Зачал разговор Михаил Федорович:

– Так вот, господа, как утверждает Яндекс, мем «шуры-муры» пошел от французского «chere», что в переводе на русский будет «дорогой». От него же пошло и русское «шара». «На шару и уксус сладок». Так ведь, Аглай Трофимыч?

– Об чем звук! – подтвердил Аглай Трофимыч. – Как раз в 1813 году гнали мы с князем Барклаем француза из русских земель. А почему, спросите вы меня. А потому, что француз на русской земле звучит как-то не кошерно. Князь Барклай гнал по земле, а я – по Березине.

– Помню, мил Аглай Трофимыч, я в те поры на этой самой Березине партизанствовал с князем Денисом Давыдовым, остатки французов добивал, – вложил свои пять копеек Калика. А потом добавил еще гривенник: – А они шлялись по приречным деревням и приставали к крестьянству со словами «Chere amie, je ne mange pas six joure» («Дорогой друг, я не ел шесть дней»). И доброе крестьянство давало французу поесть щей да каши и только потом брало его на вилы. Отсюда и пошло наше русское «шаромыжник». Сокращенно «шара». – И могучий Калика головою поник от этой жутковатой этимологии.

– А откуда же пошло слово «муры»? – спросил Аглай Трофимыч. – Я вам спрашиваю.

– А вот этого, мил Аглай Трофимыч, мне неведомо, – ответствовал Калика.

И оба с надеждой посмотрели на Михаила Федоровича. Тот некоторое время смотрел в палубу, будто пытаясь в ней найти этимологию слова «муры». А потом поднял затуманенные памятью глаза.

– А было это так, – начал он, – дело было… – и продолжил: – Один француз отстал от остальной компании бегущих французов и набрел на одну деревушку, история не сохранила ее названия, и там он постучал в окно избенки, в которой сиротствовала юная крестьянка по имени Лиза. И Лиза открыла французу дверь. – И Михаил Федорович печально замолчал.

– А что дальше, мил человек? – с интересом торопнул Михаила Федоровича Калика.

– Трижды дальше, Михаил Федорович! Я вам спрашиваю! – торопнул в свою очередь Аглай Трофимыч.

Михаил Федорович тяжело вздохнул и продолжил:

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Французе и Лизе. И Француз ей сказал традиционное «Chere amie, je ne mange pas six joure». И Лиза, добрая душа, впустила Француза в избу и дала ему щей да каши. А потом, добрая душа, и просто дала. И он все это время шептал «Mon amoure… Mon amoure…». А потом он ушел из избы сироты на улицу, где его и прибило местное крестьянство. А бедная Лиза понесла от Француза и родила от него пацаненка, которого назвала Шура-Мура – от «chere» и «amoure». После чего утопилась в местном пруду среди лилий, тины и головастиков. Так что, девушки, – обратился Михаил Федорович к слушателям, – не открывайте дверь незнакомцам. – А потом добавил: – Марусенька, тебя это тоже касается.

И все долго молчали. А потом Калика Переплывный вежливо спросил:

– А откуда ты, Михаил Федорович, это все знаешь?

А Аглай Трофимыч ничего не спросил, а просто длинно посмотрел на Михаила Федоровича.

– Шура-Мура вырос, женился на местной крестьянке… Так вот его прапрапраправнучка Мария Александровна преподавала мне в сто восемьдесят шестой школе французский язык…

И все замолчали. А Марусенька с молчаливой укоризной глянула на Нупидора. Типа все вы, мужики, одинаковы…

За всеми этими многочисленными событиями мы совсем забыли про Клопа. А он, между прочим, все это время никуда не девался, а обитал на этой же самой софе, которая ему – и планета, и кровать, и обеденный стол, куда рано или поздно приходит пища. У клопов так заведено: не они ходят за пищей, а пища сама к ним приходит. А так как к нашему Клопу давно никто не заходил, то он и впал во временную спячку и сосал одну из своих шести лап. Но тут он вдруг проснулся, потому что – ну сколько же можно спать, да и есть хочется. И зазывно начал играть на мандолине «Прощание с Родиной» Огинского. И все обитальцы корвета вдруг как-то хорошо затосковали. А потом Клоп прекратил играть на середине этого самого «Прощания…». И всем захотелось продолжения банкета. Но Клоп вместе с мандолиной молчали. И все вдруг поняли, что Клоп тоже человек и ему есть-пить тоже надобно. А за «спасибо» кто ж мандолину терзать будет… И почти все посмотрели на Сидорова Козла: мол, его Жопа уже достаточно себя зарекомендовала, розгой на прочность испытана. А Михаил Федорович проговорил как бы про себя: а что, вот товарищ Сидоров Козел испытан в экстремальных условиях, так что…

И все с надеждой посмотрели на Сидорова Козла.

А мне сердце подсказало, что Сидорову Козлу эта идея не понравится. Одно дело – познавать пахнущую жимолостью девицу, а другое – кормить своей кровью Клопа. Причем бесплатно. Он вам не почетный донор какой! Ему семью кормить надо! Супругу законную! Елену!

