался здесь, повезло больше всех. Вы что-нибудь слышали о колледже Класа?

Кейт опередила Сэнди, готового ответить отрицательно.

— Вы хотите сказать, что здесь внедрили рекомендации из работы «Место катастрофы — США»?

Кейт в возбуждении привстала с сиденья, с жадностью вглядываясь в открывающийся за изгибом дороги город. Уже с первого взгляда было заметно, что он следовал эталону, заданному окрестными фермами. В любом случае здесь отсутствовал вялый беспорядок, характерный для окраин многих современных населенных пунктов, зато ощущалось четкое разграничение: тут сельские районы, а тут городские. Нет, даже не резкий переход, а…

Вспомнилось нужное словечко: «наплыв».

Сэнди сидел с растерянным видом. Кейт горячим шепотом спросила:

— Сэнди, ты, конечно, слышал о Класе? Нет? Ох, какой ужас!

Она откинулась на спинку и скороговоркой прочитала краткую лекцию.

— Колледж Класа был основан в 1981 году, чтобы возродить средневековую идею сообщества ученых, обладающих широкими знаниями независимо от произвольных разграничений между дисциплинами. Колледж долго не протянул и приказал долго жить всего через несколько лет. Однако его участники оставили после себя важное наследие. После землетрясения в Заливе они всей компанией отправились оказывать гуманитарную помощь. Кому-то из них пришла в голову мысль изучить общественные силы, действующие в посткатастрофический период, чтобы в случае повторения бедствия избежать худших последствий. В итоге появилась серия монографий под общим заголовком «Место катастрофы — США». Я удивлена, что ты о ней никогда не слышал.

Кейт повернулась к водителю.

— И почти никто не слышал! Я сотни раз ее упоминала и всегда натыкалась на непонимающий взгляд. Между тем эта работа не просто важна, она единственная в своем роде.

Водитель сухо заметил:

— В Обрыве вы о ней точно не упоминали. У нас ее изучают в школе. Попросите библиотекаря Брэда Комптона показать вам первое издание.

Он нажал на тормоз.

— Подъезжаем к Пути Свободного Пробега!

Путь Свободного Пробега действительно оказался дорогой, петляющей между кустами, деревьями и… домами? И не только. Да, у построек имелись крыши (правда, ни одной четырехугольной), стены (едва заметные под зарослями вьющихся растений) и несомненно двери, ни одну из которых с места остановки нельзя было увидеть. Рельсовый автобус, несмотря на неспешную скорость, быстро скрылся в туннеле из зелени.

— Дома такие же, как фермы, — восхищенно прошептала Кейт.

— Нет, — щелкнул пальцами Сэнди. — Между ними есть разница, и я понял, в чем она состоит. Фермы вписаны в ландшафт. Дома сами его образуют.

— Верно, — согласилась Кейт. Ее голос окрасился благоговением. — У меня дурацкое чувство: я готова сходу поверить, что архитектор, способный на такое…

Фраза повисла в воздухе.

— Архитектор, способный на такое, мог бы спроектировать целую планету, — закончил Сэнди и, взяв девушку за руку, повел за собой.

Несмотря на извилистость, дорога была достаточно ровной для велосипедов и ручных тележек. Она была вымощена плоскими камнями, не нарушающими естественный рельеф.

Пара прошла мимо облитой золотом заходящего солнца зеленой лужайки. Кейт указала на нее.

— Вместо палисадника — прогалина.

— Точно! — Сэнди приложил руку ко лбу, словно стараясь унять головокружение. Кейт встревоженно схватила его за плечо.

— Сэнди, что-нибудь случилось?

— Нет. Да. Нет. Не знаю. Но я в порядке. — Опустив руку, он посмотрел по сторонам. — До меня вдруг дошло. Это город… да! Но ты не чувствуешь, что ты в городе. Я просто знаю… — Сэнди сглотнул слюну. — Глядя из вагона, ты бы могла спутать его с каким-нибудь другим местом?

— Никогда в жизни! Гм-м. — Глаза Кейт восхищенно округлились. — Чертовски ловкий фокус, а?

— Не пойми я, что это сделано в лечебных целях, мог бы разозлиться. Люди не любят, когда их водят за нос.

— В лечебных? — нахмурилась Кейт. — Я не совсем поняла.

— Здесь сломаны декорации. Мы постоянно используем декорации вместо того, чтобы видеть сущность, пробовать ее на ощупь, на вкус. У нас есть декорации под названием «город», «мегаполис», «поселок», и мы часто забываем о реальности, на которой они были изначально основаны. Мы постоянно слишком торопимся. Если это характерный эффект Обрыва, неудивительно, что ему в путеводителе уделено так мало внимания. Заставь туристов слишком долго всматриваться, и это быстро им надоест. Я очень хочу встретиться с этим штырем Горовицем. Помимо строителя и шерифа он еще и…

— Кто?

— Кто-то еще. Пожалуй, для этого амплуа пока не придумали названия.

Если Путь был похож на дорогу, то Среднеквадратическая площадь оказалась не квадратом, а неправильным циклическим прямоугольником. Тем не менее она сохраняла все приметы общественной городской зоны. Когда Кейт и Сэнди пересекли ее пешком, выяснилось, что площадь была намного больше, чем казалось на первый взгляд. Временно пустующую часть украшали вазоны с цветами, другую превратили в парк — миниатюрный, на английский манер. Один край площади элегантными закругленными уступами спускался к водоему — скорее озеру, чем пруду, расположенному на три-четыре метра ниже общего уровня местности. Здесь они увидели людей — греющихся на солнышке стариков на скамейках, две пары фехтовальщиков с неизменной кучкой зевак, а у самой реки под надзором группы тинейджеров — голую ребятню, весело плескавшуюся в воде с легким мячом в два раза больше их головы.

Площадь окружали здания разной высоты, связанные между собой покатыми крышами и пронизанные переулками, без которых они соединились бы в одну сплошную террасу. Через каждый переулок на уровне второго этажа был перекинут мостик. Каждый мостик украшала изящная каменная или деревянная резьба.

— Господи, — едва слышно произнесла Кейт, — просто невероятно. Нет, это не город. Это — одна сплошная вилла.

— Тем не менее на ней лежит печать большого города — брюссельской Гран-Плас, мадридской Пласа-Майор, старого Лондонского моста. Просто фантастика! Посмотри, дома экологические, видишь? Все до единого! Не удивлюсь, если они обогреваются от грунтового теплообменника!

Кейт слегка побледнела.

— Ты прав. Я даже не заметила. Привыкла считать экологическими те дома, что штампуют на заводе, как пчелиные соты. В окрестностях КС тоже есть экокоммуны, да только по внешнему виду они больше похожи на муравейник.

— Надо срочно найти шерифа. Количество вопросов, требующих ответа, бьет через край. Извините! — Сэнди подошел к группе зрителей, окружившей игроков. — Где я могу найти Теда Горовица?

— Вон в том переулке, — показал один из наблюдающих за игрой. — Первая дверь с правой стороны. Если его там нет, загляните в кабинет мэра. Кажется, у него с Сузи сегодня были какие-то дела.

И опять их провожало множество любопытных взглядов, как если бы посторонние редко показывались в Обрыве. Почему сюда не приезжают тысячи, миллионы туристов? Почему этот городок не знаменит на весь мир?

— Хотя, если бы стал знаменит…

— Ты что-то сказал?

— Да так. Вот, кажется, нужная дверь. Мистер Горовиц?

— Входите!

Они вошли в комнату необычного вида, метров десять длиной. Вопреки стандартной мебели — креслам, столу и полкам с книгами и кассетами, — папоротники и скрытый за водопадом и блестящими от влаги листьями грот скорее делали комнату похожей на лесную прогалину, чем на чей-то кабинет. На мягких, как мох, покрытых искусственным пухом поверхностях мерцал проникающий в окна неправильной формы зеленоватый свет, отражаемый колеблемыми ветром панелями.

С ними поздоровался стоявший у видавшего виды верстака коренастый мужчина в холщовых штанах с глубокими карманами, набитыми всяким инструментом. Он отложил в сторону деревянный каркас неопределенного назначения, в котором на второй взгляд угадывались цимбалы.

В тот же момент в тени за верстаком возникло какое-то движение. Навстречу им вышла собака. Большая, неторопливая и величавая псина, ведущая свою родословную от датского дога, ирландской борзой-волкодава, лайки или чинука и еще какой-то неведомой породы, потому что лоб пса был невероятно высок, а глубоко посаженные глаза смотрели совсем не по-собачьи.

Кейт клещами вцепилась в плечо Сэнди. Он услышал, как спутница тихо ойкнула.

— Не стоит тревожиться, — пророкотал мужчина голосом на октаву ближе к полному басу, что было неожиданно при его росте. — Никогда не встречали подобных собак? Вас ждет познавательный сюрприз. Его зовут Натти Бампо. Стойте спокойно, пока он вас не обнюхает. Прошу прощения, но процедура обязательна для всех прибывающих. Нат, что ты чуешь? Наркотики, излишек спиртного, что-нибудь еще кроме небольшого испуга?

Пес вздернул морщинистую верхнюю губу, медленно втянул воздух, потом тряхнул головой и тихо рыкнул. После чего, не спуская глаз с незнакомцев, плавно опустил массивный зад на пол.

Пальцы Кейт разжались, но дрожь не унималась.

— Он говорит, что вы чистые, — объявил Горовиц. — Я хорошо понимаю этого штыря. Может, не так же хорошо, как он понимает людей, но как уж есть. Ладно, присаживайтесь! — Горовиц махнул на соседний диван, а сам плюхнулся в кресло напротив и достал из бездонного кармана старую закопченную трубку. — Чем могу служить?

Пара переглянулась. Набравшись смелости, Кейт сказала:

— Дорогу сюда мы нашли в общем-то случайно. Мы приехали из Божьей Кары, до этого я бывала в Покачто. Эти места ни в какое сравнение не идут с Обрывом. Мы бы хотели задержаться здесь подольше.

— М-м-м. Хорошо. Может быть. — Горовиц поманил собаку. — Нат, дружок, ступай и скажи членам совета, что пришли новые кандидаты в жильцы.

Натти Бампо поднялся, обнюхал гостей еще раз и зашлепал лапами к выходу. У двери была ручка, пес открыл ее без чужой помощи и сам же педантично прикрыл дверь снаружи.

Проводив животное взглядом, Сэнди опомнился:

— Ой, мы забыли сказать, как нас зовут.

— Кейт и Сэнди, — пробормотал Горовиц. — Я вас ждал. Полли Райан сказала, что встретила вас в рельсовом автобусе.

— Она…

— Вы, конечно, слышали о телефонах. Они у нас есть. Внешность обманчива. Не судите о нас по этой скверной книжонке. — Он ткнул пальцем в торчащий из кармана Кейт путеводитель. — Нет только вифонов. Федералы все эти годы давят, чтобы подключить нас, как и все другие общины платных лишенцев, к сети данных, однако вифонам нужен широкополосный диапазон. На какие только уговоры они не шли! Постоянно напоминают, как Эфемерию чуть не захватила организованная преступная группировка, как в Арарате всех одурачил фальшивый пророк, разыскиваемый в семи штатах за подлог и надувательство, однако мы предпочитаем держаться в стороне и решать свои проблемы без чужой помощи. Они не смогут подключить нас против нашей воли, пока налоги, которые мы им платим, превышают гранты, которые мы от них получаем. Так что никаких вифонов, это — принцип. Пусть он не вводит вас в заблуждение, мы отнюдь не захолустье. Размерами наше поселение напоминает рыночный город позднего Средневековья, но имеет в сто раз больше удобств.

— Вы сумели доказать, что организация жизни на экологических принципах обходится дешевле! — Сэнди в возбуждении подался вперед.

— Вы заметили? Очень интересно! Большинство людей относятся к экологическим зданиям предвзято, считают, что элементы должны изготовляться на заводах, быть стандартного размера и формы и что, если нужен дом побольше, надо просто соединить два модуля. В действительности же, как следует поняв принцип, вы увидите, что мы попутно избавились от скрытых накладных расходов. Кто-нибудь из вас бывал в Трианоне?

— Я ездила туда к друзьям, — сказала Кейт.

— Они хвастают, что их энергетический КПД семьдесят пять процентов, но при этом продолжают получать ежегодные субсидии от «ЗК», потому что используют изначально затратный подход. Наш КПД восемьдесят — восемьдесят пять процентов. Выше нет нигде в мире.

Горовиц снабдил свое утверждение смущенной улыбкой, как бы заранее рассеивая подозрения в самодовольстве.

— И это ваша заслуга? — спросил Сэнди. — Женщина, которую мы встретили, Полли, говорила, что здесь почти все дома построили вы.

— Верно, но я не могу приписывать эту заслугу только себе. Не я вывел принципы и не я придумал, как применить их на практике. Это сделали…

— О да! — вклинилась Кейт. — Водитель автобуса говорил, что они взяты из «Места катастрофы — США»!

