– Значит, так… Из Язей мы будем… А родом из верховий Харони, из ея чистой составляющей, коей в ней было не так много, но жить было можно. Пращур мой Язь Первый был рыб осмотрительный до чрезвычайности. То ли генетика была тому причиной, вызревшая в верховьях реки Харонь, то ли перипетии извилистого жизненного пути заставляли его оглядываться без, казалось бы, какой-никакой нужды, но плавал он как-то боком, что позволяло ему видеть все округ себя на триста шестьдесят градусов, а уж если прихватит, так прихватит, то и на все триста семьдесят – триста восемьдесят. И при всяком опасном случае от этого опасного пути, истинного или надуманного, уворачивался со всей ловкостью целенаправленной самосохраняемости жизни. Не можно даже подсчитать, сколько лет он провел в постоянном уворачивании, и отдельные язи даже ставили его в пример своему потомству, но, как говорится, не в коня корм, не всякому язю доступно стать Язем с большой буквы. А вот наш стал. Жил своим величием, покупывался в нем, гордился им с некоторой ленцой и в конце концов притомился от этого бремени до бесконечной утомленности душевного покоя. До той самой безвыносимой утомленности, что одним ничем не выдающимся утром Язь оттолкнулся от дна Харони, со всевозможной скоростью вылетел из воды, преодолел воздушное пространство и, фигурально говоря, бежал от хароньских столичных грязей дальше на восток. Там он, находясь при последнем издыхании, успел оплодотворить икру некоей Язихи, после чего оба умерли от отравления. И больше таких Язей в русских Европах не водилось. Оскудела земля. Но тем не менее часть мальков вылупилась из икры, бежала на восток и достигла очищающих сибирских вод. Ну, некоторые, в том числе и я, мутировали в золотых рыбок. Ну а теперь загадывайте желание… – и Золотой Рыб прикрыл глаза.

Путешествующие в поисках соли земли Русской ошалели от такой невероятности.

– Так ведь не мы тебя поймали, а вот этот Хоттабыч, – осторожно сказал Михаил Федорович, – а кто поймал – того и тапки. (Типа что от этих золотых рыбок всего ждать можно. Так можно и оказаться у разбитого корыта.)

– Так нет у меня никаких желаниев, – встрял в диалог Хоттабыч, – кроме одного: сидеть здесь на берегу самой синей реки Харонь и ловить удочкой рыбу.

– А пошто не неводом, мил человек-старик? – спросил Калика.

– А потому, люди добрые, – ответствовал Хоттабыч, – что какая от невода радость? Сплошная промышленная работа. А от удочки – всяческий покой и душевное отдохновение.

– А от чего, красава, вы так устали? – внес свою лепту Нупидор.

У Михаила Федоровича и Калики Переплывного вопрос Нупидора вызвал живой интерес. И они бросили вопросительный взгляд на Хоттабыча.

А Марусенька просто молчала, потому как негоже младой девице в серьезный мужской разговор влезать. Даже вопросительным взглядом.

– Так вы что, – спросил Золотой Рыб, – желание загадывать будете?

– Чуть погодь, мил человек Золотой Рыб, – сказал Калика, – нам интересно знать, от чего это этот старичок пенсионного значения так притомился, что ищет отдохновения, ловя удочкой рыбу.

Золотой Рыб на мгновение задумался, потом зевнул и сообщил:

– Ну, ладно, пусть этот старик скажет, что его гнетет, что в этих прекрасных Восточных Сибирях притомило его физически и духовно. А я пока вздремну.

– Тока ты, мил человек Золотой Рыб, не до конца усни, а то нам некому желания загадывать будет.

– А чего рассказывать, – устало заявил Хоттабыч, – сами все увидите. Пошли в деревню. А ты, Золотой Рыб, отдыхай пока.

И все потянулись по тропинке в горушку. Туда, где виднелась деревушка…