– Долг платежом красен, – печально проговорил Нупидор и взошел на эшафот в смысле софы. Все остальные отвели от лобной софы глаза…

…Облака, серебристые лошадки, плыли по-над Харонью, по воде бежала легкая необязательная рябь, где-то о чем-то инкогнито пела птичка, тихонько шумел камыш, и под напором восточносибирского ветерка потрескивали молодые кедры… А в остальном ничто не нарушало тишины, разве что фоновой стук вечного двигателя…

А потом с софы раздались звуки мандолины… «Родина слышит, Родина знает…»

И Марусенька крепко поцеловала слегка побледневшего от потери крови Нупидора.

И вот они плывут дальше. Шкипер Циперович смотрит в карту с таким видом, как будто у него есть выбор, куда плыть, как будто существуют разные варианты Харони, как будто… ну, и так далее.

Сидоров Козел изображал руление корветом и сам собою командовал:

– Право руля!

– Есть право руля!

– Лево руля!

– Есть лево руля!

– Куда рулишь, козел?!

– Есть куда рулишь, козел!

Ну, и так далее, и тому подобное…

Нупидор лежит на софе, Марусенька держит его за руку, они смотрят друг на друга. И по их лицам видно, что такое времяпрепровождение их более чем устраивает. И лицо Нупидора постепенно розовеет.

Калика Переплывный играет в пристенок золотым пердонцем с Михаилом Федоровичем, у которого на кармане был серебряный рубль, купленный в 80-м году на базаре в Ашхабаде за 3 советских рубля. Не «под интерес», потому что какой интерес у Калики Переплывного выиграть серебряный рубль к золотому пердонцу. Да и Михаил Федорович даже теоретически не мог выиграть золотой пердонец из его известных свойств. Так что это было чистое искусство. Практически исчезнувшее в наше время, как, скажем, расшибец (расшибалочка), классики, штандер, 12 палочек, казаки-разбойники… А потом они стали вспоминать, что еще исчезло в этом прекрасном и яростном мире со времен их детства.

– А помнишь, мил человек Михаил Федорович, была такая игра «ручеек»? Хотя ты в городе жил, откудова тебе знать.

– Ну как же-с не знать, милейший Калика, очень даже играли-с в сороковые годы. И еще, помню, «я в садовниках родился, не на шутку рассердился». А какие хлебы в те времена составляли человеческий рацион в России?

– Ну, мил человек Михаил Федорович, у нас в деревне хлеб – он хлеб и был. Но однажды при царе-императоре Николае Александровиче Втором в Нижнем Новгороде на ярмарке калачом перцовку закусывал… Вкусный… – И Калика Переплывный нырнул в нижегородскую ярмарку времен государя-императора Николая Александровича Второго.

Михаил Федорович нырнул туда же, а потом вздохнул и произнес как бы покровительственно:

– Как же-с, едали… А еще у нас на Москве в сороковые-пятидесятые-шестидесятые при генсеках Сталине, Хрущеве, Брежневе в булочной Филиппова давали ситный… Впрочем, я об этом уже где-то писал.

Ну, а Циперович свое детство, отрочество, юность помнил скудно. Знал он, что произошел из древнего рода. Отцом его был Бар Кохба, который возглавил восстание иудеев против римлян в 71 году. А матерью – некая Сара из колена Веньяминова. Она понесла его в ночь перед днем, когда восставшие во главе с Бар Кохбой убили своих жен, потом зарезали себя в крепости Моссада, что на Мертвом море. Но четырех женщин оставили в живых, чтобы они донесли весть о гибели Иудеи всему человечеству. И Сара была среди этих четырех женщин. И через девять месяцев родила мальчика. В городке Капернаум. А сам Аглай при рождении был назван Иеремией. А потом угнездился в Хазарии, потом много чего было – всего он и не помнил. Ну, кое о чем было уже рассказано мною во вторых-третьих строках моего текста раньше. И родиной своей считал именно Капернаум. В смысле малой родиной. А в смысле большой Родины числил себя по России.

Ну, я несколько отвлекся от стержня повествования, но это не вредно, потому что… Потому… Ну как без этого. Просто каждому человеку необходимо покувыркаться в своем прошлом, чтобы как-то определиться в своем настоящем и хоть в малой степени знать, как жить в будущем. Вот такая вот нехитрая сентенция.

И тут за поворотом Харони по правому берегу на горушке показалась деревенька.

– К правому берегу пристать! – скомандовал шкипер, и Сидоров Козел ответил:

– Есть пристать к правому берегу!

И пристал. И на берег был отпущен экипаж. В составе Калики Переплывного, Михаила Федоровича, Нупидора – на всякий случай какого-нибудь экстрима. Ну и Марусенька с ними. Куда ж Нупидору без Марусеньки.

На берегу сидел какой-то древний старичок с бородой а-ля старик Хоттабыч, только славянской национальности, и ловил удочкой рыбу. И вроде бы выловил какую-то… И точно: в ведерке плескалась какая-то одинокая рыбешка. То ли пескарь, то ли окунь, то ли карась, то ли еще что. Наши не были осведомлены по части ихтиологии до такой степени. Нет, минтай или там «семгу куском» они, конечно, уже узнают. Но вот этой рыбешки они точно не знали.

– А чтой-то, мил человек, чуженинушка стар старичок, за рыбка у тебя в ведерке плавает?

– Ну, как эту рыбку называют в Академии наук, нам неведомо. А вот мы сейчас рыбку и поспрошаем, какого она рода-племени.

И поспрошал. И рыбка ответила ему человеческим голосом. А каким ей еще отвечать, если рыбьего языка люди не знают.