— Вы слышали об этой работе? — Горовиц набивал трубку грубым черным табаком и чуть не выронил трубку и кисет. — Ни черта себе! Значит, у них все-таки не получилось полностью завинтить крышку!

— Э-э… о чем вы?

Горовиц пожал плечами и хмыкнул.

— Мне говорили, что, если в обычной континентальной сети ввести запрос об этом исследовании или колледже Класа, то получишь в ответ одни отговорки. Типа «предмет представляет собой интерес только для изучающих специальные дисциплины». Так говорит Брэд Комптон, наш библиотекарь.

— Но ведь это ужасно! — воскликнула Кейт. — Я лично никогда не искала эти данные, у моего отца имелось полное издание монографий «Место катастрофы — США», я читала их еще девчонкой. Вот только… Разве не здорово, что один из проектов, придуманных в Класе, превратился в процветающую общину?

— Пожалуй. Какой шериф станет это отрицать, если преступность практически на нуле?

— Вы серьезно?

— Угу. За всю историю у нас не произошло ни одного убийства, последний раз человек попал в больницу после драки два года назад, а что касается грабежей… Брать чужое у нас как-то не принято. — Горовиц слабо улыбнулся. — Временами этот порок импортируют извне, но я могу поклясться — ворам у нас ничего не светит.

— Погодите, дайте мне самой угадать, — медленно проговорила Кейт. — Не этот ли город тому виной, что Клас тихо ушел со сцены? Значит, умнейшие люди не разъехались по домам, а остались здесь?

Горовиц улыбнулся.

— Голубушка, вы первая, кто об этом догадался сам, без подсказки. Да, Обрыв снял сливки с Класа, а остатки потихоньку скисли. На мой взгляд, это случилось потому, что брать на себя ответственность готовы только настоящие подвижники, воспринимающие свои идеи всерьез. И не боящиеся насмешек. Ведь в то же самое время другие поселения беженцев были отданы на милость жуликам и беспринципным фальшивым пророкам, о которых я только что говорил. Кто бы мог подумать, что безумная смесь Гирарделли, Портмериона, Валенсии, Талиесина и бог знает чего еще выживет, а все остальное пойдет прахом?

— Видимо, мы вам понравились, — неожиданно заявил Сэнди.

— Что? — заморгал Горовиц.

— Я никогда прежде не видел, чтобы маска спадала так быстро. Я имею в виду маску простолюдина-кустаря. Она вам не к лицу, так что невелика потеря. Кем вы еще являетесь помимо строителя и шерифа? С чего вы начинали?

Горовиц опустил краешки рта в неискренней пародии на обиду.

— Виноват, — помедлив, ответил он. — Я, конечно, считаю себя местным жителем, хотя защитил докторскую диссертацию по социальному взаимодействию в Остине, штат Техас, и окончил магистратуру по технологии социального конструирования в Колумбийском университете. О чем обычно не сообщаю гостям, даже самым умным. Особенно самым умным, так как они обычно приезжают сюда с неподобающими целями. Мы не хотим потерять функциональность и не желаем, чтобы нас по косточкам разбирали заезжие орды антропологов-культурологов.

— И долго вы намерены избегать мировой известности?

— Гм. А вы проницательный затырок, да? На честный вопрос честный ответ. Мы считаем, что полвека должно хватить.

— Продержитесь?

Горовиц уныло покачал головой.

— Мы не знаем. Да и кто может сказать?

Дверь распахнулась настежь. Натти Бампо вернулся, по дороге ткнувшись носом в Горовица. За псом вошла высокая, полная достоинства чернокожая женщина в цветастой блузке и брюках в обтяжку под руку с толстым белым мужчиной, одетым в такие же шорты и сандалии, как у водителя рельсового автобуса.

Горовиц представил их: мэр Сузи Деллинджер и Брэд Комптон. В этом году настал их черед исполнять обязанности членов городского совета. Хозяин кабинета кратко, но точно передал содержание разговора с Кейт и Сэнди. Новоприбывшие внимательно его выслушали, после чего Брэд Комптон задал неожиданный вопрос:

— Нат их одобрил?

— Похоже на то, — ответил Горовиц.

— Значит, у нас теперь есть новые жильцы для тома Торгрима. Сузи? — Брэд глянул на мэра.

— Конечно. Почему бы и нет? — Женщина повернулась к Кейт и Сэнди. — Добро пожаловать в Обрыв! Возвращайтесь на площадь, поверните во второй переулок справа, это — Пьяный Проход. Оттуда идите до перекрестка с Ортодромическим Курсом. Дом на левом углу перекрестка ваш, пока вы соизволите здесь жить.

Наступил момент полного остолбенения. Кейт наконец воскликнула:

— Погодите! Не так быстро! Я до конца не уверена, какие планы у Сэнди, но мне надо через несколько дней вернуться в КС. А вы уже без меня решили, что я остаюсь насовсем.

Свое слово вставил и Сэнди:

— Причем все это основано на мнении собаки! Даже если ваш пес мутант, я не понимаю, как можно…

— Мутант? — вмешался Горовиц. — Нет, Нат не мутант. Пожалуй, его прапрадеды подвергались каким-то опытам, но он сам родился и вырос на свободе. Хотя, надо признать, был лучшим в помете.

— Вы хотите сказать, что в Обрыве много таких собак? — удивилась Кейт.

— Теперь уже несколько сотен, — ответила мэр. — Потомки стаи, забредшей в город летом 2003 года. Стая состояла из молодого кобеля, двух фертильных сук с четырьмя щенками каждая и старой бесплодной суки, которая у них была за главную. Старая сука была стерилизована. Доктор Сквибс, наш ветеринар, всегда утверждал, что собаки сбежали из какого-то научно-исследовательского центра и бродили в поисках лучшей доли. Они нашли ее у нас. Собаки прекрасно относятся к детям, чуть ли не разговаривают, и если бы доживали до старости, то были бы нормальными животными. Вот только почему-то не живут дольше шести-семи лет. Несправедливо, а, Нат? — Женщина почесала пса за ухом, тот благодарно постучал толстым хвостом по полу. — Наши друзья над этим работают, и мы пытаемся вывести более долговечную породу.

Наступила еще одна пауза. Наконец Сэнди решительно заявил:

— Хорошо, у вас собаки творят чудеса. Но выделить нам целый дом, даже не спросив, чем мы тут собираемся заниматься…

Брэд Комптон расхохотался и тут же смущенно замолчал.

— Простите Брэда, — сказал Горовиц. — Мне казалось, что мы уже проехали эту станцию. До вас все еще не дошло? Я же говорил, что у нас в сто раз больше удобств, чем в средневековом городе такого же размера. Думаете, к нам просто приезжают, занимают дом и живут в ус не дуя на федеральное пособие для лишенцев? Некоторые пытаются, но им надоедает, они начинают киснуть, разочаровываются и уезжают.

— Нет, я уверен, что у вас найдется для нас всякого рода работа, но я сейчас не об этом. Я хочу знать, на чем, черт возьми, держится ваша община?

Трое обрывчан с улыбкой переглянулись. Мэр Деллинджер спросила:

— Рассказать?

— Конечно. Это часть обязанностей мэра, — ответил Комптон.

— Хорошо. — Сузи повернулась к Кейт и Сэнди. — У нас есть свое дело, не требующее капитала, акционеров и существенных средств производства. Тем не менее мы получаем пожертвования, в пятьдесят раз превышающие совокупную сумму пособий для лишенцев.

— Что-о?

— Вы не ослышались, — спокойно ответила мэр. — Мы предоставляем услугу, которую некоторые люди, очень и очень богатые люди, считают настолько ценной, что дали зарок пожизненно платить нам десятину со своих доходов. Однажды нам завещали имущество на шестьдесят миллионов, и хотя семейка завещавшего из кожи лезла, чтобы его отсудить… Вы, поди, уже догадались, кто мы?

Дрожа, сжав кулаки, с пересохшим языком, Сэнди прохрипел:

— Я не вижу других вариантов. Вы… О боже!.. Вы и есть Ухо доверия?

Перекрестный разговор

— Я хотел сразу спросить, как они умудряются выполнять свои невероятные обязательства, но…

— Стойте! Стойте! — Фримен привстал с кресла, приблизив лицо к дисплею на консоли, как если бы взгляд с более близкого расстояния мог повлиять на показания.

— Что-то не так?

— Я… Нет, все в порядке. Просто я заметил странное явление. — Фримен опустился в кресло и с виноватым видом достал носовой платок, чтобы промокнуть пот, ручьем текущий со лба.

Наступило непродолжительное молчание.

— Черт возьми, а ведь вы правы! Вы впервые перевели меня из регрессивного режима в реальное время, когда вам не пришлось искусственно возвращать меня к обсуждаемой теме. О-очень интересно! Можете не убеждать меня, что это признак глубины воздействия ваших методов. Я и сам это не отрицаю. Первая беседа в Обрыве оставила у меня ощущение вертящегося на кончике языка вопроса, словно я осознал, что местные уже знают ответ на какую-то отчаянно важную проблему, а я все еще не мог уловить связь между вопросом и ответом. Кстати, объясните мне одну вещь. Мне кажется, я это заслуживаю. Ведь вы можете заставить меня рассказать все, что вам нужно, верно?

Лицо Фримена блестело от пота, словно он жарился на вертеле над горячим очагом. Прежде чем ответить, он еще раз обтер лицо платком.

— Спрашивайте.

— Если бы выяснилось, что я звонил в Ухо доверия и целый час говорил о Миранде, о себе и Пареломе… меня выкинули бы вон, пропустив через операционную?

Фримен помедлил, сворачивая и разворачивая носовой платок, прежде чем вернуть его в карман. Наконец неохотно ответил:

— Да. Оставив вам в лучшем случае «ай-кью» на уровне 85.

— А что бы сделали с Ухом доверия?

— С ними ничего бы не сделали, — едва слышно признался Фримен. — И вы, я полагаю, знаете, почему.

— Конечно, знаю. Прошу прощения. Я задал этот вопрос исключительно для того, чтобы понаблюдать, как вас корчит от душевного дискомфорта. Противостояние Обрыва и правительства США напоминает Давида и Голиафа. Продолжать?

— А вы в состоянии?

— Пожалуй. Не факт, что Обрыв подходит всем и каждому, но мне он подошел. Пора честно признать, почему мое пребывание там обернулось провалом, хотя, не будь я дураком, могло бы закончиться лишь мелкой неприятностью.

Грани(цы) головоломки

— Невероятное место. Я даже мечтать не мог…

Они поднимались по Пьяному проходу. Кейт перебила спутника:

— Сэнди, этот пес, Натти Бампо…

— Он тебя сильно напугал? Извини.

— Нет!

— Но ты…

— Знаю, знаю. Я была поражена. Но не испугалась. Просто не поверила своим глазам. Никогда не думала, что из папиных собак выжила хотя бы одна.

— Что? — Сэнди, резко обернувшись, чуть не упал. — Что этот пес может иметь общего с твоим отцом?

— Я не слышала, чтобы кто-то еще мог вытворять такие удивительные вещи с животными. Багира, как ты знаешь, тоже жила у отца. Практически одна из последних уцелела.

Сэнди отдышался.

— Кейт, дорогуша, может, начнешь с самого начала?

С тревогой и грустью в глазах она ответила:

— Да, ты прав. Я, помнится, спросила, знаешь ли ты, кем был мой отец. Ты ответил: конечно, знаю — Генри Лиллеберг, нейрофизиолог, и я не стала продолжать разговор. Этот эпизод наглядно показывает, какую болезнь должен излечить Обрыв — стремление наклеить ярлык и позабыть. При слове «нейрофизиолог» в уме возникает определенный типаж человека, который вырезает у животного нервную систему, изучает ее in vitro и довольный своей работой публикует результаты исследования. Судьба подопытного животного его не интересует. Мой отец не такой! Когда я была маленькой, он приносил домой удивительных зверьков, вот только жили они недолго, потому что все были уже в преклонном возрасте. Они верой и правдой послужили ему в лаборатории, и он не мог попросту отправить их в крематорий. Отец часто говорил, что хотел бы вернуть им немного радости, которой лишал их, пока они были молоды.

— Что это были за звери?

— Поначалу, когда мне было пять-шесть лет, маленькие — крысы, хомяки, песчанки. Потом белки, суслики, кошки, еноты. Помнишь, я говорила, что у него имелось разрешение на перевозку животных из штата в штат? Последние несколько лет перед тем, как ему пришлось по болезни оставить работу, он работал с крупными животными — собаками размером с Натти Бампо, пумами вроде Багиры.

— А водных млекопитающих он изучал? Дельфинов, морских свиней?

— Вряд ли. В любом случае он не мог взять их домой. — В словах Кейт промелькнула привычная ирония. — Жили-то мы в квартире. Без бассейна. Почему ты спросил?

