– Когда-то в стародавние времена в одной слободе Бердянск-2 в истоках Харони проживали два семейства: Гурьевы и Золотовы.

И была промежду ним вековая вражда. Почему, отчего никто уже не помнил, а может, и без всяких-яких причин. Потому что не стоит слобода без вражды. Чем мы хуже итальянцев?

Ну, дело шло ни шатко ни валко. Враждовали потихоньку, никому не мешали.

Пока в середине девятнадцатого века в семействах не народились два ребенка: мальчик Алеша и девочка Нюша. И это были дети как дети. Ладные на фигуру тела и изящество лица.

И вот, когда они вошли в состояние молочно-половой спелости, они стали пукать. Алеша – рядовым отходом жизни человеческого тела, а Нюша – розой. Не нынешней розой без никакого запаха, а чайной, росшей в саду госпожи Гурмыжской.

– Теперь таких уже не водится, – внес свою лепту Нупидор.

А Михаил Федорович продолжил:

– И в это же самое время промежду ними взошла любовь. Чем мы хуже итальянцев?

И они стали прогуливаться за околицей. И дошло у них дело до греха.

А тут на площадке около церкви Святой страстотерпицы Пелагеи Никитишны встретились два брата влюбленных, Петр и Павел, и промежду ними произошел скандал.

А из-за чего, достоверно неизвестно, но скандал был. Да и как без скандала в слободе.

Ну, то-сё, то-то – и наметился грандиозный поединок на кулаках. Но не до смерти, а до первой кровянки. И тут опять встрял Нупидор:

– Мы же не итальянцы какие, чтоб друга друга насмерть убивать.

Михаил Федорович согласно кивнул и продолжил, полузакрыв свои карие очи:

– И в это толковище вмешались остальные Гурьевы и Золотовы.

И так сложилось, что первой кровянки оказалось выше крыши дома госпожи Гурмыжской.

И никакого джентльменства не случилось. И вот-вот могло состояться множественное смертоубийство.

А уж Алешу и Нюшу прибили бы в первую очередь как первопричину склоки.

Но тут случился прохожий монах Симеон.

Он прекратил русский мордобой, бессмысленный и беспощадный.

Тут Михаил Федорович замолчал и залил пересохшее горло сбитнем. Вы, конечно, спросите, откуда появился сбитень, вроде бы в повествовании ни о каком сбитне речь не шла. А вот откуда. Не кока-колой же былину запивать, вот сбитень и нарисовался. Да и кока-колы на борту не водилось. Не хрена! Ну а потом он продолжил:

– И проезжий монах Симеон предложил просто изгнать Алешу и Нюшу из слободы. И все с ним согласились. Из человеколюбия.

– И из-за того, что уж очень надоели влюбленные своим пуканьем.

Не то чтобы прямо пуканьем – кого ж в России может смутить пуканье, – а его интенсивностью и смешением пахлостей.

Рядового отхода жизни человеческого тела и дворянской чайной розы. Какой-то мезальянс. А слободской народ ох как не любит всяческих мезальянсов.

И тогда их посадили в лодку и пустили вниз по течению Харони.

И аккурат через девять месяцев лодка развалилась около тутошних мест…

И Михаил Федорович показал на берег. И тут же по неизвестной причине затосковал, а затосковав, приумолк. И былину продолжил Нупидор:

– Так вот, красавы мои, эта беременная пара пукальщиков выпала из лодки вот на этом самом месте. И это место было прекрасно. В Харони уже водилась рыба, леса были полны растений разнообразных видов, поля колосились живородящим зерном, а в небе летала водоплавающая птица, несущая мясо, яйца и пух для подушек. И увидели они, что это хорошо. Был день один.

А потом Нюша разродилась ребеночком, которого назвали Игорем. Который пукал попеременно то запахом рядового отхода жизни человеческого тела, то запахом чайной розы. И рос на вольной пище минуту от минуты, час от часа. И вырос Игорь в прекрасного парня восемнадцати лет. И увидели Алеша и Нюша, что это хорошо. Был день второй.

И отправился Игорь в люди. Чтобы взять себе жену в близлежащих землях. Долго ли, коротко, но повстречал в лесу деву по имени Настя, в которой увидел и услышал родственную душу. Увидел – потому что была пригожа лицом и телом. А услышал – потому что она, так же как и он, была наделена даром амбивалентного пуканья. Запахом рядового отхода жизни человеческого тела и запахом чайной розы. И сказал им Господь: плодитесь и размножайтесь. И они взошли на ложе из мхов и трав, и познал Игорь Настю, и увидели они, что это хорошо. И был день третий.