— Я подумал, не участвовал ли он в… Черт, не знаю, слышала ли ты эти названия. Они постоянно их меняли, попадая в один тупик за другим. Главный проект находился в Джорджии, где пытались разводить животных, способных отразить вторжение армии противника. Поначалу ставка делалась на мелких зверьков как разносчиков заболеваний и саботаж, например, учили крыс прогрызать дыры в резиновых шинах и перекусывать электропроводку. Потом подняли шумиху об эрзац-армиях, где вместо пехоты воевали бы животные. Войны, кровь и грохот, конечно, не прекратились бы, зато перестали бы погибать солдаты — хотя бы первое время.

— Я слышала о проекте «Бережливость». Папа в нем не участвовал. Его постоянно приглашали, а он постоянно отказывался, потому что ему не хотели раскрывать подробности будущей работы. И только подхватив смертельное заболевание, он понял, насколько был прав, что не согласился.

— Этот проект закрыли, правильно?

— Да, и я знаю, по какой причине. Они много лет перехватывали объедки с папиного стола. Он был единственным человеком в Америке, а может, и во всем мире, кому удавалось с неизменным успехом выводить породы сверхумных животных.

— В буквальном смысле единственным?

— Отец и сам отказывался в это поверить. Публиковал все данные, клялся, что ничего не скрывает, да только у других исследователей почему-то ничего не получалось. Под конец он стал воспринимать чужие неудачи как курьез. Шутил, что у кого-то хорошо растет картошка, а у кого-то животные.

— Какими методами он пользовался? — Вопрос получился больше риторическим, чем буквальным, но Кейт все равно ответила:

— К чему спрашивать меня? Набери код. Все данные выложены в открытом доступе. Видимо, правительство надеется однажды наткнуться на еще одного гения в этой области.

Уставившись в пространство, Сэнди задумчиво произнес:

— Я разочаровался в биологии, однако помню так называемую гипотезу Лиллеберга. Сверхтонкую подкатегорию естественного отбора, включающую в себя гормональное воздействие не только на зародыш, но и родительские гонады, определяющее точки кроссинговера хромосом.

— Угу. Над ним смеялись, когда он ее выдвинул. Против отца восстали все коллеги, обвиняя его в попытке тихой сапой доказать правоту Лысенко, что есть, — с жаром добавила Кейт, — очевидная ложь! На самом деле он пытался объяснить, почему лысенковцы вопреки явным заблуждениям продолжали делать из себя посмешище. Сэнди, почему любое официальное учреждение так быстро костенеет? Возможно, это лишь моя фантазия, но я не могу отделаться от навязчивой мысли, что сегодняшние власти взяли за правило перехватывать любую оригинальную идею, чтобы ее извратить или подавить. Помнишь, Тед Горовиц говорил, что людей пытаются отвадить от изучения «Места катастрофы»?

— У тебя еще есть сомнения насчет правительства? — мрачно ответил Сэнди. — Причина, на мой взгляд, проста. Правительство — это социальная противоположность естественного отбора. Узкие группы внутри общества, стремившиеся получить власть любой ценой — в ущерб морали, самоуважению, честной дружбе, давным-давно установили свое господство. Широкие массы полностью утратили контакт с властями. Люди понимают: шаг вправо, шаг влево, и тебя раздавят. Причем есть средства, чтобы сделать это буквально. Ох, как, должно быть, ненавидят Обрыв в Вашингтоне! Община — кот наплакал, а граждане ухитряются противостоять любым попыткам федерального диктата!

Кейт поежилась.

— А как же ученые?

— Они реагируют по-другому. Взрывообразный рост научных знаний ускорился до такой степени, что даже самые блестящие умы не способны за ним угнаться. Теории заскорузли, превратившись в догмы, как в Средневековье. Ведущие знатоки считают своим долгом охранять родимое вероучение от еретиков. Разве не так?

— К отцу это тоже относится, — закусив губу, согласилась Кейт. — Но ведь он доказал свою правоту! Багира — живой тому пример.

— И не единственный?

— Конечно, нет. Однако папа только ее сумел спасти от продажи в цирк в Кемадуре. Цирк тогда только-только основали, в него вложили большие деньги и… Смотри-ка!

Они проходили мимо ровного газона, где на одеяле спали два ребенка. Рядом сидела собака такой же масти и экстерьера, как Натти Бампо, только поменьше размером. Очевидно, сука. Она смотрела на чужаков ровным взглядом, приподняв верхнюю губу и обнажив острые белые зубы. Собака тихо, словно задавая вопрос, зарычала.

— Привет! — с оттенком нервозности поздоровалась Кейт. — Мы здесь новенькие. Мы только что были у Теда, он и Сузи разрешили нам поселиться в старом доме Торгримов.

— Кейт, ты реально думаешь, что собака способна понимать сложные…

Оторопев, Сэнди замолчал на полуслове. Потому что сука вдруг завиляла хвостом. Кейт с улыбкой протянула руку, позволяя себя обнюхать. Через минуту Сэнди последовал примеру спутницы.

Собака немного подумала, совсем по-человечески кивнула и повернула голову так, чтобы показать прикрепленную к ошейнику табличку с выбитой надписью.

— Брунгильда, — прочитала вслух Кейт. — Твои хозяева Джош и Лорна Тревес. Как поживаешь, Брунгильда?

Собака торжественно подала им правую лапу, после чего вернулась к своим обязанностям. Пара двинулась дальше.

— Теперь веришь? — пробормотала Кейт.

— Да, черт возьми. Как стая собак твоего отца умудрилась найти сюда дорогу?

— Мэр уже говорила, что они, должно быть, сбежали из какого-нибудь НИИ в поисках лучшей доли. Папины собаки жили в нескольких центрах. Интересно, далеко ли еще до Ортодромического Курса? Мы не заблудились? Табличек с названием улиц нигде нет.

— Я тоже заметил. Это еще одна часть общей картины, помогает оторваться от абстракции и вернуться к действительности. Конечно, такой фокус работает только в маленькой общине. На скольких улицах ты бывала раньше, читая одни названия и не обращая внимания ни на что другое? Мне кажется, это один из способов отвлечения внимания. Твердое восприятие требуется человеку не меньше твердой пищи. Без него человек медленно угасает. А вот и перекресток, видишь?

Они быстро прошли последние несколько шагов.

— Ох, Сэнди! — У Кейт вырвался порывистый вздох. — Мы не ошиблись? Это не дом, а скульптура! Какая красота!

После долгой восхищенной паузы Сэнди произнес в пространство:

— Большое тебе спасибо!

От избытка чувств он подхватил Кейт на руки и перенес через порог, совершенно непохожий на обычные пороги.

Логика привлекательности

— Интересно, чем вам так понравился Обрыв? — пробормотал Фримен.

— Разве не ясно? Жители Обрыва правильно поняли то, что в Пареломе понимают абсолютно превратно.

— Судя по вашим словам, это все тот же штепсельный образ жизни. Приезжаешь, занимаешь пустой дом…

— Нет, нет, не-ет! Первое, что мы увидели, когда вошли в дом, была записка, оставленная прежним жильцом Ларсом Торгримом. Он объяснил, что его жена серьезно заболела и ей потребовались регулярные сеансы лучевой терапии, вот они и решили переселиться поближе к крупной больнице. Иначе ни за что бы не покинули город. Торгримы были очень довольны домом и выразили надежду, что новым жилицам он тоже понравится. Их двое детей передавали привет и наилучшие пожелания. Это не похоже на штепсельный образ жизни, который при переезде требует не оставлять после себя ничего личного.

— Однако, как и при поступлении на работу в «ЗК», вам немедленно устроили прием…

— Я вас умоляю! В таких местах, как «ЗК», поводом для приема служит появление нового сотрудника, для них прием — деловое мероприятие, на котором сотрудник и его новые коллеги нюхают друг у друга под хвостом, как встречные собаки. В Обрыве совместные увеселения — неотъемлемая часть жизни общины. Народ собирается по любому поводу — отметить день рождения или годовщину, или просто потому, что выдался теплый, спокойный вечер и созрело домашнее вино, которым можно угостить соседей. Вы меня разочаровываете. Я думал, уж кто-кто, а вы способны разобраться, по какой причине правительство хочет обнулить Обрыв и вернуться к исходному положению.

Фримен впервые занял явно оборонительную позицию. Настороженным тоном он сказал:

— Ну, я, естественно…

— Можете не извиняться. Если бы вы копнули поглубже, мои слова не стали бы для вас новостью. Думайте, черт возьми, думайте! «Место катастрофы — США» — в буквальном смысле единственный первоклассный анализ того, как изъяны нашего общества проступают наружу в обстановке, возникающей после трагических событий. В других поселениях беженцев тоже проводилась работа, но она велась поверхностно, неглубоко, по шаблону. Прямо заявив, что жертвы землетрясения в Заливе сами не справятся и опустили руки, давно поняв, что бразды правления захватила коррумпированная, ревностно охраняющая свои интересы замкнутая группировка, эксперты из колледжа Класа совершили, по мнению Вашингтона, непростительную наглость. Они заявили, что знают, как все это исправить!

Фримен усмехнулся.

— Вдобавок продемонстрировали это на практике и, что хуже всего, не позволили государству вмешаться.

— Сколько прошло времени после вашего прибытия, прежде чем вам об этом рассказали?

— Мне никто ничего не рассказывал. Я сам все понял в тот же вечер. Классический пример предмета, находящегося так близко у тебя под носом, что ты его не замечаешь. В моем случае после рискованного контакта с Ухом доверия я подсознательно не позволял себе даже думать об этой проблеме. Иначе сразу бы все понял.

Фримен вздохнул.

— Я так и думал, что вы начнете выпячивать свою одержимость Обрывом вместо того, чтобы признать собственные промахи.

— Мне нравится, когда вы подпускаете шпильки. Это говорит о том, что ваша самоуверенность дает течь. Позвольте мне проделать в ней еще пару дырок. Заранее предупреждаю: в конце концов я заставлю вас потерять самообладание, сколько бы доз нейролептика в день вы ни принимали. Извините за плоскую шутку. И все же скажите честно, вас никогда не удивляла подозрительная скудость данных о последствиях землетрясения в Заливе, самой крупной катастрофе за всю историю страны?

— Это было самое освещаемое событие в нашей истории! — резко возразил Фримен.

— Что подразумевает наличие множества извлеченных уроков, не так ли? Назовите хотя бы несколько.

Фримен замолчал. Его лицо в очередной раз покрылось потом. Он сцепил пальцы, стараясь скрыть, как они дрожат.

— Кажется, до вас доходит. Хорошо. Посудите сами. Полчищам людей после землетрясения пришлось начинать с нуля, и общественность в целом считала помощь им хорошим делом. Появилась идеальная возможность расставить приоритеты, отступить на шаг и трезво оценить, какие приобретения, порожденные современной изобретательностью, нам пригодятся, а без каких мы обойдемся. Прошли годы, а в некоторых случаях — десятилетия, прежде чем экономика достаточно окрепла для финансирования строительства постоянного жилья на месте трущоб и времянок. Готов признать: самим беженцам это было не по силам, но где были сторонние эксперты, федеральные градостроители?

— Как вы прекрасно знаете, они советовались с поселенцами.

— Разве к их мнению кто-то прислушался? Да ни за что в жизни. Сметы составлялись исключительно из финансовых соображений. Если было дешевле заплатить поселку за отказ от той или иной службы, так и делали. При этом жителям поселков морочили голову, что, играя роль подопытных кроликов, они якобы вносят неоценимый вклад в дело всей нации. Кто-нибудь попытался узнать, что из этого получилось? Какие средства выделялись на то, чтобы проверить, лучше ли жить в общинах без вифонов, автоматического мгновенного перевода платежей и услуг домашней энциклопедии, чем в остальных частях страны? Ни гроша! Стоило какому-нибудь проекту робко поднять голову, как ее отрубали на очередном заседании конгресса. Не прибыльно! Обрыв — единственное место, где созидательная работа продолжала идти своим чередом, и все это благодаря добровольцам-любителям.

— Легко судить о том, что уже случилось.

— Но ведь Обрыв добился своего. Его основатели имели четкий план и представили веские аргументы в поддержку своих идей. Менять факторы по очереди и смотреть, что из этого получится — такой принцип, возможно, хорош для лаборатории. В реальном мире, особенно когда имеешь дело с людьми, испытавшими тяжкий стресс, душевную травму, отброшенными назад к элементарному выживанию в условиях голода, жажды, эпидемий, упрощенный подход идет побоку. Исторические документы свидетельствуют, что определенные социальные структуры сохраняют жизнеспособность, а другие — нет. Ученые Класа это поняли и сделали все, что могли, чтобы заложить фундамент новой общины, не утруждая себя предсказаниями о ее дальнейшем развитии.

— Развитии или вырождении?

— Это попытка вернуться на развилку общественной эволюции, где мы, возможно, свернули не в ту сторону.

— И при этом накопили кучу бездоказательной полумистической чуши!

— А конкретно?

— Например, дурацкую идею, что наш организм якобы еще до рождения несет в себе отпечаток первобытной семьи, племени охотников и собирателей, исконного варианта становища.