И вернулись они к Алеше и Нюше. И стали жить-поживать. И через положенный срок Настя принесла двойню: Кирилла и Таню, которые также пукали запахом рядового отхода жизни человеческого тела и запахом чайной розы.

И вот, красавы мои, когда настал срок, Кирилл и Таня отправились в землю Саян, чтобы найти себе пару по образу и подобию своему. И нашли себе пару, и опять познали друг друга, и опять понесли и разродились двойнями. И увидели, что это хорошо. Был день четвертый.

А на день пятый все опять повторилось сначала, а потом уже не было нужды куда-то идти за парой новых пукающих людей. Потому что, красавы мои, уже можно было плодиться и размножаться в своем кругу. А потому, красавы мои, что родства они были уже дальнего и правило «кто взойдет на ложе сестры своей» уже не катило. Так что на шестой день все уже и так было хорошо.

Образовался городишко, в котором все пукали: кто запахом рядового отхода жизни человеческого тела, а кто – запахом чайной розы.

А потом они стали отдыхать, и было им хорошо, ибо как прочувствовать запах чайной розы без сравнения с запахом рядового отхода жизни человеческого тела. Но прежде назвали городишко по имени своей земли предков, но с местной спецификой – Пердянском…

И Нупидор замолчал. Все присутствовавшие, включая Клопа, внимательно выслушали выступления двух спикеров. Клоп подумал, что вряд ли в этом месте он найдет себе даму сердца, потому что вряд ли в такой атмосфере выживет какой-либо клоп. Вот если бы в городе пукали коньяком – другое дело. Всем известно, что коньяки и клопы – родственные души.

А Калика вежливо спросил:

– А откуда ты, мил человек Нупидор, раздобыл эти сведения?

Нупидор на недолгую минуту погрузился в глубины своей памяти, а потом вздохнул и сказал:

– Не помню, красава, то ли из воспоминаний барона Мюнхаузена, то ли из неизданного исследования Даля «История пердежа на Руси. Часть третья», то ли из полной версии «Истории КПСС».

– Все это очень замечательно, – публично задумался шкипер Аглай Трофимыч Циперович, – но ведь во всем мире пуканье является непристойностью. Нет, я ничего не имею против него в ватерклозете, он для этого и предназначен, или в какой-нибудь безлюдной местности, чтобы душу излить, – но прилюдно… и при дамах… и дамам. Это уж совсем!

– Да уж, – внесла свою лепту в беседу Марусенька сквозь косу, которой она заткнула свой нос, – как-то неправильно, дяденька…

Нупидор задумался. А потом зачем-то глянул на Михаила Федоровича и вслух заявил:

– Ну, красавы, если индивидуальное пуканье вещь непристойная, не принятая в высшем обществе, то коллективное – это способ самоидентификации общества, какой-то местный диалект русского языка… В какой-то степени – местная национальная идея. А то и сущность евразийства…

– Это мощно! – одобрительно кивнул Михаил Федорович и добавил: – Пук – частица соли земли Русской.

И Калике ничего не оставалось, как согласиться с двумя мыслителями земли Русской.

И только Сидоров Козел все время судорожно дергал носом.

А потом Аглай Трофимыч, как и положено шкиперу, вернул их из философических гулеваний на грешную землю вопросом:

– А как, милейшие, в такой вот сложной ситуации добыть из этого города провиант, которого у нас нет? Потому что лично я физически не смогу приблизиться к этому городишке. Я вам спрашиваю…

И никто не решился спорить с этим утверждением. Лишь Сидоров Козел, который до этого морщил нос, оглушительно чихнул. И сказал:

– А я ничего не чувствую…

– Как?! – вскричали все.

– У меня родовой насморк…

И все остальные, включая Марусеньку, хором хлопнули себя по лбу, а Циперович указал Козла пальцем и воскликнул, в смысле отдал приказ боевой:

– Рулевой Сидоров! Козлик! Приказываю идти на берег и принеси, шлемазл ты мой родненький, пищи-еды.

– А чем, Аглай Трофимыч, платить буду?

– А вот с этим, ненаглядный, обращайся к казначею корвета Калике Переплывному.

И тот вынул свой золотой пердонец и протянул Сидорову Козлу.

И тот вразвалочку сошел на берег и исчез в чужой земле. А все стали ждать.