— Вам никогда не приходилось успокаивать грудного ребенка?

— Что-что?

— Человек издает звуки ртом с намерением вызвать в окружающем мире определенные изменения. Никто больше не отрицает, что даже неразумный младенец несет в себе отпечаток языка еще до того, как научился говорить. Какого черта! Даже наши двоюродные братья и сестры — обезьяны доказали, что умеют использовать связь между звуками и символами. Точно так же никто не отрицает, что навыки, включая статус, главенство в стае… Ой, стоп машина! До меня вдруг дошло, что вы хитростью подтолкнули меня к защите вашей точки зрения в ущерб моей собственной.

Фримен расслабился и позволил себе улыбнуться.

— И если идти этим курсом дальше, вы развенчаете ваше коренное заблуждение, не так ли? — пробормотал он. — Обрыв действительно в известной степени функционален. Но он существует в отрыве от всех. Вы работали консультантом по созданию утопических коммун и должны знать: даже самые бредовые общины способны существовать при наличии эффективного заслона от остального мира. Но только некоторое время.

— Обрыв не изолирован от остальных. От пятисот до двух тысяч человек ежедневно набирают десять девяток и… исповедуются.

— При этом рисуя картину внешнего мира, которая как пить дать заставляет жителей Обрыва содрогаться от омерзения и радоваться, как им повезло. Неважно, истинно это впечатление или фальшиво. Главное, что оно дает утешение.

Фримен отклонился на спинку кресла с видом человека, одержавшего маленькую победу. Он продолжал чуть ли не ласковым тоном:

— Надо думать, вам дали прослушать несколько звонков?

— Да. И Кейт тоже, она сама настояла, хотя от нее никто этого не требовал, ведь она не собиралась оставаться. Жители города очень педантично относятся к своей обязанности. Из центра звонки распределяются по частным домам, где всегда дежурит взрослый член семьи. Звонок неизменно принимает и выслушивает живой человек.

— Но ведь есть люди, способные без остановки говорить часами?

— Таких немного, вдобавок компьютеры вычисляют их почти сразу, пока они не успеют разговориться.

— Для общины, гордящейся своим отказом от подключения к сети данных, у них многовато компьютеров, вы не находите?

— Обрыв, пожалуй, единственное место в мире, где все производится в домашних условиях. Просто удивительно, как много пользы могут приносить компьютеры, если не забивать их бесполезным сором вроде учета каждого платежа размером в пятьдесят центов.

— Надо бы дать вам время определиться, на какой отметке подвести черту: пятьдесят центов, пятьдесят долларов, пятьдесят тысяч долларов… Но не сейчас. О чем были звонки?

— Меня удивило, что всякие психи звонили редко. Мне сказали, что психи быстро теряют запал, если у них не получается спровоцировать ссору. Те, кто утверждает, что все пороки человечества объясняются ношением обуви или что президент заслуживает импичмента, потому что так было написано на стене общественного туалета, надеются вызвать открытые возражения. За этим стоит элемент мазохизма, требующий чего-то большего, чем бессильное избиение кулаками подушек. Люди с настоящими проблемами не такие.

— Приведите пару примеров.

— Хорошо. Вы как-то говорили, что самое распространенное психическое расстройство нашего времени — это личностный шок. Однако я не предполагал, как много людей находятся в серой зоне, не дотягивающей до клиники. Один штырь признался, что попробовал провернуть «президентский трюк» и у него получилось.

— Какой-какой трюк?

— Его также называют «мексиканской прачечной».

— А-а… Перевод присвоенного кредита подальше от налогов или исков в ту часть сети, где сумму никто не может отследить без специального на то разрешения.

— Именно. В период уплаты подоходного налога люди всегда говорят об этом фокусе с завистливой усмешкой, он стал частью современного фольклора. Именно так политики и гипкорпы умудряются платить только десятую долю тех налогов, которые дерут с меня и вас. Затырок, чей звонок я слушал, перебросил полмиллиона, и его буквально трясло. Не от ужаса — он знал, что его невозможно поймать, — а от омерзения. Сказал, что впервые отошел от своих моральных устоев и, если бы жена не сбежала к дельцу побогаче, не поддался бы соблазну. Однако, сделав первый шаг и поняв, насколько все просто, как он мог теперь кому-то верить?

— Уху доверия, однако же, поверил?

— Да, таково одно из чудесных свойств этой службы. В мою бытность священником я ничего не мог поделать с прослушиванием хрипатыми линии связи между воротами и исповедальней, хотя исповедь с глазу на глаз внутри будки считалась неприкосновенной. Они без труда могли установить, что подозреваемый выходил со мной на связь, перехватить его на выходе и дубинками заставить повторить содержание исповеди. Подобная подлость — корень нашей худшей проблемы.

— Не знаю, какая проблема на сей раз худшая. Вы каждый день находите новые. Однако продолжайте.

— Извольте. Я уверен, если у меня изо рта пойдет пена, у вас найдется специальная машина для обтирания подбородков. А-а, к черту! Что меня реально бесит, так это лицемерная мелочность! В теории каждый из нас имеет доступ к большему количеству информации, чем кто-либо за всю историю, и мостиком, ведущим к ней, служит любая телефонная будка. Предположим, однако, что вы живете по соседству со штырем, неожиданно избранным в конгресс штата, и через полтора месяца он начинает в своем доме ремонт ценой в сто тысяч долларов. Попробуйте узнать, откуда он взял деньги. У вас ничего не получится. Или попытайтесь проверить слухи о продаже компании, в которой вы работаете, из-за чего вы можете оказаться на улице без работы, с тремя детьми и ипотекой. Но у других нужная информация почему-то есть. Как насчет затырка в соседнем кабинете? Он вдруг повеселел, хотя только вчера ходил как в воду опущенный. А не прикупил ли он акции фирмы, заранее зная, что вскоре продаст их втридорога и уволится?

— Это имеет отношение к реальным звонкам в Ухо доверия?

— Да, в обоих случаях. Человек ищет лазейки, потому что знает: иначе его затопчут другие.

— На ваш взгляд, эти случаи типичны?

— Несомненно. Примерно половину всех звонков, около сорока пяти процентов, делали люди, опасавшиеся, что кому-то другому известно нечто такое, что не известно им, и что этот кто-то воспользуется преимуществом во вред звонящему. Вопреки всем утверждениям о личной свободе, которую якобы принесла сеть данных, она, честно говоря, дала большинству из нас свежий повод для паранойи.

— Учитывая, как мало времени вы провели в Обрыве, вы на удивление тесно отождествляете себя с этим местом.

— Вовсе нет. Это феномен другого толка и называется он «любовь». Влюбиться можно не только в человека, но и в город.

— В таком случае ваша первая размолвка с предметом любви произошла очень быстро.

— Шпилька, опять шпилька! Хорошо, коли`те. Я заранее кое-что предпринял, чтобы искупить вину. Небольшой, но искренний утешительный жест.

Фримен напрягся.

— Так вот кто за это в ответе!

— За срыв последнего нападения властей на Ухо доверия? Кто же еще. И горжусь этим. Помимо того, что это первый случай, когда я применил свои способности в интересах других людей без их просьбы и не рассчитывая на награду, что само по себе большой прорыв, работа сделана просто мастерски. Выполняя ее, я получал такой же кайф, какой испытывает от своего творчества художник или писатель. Штырь, написавший первого червя для Обрыва, неплохо потрудился, но вы теоретически могли бы его ликвидировать, не отключая всю сеть, хотя и ценой потери тридцати-сорока миллиардов битов данных. Когда я появился в Обрыве, правительство именно это и собиралось сделать. Но мой червь… О нет! Его — вот вам крест! — невозможно убить, не уничтожив всю сеть.

САБОТАЖ РАБОТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

СУБЪЕКТ: ХАФЛИНГЕР, НИКЛАС КЕНТОН

ВЫБРАНО

ПРЕДЛАГАЕМЫЕ АРГУМЕНТЫ ПРОТИВ СЛЕПОЙ УВЛЕЧЕННОСТИ СУБЪЕКТА ОБЩИНОЙ ПЛ ОБРЫВ, ШТАТ КАЛИФОРНИЯ

А) ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ Б) ОБЪЕКТИВНОСТЬ В) СТАБИЛЬНОСТЬ

УСИЛИТЬ ОТВЕТ (А)

(А) В БОЛЬШИНСТВЕ ГОРОДОВ ТАКОГО ЖЕ РАЗМЕРА РЕШЕНИЯ, КАСАЮЩИЕСЯ КОММУНАЛЬНЫХ СЛУЖБ, НЕВОЗМОЖНО ПРИНИМАТЬ ПУТЕМ ПРЯМОГО ГОЛОСОВАНИЯ ВВИДУ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ МОБИЛЬНОСТИ НАСЕЛЕНИЯ И НЕЖЕЛАНИЯ ИЗБИРАТЕЛЕЙ НЕСТИ РАСХОДЫ ЗА ОБЪЕКТЫ, КОТОРЫЕ ДОСТАНУТСЯ ГРУППЕ, ЗАНЯВШЕЙ ИХ МЕСТО; НАПР. ВМЕСТО НАЛОГОВ НА ФИНАНСИРОВАНИЕ ШКОЛ, КАНАЛИЗАЦИЮ И СОДЕРЖАНИЕ АВТОСТРАД В 93 % СЛУЧАЕВ ВВЕДЕНЫ ПАТЕРНАЛИСТСКИЕ СБОРЫ, КОТОРЫЕ ПЛАТИТ ПРЕОБЛАДАЮЩИЙ РАБОТОДАТЕЛЬ***ССЫЛКА: БАРКЕР, ПАВЛОВСКИ И КУАЙНТ, «ВОЗРОЖДЕНИЕ ФЕОДАЛЬНЫХ ПОВИННОСТЕЙ», Ж. «АНТРОПОЛ. СОЦ.», № XXXIX, СТР. 2267—2274

УСИЛИТЬ ОТВЕТ (Б)

(Б) ИНТЕНСИВНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ МЕЖДУ ГРАЖДАНАМИ СТИРАЕТ СЛУЧАЙНЫЕ АТРИБУТЫ, НАПР. СТАТУС, ТИП РАБОТЫ, ОТНОСИТЕЛЬНЫЕ ПРОЦВЕТАНИЕ/БЕДНОСТЬ, ПОДЧЕРКИВАЮТ ХАРАКТЕР, ОБЩИТЕЛЬНОСТЬ, СТЕПЕНЬ ДОВЕРИЯ***ССЫЛКА: АНОН. «НОВЫЕ РОЛИ ДЛЯ СТАРОГО — АНАЛИЗ ИЗМЕНЕНИЯ СТАТУСА В ГРУППЕ ЖЕРТВ ВЕЛИКОГО ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ В ЗАЛИВЕ», МОНОГР. № 14, СЕРИЯ «МЕСТО КАТАСТРОФЫ — США»

УСИЛИТЬ ОТВЕТ (С)

(С) ТЕКУЧЕСТЬ НАСЕЛЕНИЯ В ОБРЫВЕ НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО ОНА ДОСТИГАЕТ СРЕДНЕЙ МОБИЛЬНОСТИ ПЕРИОДА ОТПУСКОВ, ЯВЛЯЕТСЯ САМОЙ НИЗКОЙ НА КОНТИНЕНТЕ И НИ РАЗУ НЕ ПРЕВЫСИЛА 1 % В ГОД***ССЫЛКА: НЕПРЕРЫВНАЯ ВЫБОРОЧНАЯ ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНИЯ США

СПАСИБО

ПОЖАЛУЙСТА

Привлекательность жилища

Город покорил их с невероятной быстротой. Проглотивший язык Сэнди и пораженная не меньше его Кейт никак не могли уловить, в чем дело.

Возможно, Обрыв был куда больше насыщен всякими событиями, чем другие места. Время воспринималось здесь потраченным с умом и выгодой. Что в «ЗК», что в УМКС его за тебя в основном распределяли другие. Если выделенный кусочек времени был слишком короток, ты не успевал довести дело до конца, а если слишком долог, то делал меньше, чем мог бы. В Обрыве все обстояло иначе. Тем не менее обрывчане тоже умели лодырничать.

Парадокс, да и только.

Паре приходилось встречаться с массой разных людей, но не так, как встречаются на новом рабочем месте или в новой учебной группе, — их передавали с рук на руки. Джош и Лорна (он инженер-электрик и скульптор; она одна из двух врачей Обрыва, органист и нотариус) — Доку Сквиббсу (ветеринару и стеклодуву), тот — своему сыну Ферди Сквиббсу (электронщику и фитогенетику-любителю) и его подруге Патрисии Калликян (программистке и специалистке по текстилю), и так далее…

Голова шла кругом. Где еще найти такой блестящий пример истинной экономии при максимальной загрузке? Каждый встречный, казалось, имел по крайней мере две профессии, причем не шабашил, не тщился свести концы с концами, а попросту пользовался возможностью позволить себе разнообразие выбора, не страшась очередного скачка коммунальных расходов. Чужаки, привыкшие к ежегодному типичному росту расходов на электроэнергию в пять процентов или даже на десять-двенадцать в те годы, когда расплавлялся ядерный реактор, потому как такие объекты давно не подлежали страхованию и убытки от аварии перекладывали на потребителей, поражались дешевизне электричества в этой самодостаточной общине.