Но вскорости он вернулся ни с чем. Весь из себя печальный, с нерастраченным золотым пердонцем.

Что-то не сложилось.

И жители корвета «Вещий Олег» молча потребовали от Сидорова Козла объяснений, типа что, мол, как и почему.

И вот вам, мои читатели, объяснения Сидорова Козла типа что, мол, как и почему:

– Значит, вот оно как: пришел я, значит, в городишко этот, иду по улице, а народишко местный, один за другим, останавливается, воздух носом в себя втягивает, а потом вслед за мной пешком идет. И вот прихожу я к зданию двухэтажному. И из этого здания выходят, значит, двое: мужик и дева младая. И мужик этот спрашивает сквозь пердеж:

– Чего тебе надобно, младче?

– А вот чего, – значит, отвечаю я. – Нужно мне еды взамен вот этого вот золотого пердонца. – И показываю им вот этот вот золотой пердонец. А дева смотрит на меня и носом воздух от меня втягивает. И ноздри у нее расцветают вширь. А мужик спрашивает:

– Это че, сладко пахнущий молодец?

– Как «че»? – даже удивился я. – Это, мужик, золотой пердонец – свободно конвертируемая валюта. И я на него хочу закупить съестной припас.

– Обратно не понял, – говорит мужик.

А дева эта вот-вот в обморок хлопнется. А другой народец на меня с любопытством посматривает, а девицы ихние телом плывут. А мужик деву эту подхватывает и говорит:

– Не, сладко пахнущий молодец, это нам ни к чему. Мы этих золотых делов не знаем и знать не хотим. Еды мы тебе и так дадим, типа съестной припас. Но взамен тебе придется вот эту вот деву, дочь мою, познать, чтоб род мой продолжить. А то из наших парней ее познавать никто не отваживается.

– Это ж почему, мужик, такую красну деву никто не желает познавать?

– А потому, сладко пахнущий молодец, что все другие девы в городе пукают чайной розой, а она – жимолостью. Да и не пукает вовсе… Чистый мезальянс для наших парней. Понял? Если откажешься, то прибьем тебя без всякой политкорректности…

Вот я и вернулся.

– Не понял, – сказал Нупидор. А остальные молча подтвердили согласие с непониманием Нупидора.

– Видите ли, я некоторым образом женат.

Тут все даже поперхнулись. Как-то в России не очень принято «я ей навеки отдан и буду век ей верен». Тем паче когда она по пивным дыша шелками и туманами. И только Марусенька на него глянула с уважением. Она даже подумала, что вот Нупидор, ну как он поведет себя в подобной ситуации. А Нупидор пришел в себя и заговорил с мягкой укоризной:

– Вот ведь какая штука, милейший Сидоров Козел: вы поставили свои личные интересы выше интересов общества. В данный момент интересы общества требуют от вас прямого действия.

– Уточните, пожалуйста, – мягко попросил Михаил Федорович.

– Уточняю, – продолжил Нупидор. – Если уважаемый Сидоров Козел не трахнет деву, то у нас не будет еды, и мы вполне можем помереть от голода, и мы не познаем соли земли Русской. Так что, товарищ Козел, родина требует от вас трахнуть деву младую.

И могучий Козел головою поник. И пошел, солнцем палимый.

Прошел день, вечер и ночь. А потом развиднелось… И когда голодные желудки устали ждать, они увидели, что к берегу тянется повозка с горой пищи на ней. И вот повозка приехала к берегу, во главе ее сидел Сидоров Козел. И от него вместо привычного запаха пота, несло, не боюсь этого слова, запахом жимолости. А в правой руке сверкал золотой пердонец.

И вот они разгрузили повозку, а Сидоров Козел махнул рукой какой-то деве, видневшейся вдали на берегу. И получил в ответку сонм воздушных поцелуев, пахнувших чайной жимолостью… И рассказал:

– И пришлось мне взять на себя непосильный труд – эту пахнущую жимолостью деву познать. Ну и вот, – и обвел рукой повозку с едой.

– Сильно страдал? – спросил Нупидор не без лукавства.

– Не то слово, – тяжело вздохнул Сидоров Козел и пахнул жимолостью. Весь из себя опечаленный изменой. Душа – она не очень-то о соли земли Русской беспокоится.

– Ну, ты утешай себя тем, что пострадал за общее дело.

И вот поели-попили наши герои и двинулись дальше вдоль по матушке по Харони.