Побродив по городу, Сэнди и Кейт обратили внимание, как хорошо он был продуман с самого начала: главному центру, Среднеквадратической площади, подражали несколько центров поменьше, не изолированные от других зон и не замкнутые в себе, а служившие точкой притяжения для трехсот-четырехсот жителей. В каждом имелась какая-нибудь особенность, привлекающая людей из других частей города. В одном находилась игровая зона, в другом — плавательный бассейн, в третьем — постоянно меняющаяся художественная выставка, в еще одном — детский зоопарк с ручными пушистыми животными, из следующего открывался потрясающий вид в обрамлении неописуемо красивых цветущих деревьев, и так далее. С веселой улыбкой Сузи Деллинджер выдала «преступный умысел»: основатели города собрали все сведения о способах комфортного проживания общины и распределили элементы между подходящими секторами на территории поселка, в то время состоявшего из одних кособоких лачуг, помятых жилых прицепов и палаток.

Первые полтора года строители использовали один металлолом и отходы, да еще — чтобы восполнить почти полное отсутствие денег — изрядную долю фантазии.

Необычным было и то, что новеньких немедленно привлекали к делу. Едва они остановились поболтать с рослым мужчиной, ремонтировавшим электрический коннектор, как тот без стеснений попросил помочь ему вернуть на место тротуарную плиту. Когда их представили Юстасу Фенелли, управлявшему популярным баром и рестораном, тот предложил вынести из благоухающей вкусными запахами кухни огромную кастрюлю минестроне — «раз уж подвернулись под руку!». Направляясь к главной площади, Кейт и Сэнди в компании с Лорной увидели, как из дома выбежал мужчина с побелевшим лицом. Он страшно обрадовался при виде Лорны, потому что только что пытался ей дозвониться и не застал на месте. Пока Лорна осторожно удаляла осколки стекла из ноги плачущего ребенка, им поручили держать наготове стерильные повязки и подставлять чашку к кровоточащей ране.

— Я никогда прежде не наблюдала подобного духа взаимопомощи, — прошептала потом Кейт. — Слышать слышала. Но думала, что в наше время такого не бывает.

Сэнди кивнул.

— К тому же те, кто принимает помощь, не чувствуют себя униженными. Вот что мне больше всего нравится.

Разумеется, одним из первых мест, которые они пожелали увидеть, был штаб Уха доверия. Предупредив, что смотреть там особо не на что, Брэд Комптон представил их директору центра по имени Пресная Вода. Пресная Вода и все. Директор — высокая сухопарая женщина лет шестидесяти с поблекшими следами замысловатых «магических» татуировок на руках и ногах — считала себя реинкарнацией великого вождя племени шони, имеющей контакт с потусторонним миром, и держала в Окленде салон гадания и предсказаний.

— Увы, — с кривой улыбкой сказала Пресная Вода, — ни один из духов не предупредил меня о землетрясении. У меня был сын… Ладно, давнишняя история. До того как стать медиумом, я работала телефонисткой, поэтому одной из первых вызвалась добровольно создавать Ухо доверия. Знаете, с чего все началось? Нет? О-о! Среди всех мест, куда принудительно расселяли беженцев, большинство было намного хуже нашего участка, хотя его нужно было видеть в тот день, когда Национальная гвардия тормознула нас, нацелив стволы, и приказала: ни шагу дальше. На чем я остановилась? Ах, да. Разумеется, все, немного успокоившись, захотели сообщить своим друзьям и родным, что они живы. Военные установили связь с помощью нескольких мобильных телефонных станций, и людям стали позволять делать звонки длительностью не более пяти минут каждый. Если при первой попытке номер не отвечал, разрешали позвонить на другой номер. Я часто видела, как люди снова занимают очередь, потому что не смогли дозвониться по двум номерам, а третьей попытки подряд им не давали.

Пресная Вода, продолжая говорить, вела их все дальше от библиотеки, самого крупного отдельно стоящего здания Обрыва, по узкому переулку, в котором они раньше не были.

— Ужасные были времена, — продолжала директор центра. — Но я не жалею, что стала их свидетелем. Разумеется, узнав, что заработал телефон, люди начали создавать пробки на всех связанных с Калифорнией линиях, пытаясь что-то узнать о судьбе друзей и знакомых, и осаждали их круглыми сутками, сколько бы по телевизору ни просили не звонить и не мешать спасательным работам. Некоторые города пришлось полностью отключить от телефонной сети.

Женщина горестно покачала головой.

— В конце концов пришлось создать службу ответа на входящие звонки, потому что, получив реальный ответ вместо вызванного перегрузкой сети сигнала «занято», звонившие обычно откладывали новые попытки дозвониться до следующего дня. Я на добровольных началах предложила назначить меня заведующей службой приема входящих звонков. Первое время я резко обходилась с людьми. Чертовски холодно, бесцеремонно. «Вам сообщат, в живых ли ваши сын/дочь/мать/отец. Вы задерживаете важные спасательные работы. Вам понравится, если близкий вам человек умрет сию минуту, потому что вы занимаете линию?»

И тут я сделала необычное открытие. Многие звонки поступали вовсе не от людей, пытающихся разыскать друзей и родню. Просто они как бы хотели прикоснуться к катастрофе. Как будто им служило утешением то, что другим людям сейчас еще хуже. Поэтому иногда, особенно по ночам, я позволяла им выговориться. Они не отвлекали меня надолго — пара минут, катарсис. Примерно в это время приехали ученые из Класа, они обнаружили то же самое явление, но уже среди беженцев. Люди просто хотели поговорить. И не только пожилые, потерявшие дом и семейные реликвии, но и молодые тоже. Молодым было хуже. Я запомнила одну девчонку, ну, не совсем девчонку — лет девятнадцати-двадцати, которой прочили будущее знаменитой скульпторши. Она была так талантлива, что в галерее Сан-Франциско специально для нее устроили индивидуальную выставку. Ей пришлось, вцепившись в дерево, наблюдать, как земля проглатывает все ее труды, дом, студию, все на свете. Она больше не прикоснулась к резцу, сошла с ума. И многие другие… Они не искали совета психолога, им попросту хотелось рассказать, какой жизнь была до катастрофы, какой ремонт в доме они планировали сделать, какие клумбы разбить перед домом, только вот беда — дом оказался по одну сторону расселины, а клумбы по другую. Куда планировали поехать во время кругосветного путешествия в следующем году. Сколько размеренных жизней сломало это землетрясение!

Директор остановилась перед неприметной дверью и оглянулась на спутников.

— Так и возникло Ухо доверия. Пока мы строили, оно объединяло нас общей целью, и с тех пор все растет и растет — как снежная лавина.

— Это и есть причина, по которой Обрыв имел такой успех по сравнению с другими поселками платных лишенцев? — поинтересовался Сэнди. — Потому что вместо получения подачек и государственных фондов предоставлял услугу, которую так ценили другие?

Пресная Вода кивнула.

— В любом случае это сильно помогло. Другим фактором стало обдуманное использование скудных ресурсов. А вот и наш центр.

Она ввела спутников в неожиданно маленькое помещение, в котором на дюжине стульев сидели люди с наушниками на головах. Еще дюжина стульев пустовала. В комнате стояла тишина как в кафедральном соборе. Из-под наушников доносился лишь едва слышный шелест. Их заметили и поприветствовали кивками, после чего все вернулись к своему делу.

Внимание посетителей немедленно привлекло выражение смятения на лице одного из слушавших, симпатичной чернокожей женщины тридцати лет. Директор подошла к ней, спросила одними глазами, та покачала головой, прикрыла глаза и сжала зубы.

— Тяжелый клиент попался, — пробормотала Пресная Вода, возвращаясь к спутникам. — Но если она считает, что сама справится…

— Работа сильно травмирует?

— Да-а, — ответила директор тоном под стать своей фигуре — тонким и высоким. — Когда кто-то выплескивает на тебя ненависть, которую копил всю жизнь, и ты вслед за этим слышишь жуткое бульканье перерезанной кухонным ножом сонной артерии — да, это травмирует. Однажды мне пришлось слушать, как дурная баба швыряет ложкой купорос в своего привязанного к детскому стульчику ребенка. Она так мстила его отцу. Как бедняга кричал!

— Неужели вы ничего не могли сделать? — вырвалось у Кейт.

— Послушайте. Мы дали зарок. И мы всегда его соблюдали. Ухо доверия не способно устранить ад одиночества, оно позволяет лишь немного его скрасить.

Кейт и Сэнди на короткое время задумались, после чего Кейт спросила:

— Дежурят только эти люди?

— О, нет. Центр — для тех, кому условия, в основном маленькие дети, не позволяют выполнять работу дома. Большинство предпочитает работать в домашних условиях. Признаться, звонков сейчас не так много. Видели бы вы, что творится в День труда, в конце сезона отпусков, когда люди, надеявшиеся, что летом дела пойдут в гору, начинают понимать, что опять наступает зима.

— Когда вы нас позовете дежурить? — спросил Сэнди.

— Спешить некуда. И необязательно вас обоих. Я слышала, что Кейт не может остаться.

Однако еще накануне вечером Кейт заявила:

— Мне кажется, что я тоже должна.

— Что должна?

— Остаться. Или съездить и вернуться как можно быстрее в зависимости от разрешения на перевозку Багиры.

Сэнди опешил.

— Ты серьезно?

— О да. Ведь ты же остаешься?

Промолчав с минуту, он наконец сказал:

— Ты подслушивала?

— Нет, ни ты и никто другой не говорил этого вслух. Просто… ты сегодня вел себя по-другому. Вдруг поверил в себя. Я буквально это чую. Похоже, ты нашел в себе силы доверять другим людям.

— Надеюсь, что так, — слегка дрогнувшим голосом ответил Сэнди. — Потому что, если не верить даже им… Но я им верю, и ты права, что я наконец научился доверять другим. Большое тебе спасибо, Кейт. Твой урок не прошел даром. Ты гений!

— А здесь безопасно? Тебя не утащат отсюда в Парелом?

— Местные обещали, что не допустят.

— Кто?

— Тед и Сузи. И Пресная Вода. И Брунгильда.

— Кто-кто?

— Дело было вот как…

Их пригласили на ужин Джош и Лорна. Джош любил готовить, время от времени он хозяйничал на кухне ресторана Фенелли, одновременно готовя ужин для пятидесяти человек. В тот вечер он готовился обслужить десять посетителей, но, когда первые десять расселись в саду, начали приходить новые — по одному, по двое, брали бокал вина или кружку пива, так что под конец собралась компания как минимум в четыре десятка человек.

Сэнди долгое время стоял один в темном углу. Потом появились Тед Горовиц и Сузи, вслед за ними — Пресная Вода. Заметив его, Тед спросил:

— Сэнди, как идет обустройство? Все нормально?

Настало время принимать решение. И он его принял. Сэнди расправил плечи и вышел из тени.

— Можно вас пригласить на два слова? Брэда, пожалуй, тоже.

Тед и Сузи переглянулись.

— Брэд не придет, — сказала Сузи. — Он слушает. Пресная Вода подменяет его в совете, когда он занят.

— Ладно.

Ладони Сэнди вспотели, кожа на животе натянулась, однако в голове царила холодная ясность. Все четверо нашли стулья и присели немного в стороне от остальной публики.

— Ну, что вы хотели сказать? — спросил Тед.

Сэди набрал в легкие воздуха.

— Несколько часов назад я догадался, что знаю про Обрыв кое-что, чего не знает никто из вас.

В ответ — молчание.

— Но сначала ответьте: я прав, считая, что Ухо доверия находится под защитой червя?

Немного помявшись, Пресная Вода пожала плечами:

— Я думала, что это очевидно.

— Федеральные компы приготовились его уничтожить.

Что-что, а эти слова заставили всех насторожиться. Трое собеседников резко подались вперед. Тед собирался раскурить трубку, да так и забыл о ней.

— Они не смогут без… — начала Сузи.

— Мне не требуется знать подробности, — перебил ее Сэнди. — Я предполагаю, что вы запустили в сеть самого большого червя и он автоматически срывает любую попытку отслеживания звонка на десять девяток. Если бы такую задачу поручили мне в то время, когда домашние телефоны только-только привязали к сети, я бы написал взрывной скремблер длиной порядка миллиона битов с резервированием на случай вирусов и хвостом в виде аварийного бесконечного самовоспроизведения. В 2005 году такой хвост к червю уже можно было приделать. Не знаю, есть ли он у вашего червя. Да это и неважно. Важно, что, пока я был у «ЗК» системным чесалом, я лазил по сети куда больше, чем от меня требовалось, и наткнулся на кое-что очень важное, хотя понял это только сейчас.

Теперь собеседники внимали каждому слову.

— Последние восемнадцать месяцев федералы в плановом порядке копировали все данные под грифом А, принадлежащие «ЗК» и другим гиперкорпорациям с максимальным национальным рейтингом, и отправляли их в хранилище. Сначала я подумал, что они устали от «президентских фокусов» и прочих выходок гипкоров и решили сохранить копии данных для последующего аудита. До меня не дошло, что это был подготовительный этап операции по уничтожению червя. Я даже не подозревал, что такие крупные черви бесконтрольно бродят на свободе. Но теперь я вижу, к чему идет дело, и надеюсь, что вы тоже.

Сильно побледнев, Тед сказал:

— Совершенно верно! Вирус тут не поможет, а простой скремблер и подавно. Кстати, у нашего червя нет упомянутого вами хвоста. Мы смутно надеялись сделать его как-нибудь потом, однако терпение Вашингтона к Уху доверия все больше истощалось, и мы не хотели их лишний раз дразнить.

— Нас там не любят, — поддакнула Пресная Вода. — Как они, должно быть, ненавидят Обрыв.

— Они нас опасаются, — поправила Сузи, — вот только… Трудно поверить, что федералы больше не боятся расчищать последствия разгрома, который может вызвать наш червь. Наша защита, как я всегда считала, работает двояко: если кто-то пытается отследить звонок в Ухо доверия, червь скремблирует сигнал на ближайшем крупном узле, а если делается попытка убить червя, происходит внезапное произвольное искажение тридцати миллиардов битов данных в непредсказуемых местах. На выяснение полного размера ущерба могут уйти годы. У нас не было возможности проверить, как работает вирус, хотя первая линия защиты — скремблер — работал исправно. БОД — Бюро обработки данных — на свою беду однажды в этом убедилось.

Сэнди кивнул.

— Теперь они готовы сразиться с вирусом. Как я уже сказал, они полностью вывели из сети все данные компаний с максимальным рейтингом, чтобы потом вернуть их на место.

Сэнди откинулся назад, потянулся за бокалом.

— Мы перед вами в долгу, Сэнди, — после недолгой паузы сказала Пресная Вода. — Нам надо пораскинуть мозгами, посмотреть, что мы можем…

— Нет, я сам, — перебил он. — Вам нужен червь с совершенно иной структурой. Такой тип называют самовоспроизводящимся фагом. Причем первым делом ему нужно скормить вашего нынешнего червя.

— Самовоспроизводящийся фаг? — переспросила Сузи. — Никогда о таком не слышала.

— И неудивительно. С ними шутки плохи. Их часто используют в ограниченных обстоятельствах. Например, наступает время выборов, берешь фага и запускаешь его в список членов оппозиционной партии, если только они не заготовили копии. Таких червей в континентальной сети очень мало, самый крупный из них бездействует, пока его не активируют. Если хотите знать, его создали в центре под названием «Электрополымя», назначение этого червя — отключить сеть, чтобы ей не могла воспользоваться армия противника. Говорят, для этого требуется всего тридцать секунд.

Тед нахмурился.

— Откуда вы так много знаете об этих фагах?

— Ну-у… — Сэнди помедлил и решил спрыгнуть с обрыва. — Своего фага я запустил больше шести лет назад, и пока что он служил мне верой и правдой. Почему бы то же самое не сделать для Уха доверия?

— И что это даст, черт возьми?

Делая неимоверное усилие говорить вполголоса, Сэнди объяснил суть дела. Его выслушали. После чего Тед сделал неожиданный ход.

— Этот штырь врет? — спросил он.

Собака обнюхала пах Сэнди с застенчивым видом, словно ей неудобно было допускать такую вольность, мотнула головой и вернулась на место.

— Ладно, — сказала Сузи. — Что вам для этого нужно и сколько времени это займет?

Пособачились

— Об этом не может быть и речи, — заявил доктор Джоэл Бош. — Он просто лжет.

Остро сознавая, что сидит в том же кабинете и, возможно, в том же кресле, где сидел Никки Хафлингер, когда увидел Миранду, Фримен терпеливо произнес:

— Наши технологии исключают любую возможность сознательной дачи ложных показаний.

— Но ведь ясно, что такого не может быть, — резко возразил Бош. — Я очень хорошо знаком с трудами Лиллеберга. Он действительно добился невероятных аномальных результатов. Однако все его объяснения — сплошная демагогия. Сегодня мы знаем, какие процессы дают подобный результат, однако Лиллеберг никогда даже не притворялся, что пользовался ими. На тот момент, когда он прекратил работу, они еще не существовали.

— Так называемая гипотеза Лиллеберга вызвала много разногласий, — не отступал Фримен.

— Все эти разногласия давно преодолены! — огрызнулся Бош. И вымученно заставил себя принять более вежливый тон: — По той причине, которую… э-э… неспециалисту вроде вас трудно понять. Извините, но в ваши методы допроса определенно закралась ошибка. Я советую еще раз их проверить. До свидания.

Потерпевший поражение Фримен поднялся. В левой щеке вдруг начал дергаться мускул.

Хиатус

За окном, где собиралось в набег племя, глухо рычали моторы. По другую сторону окна, терзаемая нерешительностью, туда-сюда расхаживала женщина — ногти сгрызены до мяса.

— …После такого я, конечно, больше не могла с ним ужиться. И кто бы смог? Павлином расхаживал по району, плевать хотел, что о нем подумают…

Рев моторов умолк. Телефонный аппарат стоял в углу комнаты. Но она все еще не решалась подойти к нему.

— Сижу и все! Кто такое выдержит? Совершенно одна третью ночь подряд. То же самое было на прошлой неделе. Господи! Хоть бы кто-нибудь появился, чтобы эти пыльные ступени снова заскрипели…

Если он узнает, он меня убьет. Я ни капли не сомневаюсь. Как-то раз я звонила им, и этот звонок помог мне не сойти с ума. В любом случае разговор по телефону не дал мне покончить с собой. Но сегодня вечером случилась другая беда. И если Джемми догадается, он точно меня убьет.

— …Не столько пил, сколько заливал в желудок как горючее, представляете? Хосспади, я бы не удивилась, если бы он и зубы начал чистить этой дрянью. Если бы начали выпускать зубную пасту со вкусом виски, он бы первым побежал ее покупать, хотя нельзя сказать, что он так уж любит чистить зубы. Зубы у него гниют и воняют…

Наконец, покорившись судьбе, женщина подошла к телефону. Номер удалось набрать только с третьей попытки. Экран посветлел.

— Эй! — воскликнула она испуганным шепотом, словно Джемми мог услышать ее с расстояния нескольких километров. — Вам надо что-то делать и побыстрее! Мой сын в племени «черножопых», и они отправились в набег на…

Ее прервал спокойный женский голос:

— Вы позвонили в Ухо доверия, эта служба существует исключительно для того, чтобы слушать. Мы не принимаем никаких мер, ни во что не вмешиваемся и не вступаем в разговоры. Если вам нужна помощь, обратитесь в одну из экстренных служб.

Чертовы тупые прыщи! Фиг с ними, я им ничем не обязана. Пусть на своей шкуре испытают, какие они дураки, если не хотят принять помощь, когда ее предлагают.

Племя вот-вот будет на месте. Они едут жечь, громить, грабить, убивать. Никогда не забуду брата Арчи с вырванным глазом, а ведь ему было всего девятнадцать.

Последняя попытка. И уж тогда, если им так нравится, путь катятся к черту.

— Нет, на этот раз вы послушайте! Я звоню, чтобы предупредить вас! Мой сын Джемми выехал с племенем «черножопых» из Кемадуры, они заключили пари с «мариачи» из Сан-Фелисиано, кто подожжет больше домов в Обрыве. У главаря есть миномет. Слышите? Настоящий армейский миномет и ящик мин!

И чуть не плача:

— Когда Джемми узнает, что я звонила, он меня изобьет до смерти. Но я не могла не позвонить и не предупредить вас!

Смена темпа со спокойного на быстрый

— Позовите шерифа!

Все остальные дежурные тихой смены в штабе Уха доверия, в том числе Кейт, которая вместе с Сэнди проходила обучение под надзором наставника, прежде чем отвечать на звонки из дома, волками зыркнули на кричащего.

Кто-то прошипел:

— Ш-ш-ш, я слушаю.

— В набег на Обрыв едут два племени, у одного с собой армейский миномет!

Новость подействовала, люди начали запоздало суетиться. В нарушение правил Кейт сняла наушники и объявила:

— Некоторое время назад я оборвала звонок насчет какого-то пари между двумя племенами. Не это ли…

Сэнди повернулся и уставился на Кейт, как вдруг вечернюю тишину разорвал первый взрыв.

Все подскочили от неожиданности, Сэнди тем временем процедил:

— Ты не дослушала звонившего, пытавшегося нас предупредить?

Ответ Кейт заглушил звук, никому неведомый до появления Обрыва и нагонявший дикий ужас на всех, кто когда-либо его слышал: как будто город оказался внутри самого большого в мире органа, и органист врубил полный регистр, удерживая фальшивую до зубовного скрежета ноту. Это рычали и выли сто пятьдесят могучих собак, отозвавшиеся на зов вожака.

— А-а-у-у-у!

На месте остались дежурить только щенки да суки с новорожденным молодняком. Главные силы Натти Бампо рванули в темноту на запах страха, потому как даже первый одиночный вой привел нападавших в замешательство. Раздались выстрелы, еще раз бабахнул миномет, однако вторая мина упала далеко от цели.

Через полчаса собаки пригнали в город членов племен, хныкающих, истекающих кровью и обезоруженных. Их перевязали и посадили за неимением настоящей тюрьмы в запирающиеся сараи и подвалы. Двух собак в стычке подстрелили, одну наповал, еще одну ударили ножом, но не смертельно. Под арест попали тридцать семь налетчиков, не рассчитывавших столкнуться с таким противником. Самому старшему было восемнадцать лет.

Увы, все это уже не могло спасти дом на перекрестке Ортодромического Курса и Пьяного переулка.

Обида

На глазах субъекта выступили слезы; показания приборов говорили, что его пора возвращать в режим реального времени. Выполнив рекомендацию, Фримен терпеливо ждал, когда подопечный полностью придет в сознание.

Наконец ученый произнес:

— Удивительно, насколько вас затронуло разрушение дома, к которому вы и привыкнуть-то не успели. Более того, даже если бы меры были приняты после первого предупреждения, нападение все равно не удалось бы предотвратить, а дом, как известно, был уничтожен с первого выстрела.

— У вас нет души. И сердца тоже нет!

Фримен промолчал.

— А-а! Вот вы о чем. Кейт действовала по правилам, она усвоила их быстрее меня. Ухо доверия придерживается заведенного порядка не принимать звонки, если звонящий требует предпринять какие-либо действия, потому что для этого существуют другие службы. Даже если бы женщина успела предупредить Кейт в первые же секунды разговора, реакция была бы точно такой же. Стажеров учат гасить любые звонки, начинающиеся с истерических угроз, потому что в девяти случаях из десяти они исходят от религиозных фанатиков, грозящих навлечь на нас божью кару. Под нами я имею в виду Обрыв. Я все это понимал. А также прекрасно отдавал себе отчет, что кричать и обвинять Кейт не было смысла, но все-таки сделал это, когда увидел сожженные развалины дома, заплакал от разъедающего глаза дыма и чуть не задохнулся от гари, несмотря на присутствие десятка человек, пытавшихся меня урезонить. Ничего не помогло, я взорвался. Вся ярость, копившаяся во мне с самого детства, одним махом вырвалась наружу. А в итоге…

Субъект проглотил ком в горле, прежде чем продолжать.

— …совершил то, что последний раз делал в десятилетнем возрасте. Ударил человека.

— Догадываюсь, что это была Кейт.

— Да, кто же еще. И… — Говорящий вдруг рассмеялся, хотя на его щеках еще не высохли слезы. — И через секунду валялся на земле сам с лапой Брунгильды на груди и острыми зубами перед носом. Собака покачала головой, словно говоря «ай-ай-ай, как нехорошо!». Лучше бы она меня сразу остановила. Потому что с тех пор я больше не видел Кейт.

Смех умолк. Лицо допрашиваемого скривилось от душевной боли.

— Ага. Потеря дома глубоко затронула вас, потому что дом символизировал отношения с Кейт.

— Вы не поняли даже малой толики правды. Миллионной ее части. Вся сцена, весь остов событий несли на себе отпечаток потери. Не только потери дома, хотя в нем я впервые смог до тонкостей почувствовать, что такое «домашний очаг», и не только Кейт, хотя я впервые в жизни проникся к ней чувством, заслуживающим названия «любовь». Нет. Там я потерял нечто большее и гораздо более личное — чувство хозяина положения, позволявшее мне менять личину, когда захочу. Как только я понял, что ударил последнего в мире человека, кого хотел бы обидеть, мою уверенность как ветром сдуло.

— А вы точно знаете, что Кейт сдержала бы обещание вернуться из КС? Привезти пуму в Обрыв ей вряд ли бы разрешили. На что опиралась ваша вера в искренность ее обещаний?

— Среди прочего на то, что она сдержала обещание всегда заботится о Багире. Кейт не из тех, кто бросает слова на ветер. К тому времени я понял, почему она раз за разом записывалась на разные курсы в одном и том же университете. Ей требовалось постоянство. Кейт хотелось, чтобы картина окружающего мир включала в себя всего понемножку, но под привычным углом зрения и с привычной перспективой. Будь на то ее воля, она согласилась бы жить в таком же ритме еще лет десять.

— Но тут она встретила вас, и эта встреча сама по себе стала новым курсом обучения. Понятно. Что ж, я допускаю такую мысль. Десять лет, проведенные в Пареломе по три миллиона за каждый год, неизбежно вооружили вас знаниями, способными вызвать интерес у других.

— Подозреваю, что ваше чувство юмора ограничивается одними насмешками. Анекдоты вас хотя бы забавляют?

— Редко. Почти все я уже слышал.

— Наверняка в списке компонентов человеческой личности, которые вы пытаетесь анализировать, остроумие занимает место где-то рядом с печалью.

— Одной строкой выше. «П» следует сразу за «О».

Наступило молчание.

— Знаете что? Я впервые не был уверен, что вы не мявкаете.

— Обдумайте на досуге. — Фримен встал и потянулся. — Будет чем занять ваш ум до следующего сеанса.

Промах номер раз

После того, как он ударил Кейт…

То, что мир окрасился в оттенки горечи, не служило спасительным оправданием. Кое-кто из новых соседей, ставших новыми друзьями, на своем веку повидал, как в тартарары улетает не просто дом, а целый родной город.

Да и какие оправдания можно предложить в таком месте, где даже собаки понимают разницу между силой и насилием? Членов племен, находивших удовольствие в беспорядочном минометном обстреле мирной общины, отловили. Некоторых — со следами собачьих укусов. Однако собаки кусали аккуратно. Если за руку с пистолетом или ножом, то ровно настолько, чтобы пальцы разжались и выронили оружие. Если за ноги, то чтобы пресечь попытку бегства. Легкий прихват за щиколотку — достаточно для того, чтобы свалить бегущего на землю. Такое насилие оправдано.

В отличие от насилия против Кейт. Сэнди втолковали эту истину спокойно и терпеливо. Не внимая увещеваниям, он швырял дешевыми отговорками пополам с оскорблениями, пока окружающие не переглянулись, не пожали плечами и не оставили его в покое.

Ночь выдалась теплой, Сэнди сидел на пне и смотрел на развалины дома. Сердце сковала арктическая стужа неописуемого стыда, какого он не ощущал с тех пор, как стал взрослым. Посидев, он ушел. Куда глаза глядят.

Через несколько часов Сэнди оказался в городе, откуда пустилось в набег племя «черножопых». Обувь, пропитавшись потом пополам с пылью, натерла ноги. Он воспринимал боль как отголосок людской жестокости, эманацию и материальное свидетельство кровожадности мира.

— Я не знаю, кто я такой, — добравшись до Кемадуры, заявил Сэнди первому встречному, не проявившему, впрочем, ни капли любопытства.

— Я тем более, черт возьми, — огрызнулся незнакомец и, оттолкнув его, ушел.

Сэнди задумался над его ответом.

Ignorantia nihil excusat

Тед Горовиц сделал правку в программе составления типовых писем, нажал клавишу распечатки и прочитал готовый документ, выползший из принтера. Слава богу, письмо было последним — тридцать седьмым по счету.

«Уважаемая миссис Янг, ваш сын Иавис вчера вечером был задержан, имея при себе оружие летального действия, а именно пистолет, из которого за несколько минут до этого он сделал выстрел. Слушание дела начнется завтра в 10:10 утра. Вы имеете право назначить своего адвоката, которому мы отправим собранные доказательства. В противном случае Иависа будет представлять опытный адвокат, назначенный судом. Иавису, по его словам, был неизвестен тот факт, что, в соответствии с нашим кодексом законов, в случае признания его виновным в совершении преступления согласно предъявленному обвинению ему грозит обязательное наказание сроком не менее года, включающее в себя подконтрольную реабилитацию, во время которой заключенному не разрешается покидать пределы города. (Подобная мера наказания не имеет максимального срока.) Хочу вам напомнить, что одно из старейших юридических правил гласит: незнание закона не освобождает от ответственности. Другими словами, ни защита, ни апелляция не могут основываться на заявлении обвиняемого, что он «не знал». Ваш такой-то и такой-то».

Повернувшись к Брэду Комптону, который вдобавок, похоже, играл еще и роль юриста, Тед спросил:

— До суда пока все?

— На мой взгляд, да, — буркнул Брэд. — Но успокаиваться пока еще рано. Сегодня утром я говорил с Пресной Водой. Похоже, она кое-что обнаружила, о чем ты…

— Тед! — раздался истошный крик снаружи.

— Я почти верю в ее телепатические способности, — вздохнул Горовиц и принялся набивать трубку. — Да, Пресная Вода. Заходи!

Женщина вошла и бросила на стол перед Тедом пачку распечаток. Плюхнувшись в кресло, женщина хлопнула по стопке бумаг ладонью.

— Я так и знала. То, что Сэнди говорил нам вечером у Джоша и Лорны, разбудило мою память. Возвращаться пришлось далеко — на одиннадцать лет, однако такие звонки бывают только раз в жизни. Стоило начать копать, как взаимосвязи полезли наружу одна за другой. Посмотрите сами.

Тед, нахмурившись, выполнил просьбу. Брэд обошел вокруг стола и стал читать через его плечо.

Наступило долгое молчание, прерываемое лишь шелестом бумаги.

Наконец Тед, не поднимая головы, спросил:

— Он больше не появлялся?

Пресная Вода покачала головой.

— Кейт тоже пропала.

— Кейт уехала, — сказал Брэд. — Рельсовым автобусом в семь тридцать. Что с Сэнди, никто не знает.

— Мы все прекрасно понимаем, что с ним произойдет, не так ли? — пробормотал Тед.

Оба мужчины кивнули.

— Надо позвать Сузи, — предложил Тед, со вздохом отклоняясь в кресле. — Я намерен вынести предложение на заседание совета.

— Хочешь принять Сэнди в вольные граждане Обрыва? — высказала догадку Пресная Вода. — Чтобы, обороняясь сам, оборонял нас?

— Ну-у…

— Нет, я конечно «за», вот только…

— Что «вот только»?

— Ты не забыл? Мы даже не знаем, кто он такой. Он рассказал, чем занимался. Но так и не сказал, кто он.

Тед разинул рот.

— Какой у него код?

— Я его сразу проверила. У него нет кода. Он ликвидирован. И защитный фаг скорее всего пропал вместе с кодом.

— Это значительно затрудняет задачу, — констатировал Брэд. — И все-таки дело нужно довести до конца. Когда Сузи прочитает найденную тобой информацию, я уверен, что и она с нами согласится.

По усам текло

— Интересно. Очень интересно. Вероятно, это поможет решить множество проблем. Эй, Пирс!

— Да?

— Ты слыхал о захолустье под названием Обрыв в Калифорнии? Похоже на то, что их шериф слишком много себе позволяет.

— Ох, Джерри, Джерри. Если бы ты не был здесь новеньким, ты бы знал, что Обрыв может позволять себе все, что угодно. Штыри из Класа, составившие текст соглашения с правительством, самые ушлые жулики, которым когда-либо удавалось обвести вокруг носа вашингтонских баранов. И все же на этот раз я клюну на приманку. Было бы здорово подставить им ножку. Что у тебя?

— Ну, они задержали членов племени и…

— И?

— Ты только посмотри на вынесенные приговоры!

— Не покидать пределы города по меньшей мере в течение года, подчиняться надзору назначенной для этого собаки… Ну и что?

— Надзору собаки? Какого черта!

— У них там необычные собаки. Ты, я вижу, не проверял.

— Я думал…

— Можешь не продолжать. Не проверял. И на что ты рассчитывал без проверки?

— Может, наложить запрет высшего суда? Против наказания, несоразмерного преступлению? Или даже за похищение. Одному из членов племени всего тринадцать лет.

— Есть четыре штата, где заявления считаются поданными в законном порядке, если подающему исполнилось тринадцать лет. Один из них — Калифорния. Проверь остальные, это пойдет тебе на пользу. А что касается несоразмерности наказания… Ты слышал, что есть город, где осужденного юридически разрешается сжигать на костре в любой из дней недели кроме воскресенья? В последнее время это редко случалось, однако закон пока никто не отменял. Сделай запрос на любом компьютере. Лучше займись делом, а? Пока ты чесал языком, они могли подсунуть нового червя.

Наступило молчание.

— Пирс!

— Что еще?

— Ты уже забыл, что сам говорил о черве?

— О боже. Я же шутил. Неужели новый плевок в лицо?

— Сам посмотри. Реально лютый… Не находишь?

— Лютый не то слово. Пожалуй, лучше признать, что он схавал первую жертву. Ты заметил? Раз так, то ты и сообщи мистеру Хартцу, что атаку на Ухо доверия требуется немедленно прекратить.

— Что-о?

— Что слышал. Доставь благую весть из пункта А в пункт Б. Подправь, где надо, и… О боже! В сети данных через минуту, а то и раньше начнется кромешный хаос! Поторопись!

Цирк

Живот сводило от голода, горло пересохло от пыли. Сэнди брел по темным улицам Кемадуры, не замечая, что все — и люди, и машины — движутся в одном направлении. Он просто плыл вместе с толпой. Опустошенный и безучастный, Сэнди перестал обращать внимание на окружающую реальность, пока с ним не заговорили.

— Черт бы тебя побрал, затырок! Ты глухой или просто туп, как пробка?

Что?

Сэнди, моргая, вынырнул из кокона перегруза, осмотрелся вокруг. Это место он уже видел. Но только по тривизору, не в реале. А главное, он прежде не ощущал запахов. Воздух пропитался смрадом испуганных животных и жаждой зрелищ.

Множество ярких до рези в глазах рекламных надписей подтверждали догадку. Одни кричали: «Цирк Боккони». Другие чуть сдержаннее возвещали, что шоу в древнеримском стиле начнется через 11 минут. Буквально на глазах цифра 11 поменялась на 10.

— По какой цене берешь место? — одернул его все тот же сердитый голос. — За десять, двадцать, тридцать?

— Э-э…

Сэнди порылся в карманах, нашел пару банкнот. Билетами торговал живой продавец — мужчина со шрамом на лице, на правой руке не хватало нескольких пальцев. Увидев наличные, он нахмурился. Однако автомат в будке решил, что деньги настоящие, и выдал десятидолларовый билет.

Сам не зная, что он здесь позабыл, Сэнди двинулся в направлении, которое показывали стрелки с отметками «10», «20» и «30 долларов». Вскоре он оказался в зале, напоминавшем старый авиационный ангар. Арену и ров окружали дешевые места и отдельные кабины. Автоматы раздавали фальшивые декорации — флажки с девизами на латыни с кучей орфографических ошибок и пластмассовые фасции, собранные в связку вокруг пластмассовых же топоров.

Машинально бормоча извинения и пробираясь к свободному месту в верхних рядах с плохим обзором, Сэнди беззастенчиво прислушивался, о чем судачат завсегдатаи.

— Тратить аллигаторов на детей, черт! Нет, я, конечно, не переношу своих чад не меньше любого другого затырка. Но вот если бы можно было найти настоящих аллигаторов!

— Надеюсь, на этот раз в меню включили белых. Как надоели эти черные, все время пытаются подражать дедам, бросаются на львов в одиночку и потом цепенеют, потому что до бровей накачаны наркотой!

— Все это — притворство. Что-нибудь вроде радио-имплантатов, вживленных в мозг животных, чтобы они не причиняли реального вреда из-за бешеного размера страховки…

Грянул громкий голос из динамиков:

— Пять минут! Великолепное зрелище начинается всего через пять коротких минут! После начала шоу опоздавшие однозначно и безоговорочно остаются за дверью! Только «Цирк Боккони» выходит в эфир на всем западном побережье в реальное время! В те части континента, которым повезло меньше, шоу будет транслироваться в записи!

Сэнди вдруг ощутил смутную тревогу и начал озираться в поисках выхода. Однако зрители валили плотной толпой, переть против течения ему не улыбалось. Вдобавок к нему подъехала камера. Она перемещалась на суставчатом металлическом штативе, напоминающем переднюю лапу богомола, прикрепленную к миниатюрной электрической тележке. Тележка оседлала рельс под самым потолком. Пара фасеточных глаз-объективов как будто нацелилась прямо на Сэнди. Если сейчас попытаться уйти, можно запросто привлечь к себе лишнее внимание. Лучше уж спокойно досмотреть шоу до конца.

Он плотно обхватил туловище руками, как делают люди, когда хотят унять дрожь.

Надо выдержать всего один час.

Вступительные номера Сэнди еще сумел высидеть, но во втором акте по пищеводу начал подниматься ком тошноты. Выписанный из Ирака настоящий змееглот, уродец с выпирающим лбом, выдающим в нем идиота-гидроцефала, спокойно подставил язык змее, позволил ей в него вцепиться, убрал язык обратно в рот, откусил змее голову, прожевал и проглотил, после чего робко улыбнулся в ответ на рев и аплодисменты зрителей.

Следующим пунктом программы шел условный бой гладиаторов — отсылка к «древнеримскому» характеру шоу. Поединок закончился кровоточащей раной на ноге ретиария с сетью, в то время как собственно гладиатор, вооруженный мечом и щитом, расхаживал по арене как индюк, хотя никаких особых подвигов не совершил.

В уме Сэнди зашевелилось глухое неприятие.

Какая мерзость! Кровопролитие ради ублажения зевак. Сплошной обман. Гадость. Кошмар. Вот где родители перенимают методы воспитания детей, после которого их детки сбиваются в стаи и громят дома незнакомых людей. Вот где им показывают, как убить собственную мать. Отрезать папаше яйца. Схарчить грудного ребенка, потому что мама с папой любят его больше, чем тебя. Безумцы. Они все сошли с ума.

В Пареломе сложился своеобразный кружок поклонников цирка — как часть механизма перевода агрессивности в социально приемлемую форму. Воспоминания о нем выцвели и потеряли остроту. В голове Сэнди царил жуткий беспорядок. Хотелось есть, пить, общее состояние хуже некуда.

— А сейчас небольшой перерыв, чтобы сообщения наших спонсоров услышал весь мир, — прогудел голос ведущего в динамиках чудовищных размеров. — Настало время объяснить уникальную особенность древнеримского шоу. Эл Джексон, наш лучший гладиатор, которого вы видели всего минуту назад…

Ведущий взял паузу, пережидая волну аплодисментов и криков.

— Да-да! Крепкий орешек! И семейка тоже вся в папашу. Вы слышали, что его сын — вождь племени «черножопых»?

На этот раз никто не захлопал. Словно пауза была рассчитана на крики одобрения от членов племени, которых почему-то не оказалось на месте.

Ведущий ловко замял неувязку.

— Во время шоу все делается в реальном времени. Да-да, каждый вызов поступает буквально в реальном времени, никаких подвохов, никаких предварительных заготовок. Хотите померяться с ним силами? Возьмете сеть и трезубец? Примете участие в последнем поединке? Шанс есть у любого из вас! Достаточно встать с места и крикнуть погромче!

Против воли Сэнди вскочил на ноги.

— Он отец главаря племени «черножопых»?

Казалось, что его собственный голос доносился с бесконечно далекого расстояния.

— Сущая правда! Юного молодца зовут Бад Джексон. Таким сыном можно только гордиться!

— Тогда я порву Эла на мелкие кусочки! — во все горло заорал Сэнди, покидая свое место и как бы наблюдая за собой со стороны. — Я заставлю его визжать и молить о пощаде. Он почувствует на своей шкуре то, что сделал со мной его сын. Он будет выть, рыдать, каяться и скулить еще долго после окончания шоу.

Прокатился шум аплодисментов, зрители тянули шеи в предвкушении зрелища. Кто-то похлопал Сэнди по плечу и пожелал удачи.

Дефиниция понятий

— Классический пример жажды смерти.

— Фигня. У меня не было ни малейшего намерения искать гибели. Я наблюдал за этим жирным ублюдком. Я видел, что размотаю его даже в моем ослабленном и озлобленном состоянии. Разве я это не доказал? Он семь суток пролежал в больнице и больше не сможет ходить без костылей.

— Согласен. Однако вы подставились под объектив тривизионной камеры…

— Да. Тут вы правы.

Разлад в информационном пространстве

В прошлом люди портили или рисовали надписи на плакатах и рекламных щитах, а иногда, в основном в сельской местности, стреляли по ним — глаза и соски` фотомоделей представляли собой идеальную мишень.

Позже, когда в домах вошли в обиход прозрачные экраны (как те, что впоследствии начали использовать для электронного фехтования), чтобы играть в фиктивный теннис и другие игры, процент зрителей рекламы, как ни странно, возрос. Вместо того чтобы переключать канал с началом рекламной паузы, люди стали переключать каналы в поисках рекламы.

До содержания рекламы им дела не было. Возникла мода на запоминание жестов актеров и актрис и их воспроизведение в уморительном виде с помощью магнитного карандаша. Чтобы освоить эту игру, требовалось хорошо знать время начала рекламы, ведь некоторые заставки держались на экране всего полсекунды.

Рекламодатели и менеджеры сетей с ужасом обнаружили, что в девяти из десяти случаев наиболее усидчивые зрители были не в состоянии вспомнить, о каком товаре говорилось в рекламном клипе. Они запоминали не «эту рекламу кока-колы» и не «эту заставку фирмы „Драно”», а «ту сцену, где получилось заставить бабу въехать мужику по щам».

Точкой насыщения и нарастающего сокращения отдачи, как правило, считалось начало 80-х годов, когда на жителей Северной Америки впервые за историю начали вываливать в среднем более тысячи рекламных объявлений в сутки.

Рекламировать, естественно, никто не перестал. Реклама вошла в привычку.

Меч, маска, сеть

Чэд Флакнер с усмешкой отложил магнитный карандаш. Рекламная пауза закончилась, вот-вот возобновится цирковая программа. Сотрудников корпорации «Анти-травма» не просто поощряли, а буквально заставляли смотреть передачи из «Цирка Боккони» в Кемадуре. Спонсирование цирка показало себя лучшим способом привлечения новых клиентов. Родители, больше всех увлеченные зрелищем не затрагивающего их лично насилия как раз больше всех боялись стать мишенью агрессии со стороны собственных детей. Фактически, чем больше родители смотрели цирковые шоу, тем скорее соглашались записать своих детей на курс лечения. Зависимость выглядела ярко линейной плюс-минус четырнадцать процентов.

Чэд по этому поводу не парился. Ему всегда нравились цирковые шоу. А вот если бы в штаб-квартире «Анти-травмы» узнали, что сотрудник вытворяет с их последним рекламным роликом, от него бы только перья полетели. Э-хе-хе. Как жаль, что своим увлечением ни с кем нельзя поделиться. Коллеги узрели бы в нем нелояльность к компании. Разве только за исключением переходящих на другую работу. Кстати, он и сам собирался переходить. Окончательное решение, возможно, созреет еще до того, как рекламный ролик снимут с эфира и заменят новым. А пока что почему бы не подурачиться?

Все еще ухмыляясь, Чэд приготовился досматривать шоу или ту ее часть, где Эд Джексон якобы бросал открытый вызов публике. Конечно, все это подстроено, но иногда…

Ух ты!

Похоже, на этот раз обошлось без мухлежа. Если, конечно, там не решили, что Эд всем надоел и… Черт побери, как этот парень кричит! Во все горло! Давно такого не было. Сумасшедший номер. Класс. Ну-ка, ну-ка!

Вытаращив глаза, Чэд припал к экрану. Нет, кровь настоящая. И крики боли тоже. Интересно, кто этот штырь, превращающий звезду «Боккони» в котлету?

— Да это же Лазарь! — воскликнул он в пространство. — С бородой или без, я этого затырка где угодно узна`ю! От меня ты удрал, но на этот раз… Ох, на этот раз!

Следующий на очереди

— Как только его узнали в тривизоре, счет пошел на минуты, — сказал Хартц, отклоняясь за письменным столом. На столе стояла табличка — «заместитель директора».

— Да, сэр, — согласился Фримен. — ФБР быстро загнало его в угол.

— Быстрее, чем у вас получается вытянуть из него данные, — с сонной улыбкой процедил Хартц. В домашней обстановке своего кабинета он выгодно отличался от посетителя Парелома. Возможно, поэтому и отклонил повторное приглашение.

— Прошу прощения, — натянуто возразил Фримен. — Мне поставили задачу вытащить из него все сведения, какие только возможно. Такие вещи требуют времени. И тем не менее с зазором в полпроцента я задачу выполнил.

— Вас результат, возможно, устраивает. Нас нет.

— Почему?

— Я выразился ясно. Несмотря на ваши продолжительные допросы, мы до сих пор не знаем самого главного.

— Чего именно? — Тон Фримена постепенно становился ледяным.

— Ответ, замечу, очевиден. В отношениях между Обрывом и государством сложилась нетерпимая ситуация. Небольшая группа диссидентов умудрилась занять устрашающую позицию, ничем не отличающуюся от угрозы бешеных террористов взорвать ядерный заряд. Мы были готовы ликвидировать эту аномалию. Да только Хафлингер, Локк, Лазарь — или под каким еще именем он выступал в это время — вмешался и отбросил нас на исходные позиции. Вы допрашивали его несколько недель. Однако целая куча данных, которые вы накопили, и километры записанной пленки не содержат ни малейшего намека на то, что мы хотели бы знать больше всего.

— Как удалить фага, которого он написал для Уха доверия?

— О, да вы просто гений! Дошли своим умом! — Тон Хартца сочился издевкой. — Повторяю: недопустимо, чтобы какая-то мелкая община лишала государство права отлавливать изменников, нытиков и саботажников. Мы должны выяснить, как остановить этого червя!

— Вы хотите несбыточного, — помолчав, ответил Фримен. — Хафлингер и сам не знает, как это сделать. Ручаюсь моей репутацией.

— И это все, что вы можете сказать?

— Да.

— Гм. Прискорбно! — Хартц откинул спинку кресла назад в максимальное положение, развернулся и направил сосредоточенный взгляд в угол кабинета. — А как насчет остальных, с кем он поддерживал контакт? Кейт Лиллеберг, например? Что вам известно о ее поведении в последние дни?

— Судя по всему, она вернулась к прежнему распорядку, — вздохнул Фримен. — Приехала обратно в КС, заявку на перевоз пумы не подавала. И вообще за все время, похоже, предприняла всего один положительный шаг.

— Как я слышал, поменяла главный предмет в текущем учебном году? Решила изучать обработку данных, не так ли?

— Да, кажется, так.

— Странное совпадение. Очень подозрительное. Вы не находите?

— Связь возможна и даже реальна. Но называть это совпадением… Вряд ли.

— Вот и хорошо. Я рад, что в конце концов мы пришли к единому мнению хотя бы по одному вопросу. — Хартц вернул спинку кресла в прежнее положение и, подавшись вперед, пристально посмотрел на Фримена. — Тогда скажите: что вы думаете о Лиллеберг? Я понимаю, что лично вы с ней не встречались. Зато виделись с людьми, которые ее близко знали, — матерью, любовником, друзьями.

— Она выглядит человеком с практическим складом ума, — немного подумав, ответил Фримен. — Не стану отрицать: ее действия по спасению Хафлингера произвели на меня впечатление. Уйти от розыска не так-то легко. — Фримен умолк, словно начал прислушиваться к тому, что сейчас скажет.

— Продолжайте, — подбодрил его Хартц.

— Я хотел сказать: на Хафлингера охотились целых шесть лет. С первого же дня после побега. А Кейт, похоже, поняла масштаб проблемы с первого захода.

— И поверила ему на слово, не так ли?

— Об этом говорят ее действия.

— Гм. Я рад сообщить, что у вас будет адекватная возможность подтвердить либо опровергнуть ваше мнение. — Хартц нажал кнопку. Настенный экран посветлел, на нем появилось сильно увеличенное лицо. — Компьютерный анализ, проведенный БОД, показывает, что вам с вашими, безусловно, утонченными методами пойдет на пользу — как бы поточнее выразиться? — альтернативный подход. Он может показаться вам старомодным, однако не раз зарекомендовал себя с лучшей стороны. Потому что мы не остановимся, пока не уничтожим червя, переданного Хафлингером Уху доверия! — Во взгляде Хартца полыхнуло пламя. — Причем до конца года и ни днем позже! У меня имеется личное распоряжение президента.

Фримен пошевелил губами, так и не издав ни звука. Он не мог оторвать взгляд от экрана.

— Хотя у вас могло сложиться о нас превратное впечатление, — продолжал Хартц, — мы в Вашингтоне по достоинству ценим ваши способности, терпеливость и настойчивость. Вряд ли кто-либо мог бы выполнить задание лучше вас. Именно поэтому нового субъекта мы отправляем к вам, а не к кому-то другому.

— Но это же… — Фримен указал дрожащим пальцем на экран. — Кейт Лиллеберг!

— Вы не ошиблись. Это Кейт Лиллеберг. Мы надеемся, что ее присутствие в Пареломе даст вам дополнительный рычаг, чтобы выжать из Никки Хафлингера последние капли драгоценных сведений. А теперь извините — мое время дорого. До свиданья.