Земли Кузнецкого района перестали быть российской окраиной и превратились во внутренний район государства с момента окончания строительства пограничных укреплений на территории Пензенского края в нач. XVIII в. Мы уже рассказывали о том, что постройка заградительных засек и крепостей придала возможность началу заселения огромной территории восточной и южную половину области. Было также отмечено, что до постройки этих острогов и крепостей край не был пустынной местностью. Археологические и архивные находки и документы свидетельствуют о существовании по всей территории края татарских, мордовских, чувашских и русских жилищ, как временных, так и постоянных. Наряду со следами многотысячных бортников, рыболовов и охотников остались свидетельства обитания в этих местах кочевников-ногайцев и тех, кто самовольно обрабатывал клочки земли.

Недалеко от с. Бестянки располагается археологический памятник Никольское селище периода II тыс. до н. э. – нач. XI–XIV вв. н. э. Материальная культура памятника характеризуется глиняной посудой, железными и бронзовыми предметами, а также серебряными и стеклянными украшениями. Селище было открыто в 1926 г. профессором Саратовского университета П. С. Рыковым. В августе 1914 г. при распашке этого поля у с. Никольское крестьяне выпахали более 4 фунтов серебряных джучидских монет в количестве 1136 шт., относящихся к правлению хана Джанибека (1342–1357 гг.). Часть монет была отчеканена в г. Мошхи (Наровчате) во время правления хана Золотой Орды Узбека. Местные копатели из с. Бестянки и сегодня находят в этом поле золотоордынские артефакты. Анализ этого архелогического материала допускает принадлежность этих находок к большому каравану, который продвигался по вероятному торгово-транспортному маршруту от Наровчата в сторону Булгара (или обратно), по древнему т. н. Кузнецкому тракту. Очень малое количество медных пулов, характерных в те времена для внутреннего городского оборота и значительное количество серебряных дирхем, лишний раз подтверждают догадку, что происхождение этих монет можно связать либо с крупной промежуточной стоянкой (яма), либо с неизвестным торгово-ремесленным центром. Здесь же были найдены фрагменты металларугческого производства – небольшие формы из чистого, очищенного железного, серебряно-свинцового и бронзового сплавов. Хотя вполне могло случиться и драматическое событие – нападение на караван, локальный конфликт и т. д., которое послужило причиной потери в поле этих бесценных находок.

На карте указаны д. Бестянка и “Татарские могилы” межу ст. Сюзюмом и Благодаткой

В 1965 г. археологическая экспедиция Пензенского краеведческого музея выявила на этой территории два культурных наслоения: срубного периода эпохи бронзы (II–I тыс. до н. э.) и времени Золотой Орды (XIII–XIV вв.). Позже был выявлен слой Волжской Булгарии домонгольского времени (нач. XI – нач. XIII вв.). Исследования показали, что в эпоху Золотой Орды жизнь на Никольском селище достигла своего расцвета. На поселении помимо керамической и бронзовой посуды люди стали широко использовать и чугунную. Особое место занимала торговля, о чем свидетельствует, как мы указали, большое количество монет и украшений. Здесь были снова найдены серебряные дирхемы и данги, а также медные пулы. Среди изделий из цветных металлов встречается множество зеркал с растительными и зооморфными изображениями, пластинчатые браслеты с гравировкой, перстни, серебряные и стеклянные бусы, медные застежки и др.

Значительный интерес представляют находки кургана у с. Марьевки Кузнецкого района. Само сооружение имело вид округлой расплывчатой насыпи в диаметре 31 м и в высоту 0,9 м., в котором оказались черепки глиняных сосудов, кость лошади, кость человека и бронзовый плоский наконечник стрелы сарматского типа. Эти артефакты представляют собой остатки позднейшего, возможно, сарматского захоронения, кочевого скотоводческого племени (аланы, роксоланы, язычи и др.) VI–IV вв. до н. э., обитающих недалеко от Волги. Под насыпью были еще обнаружены покрытия четырех могильных ям. В первой яме на глубине полметра находились три костяка, положенных скорченно с согнутыми руками и ногами, головой к северо-востоку. Один из костяков, принадлежащих взрослому человеку, лежал на правом боку, кисти его рук находились у лица, при этом в руки умершего был вложен горшок баночной формы, покрытый узором в виде рядов зубчиков и насечек. Второй костяк, отдаленный от первого двумя на ребро положенными плахами, лежал в таком же положении, как и первый костяк, только на левом боку. В головах стоял крупный сосуд, также девять костяных наконечников стрел грубой выделки, бронзовое шило с костяной рукояткой. Третий костяк принадлежал ребенку. В остальных могильных ямах лежали детские костяки и один мужской. Все эти захоронения в Марьевском кургане характерны для срубно-хвалынской культуры эпохи бронзы, к которой относились ираноязычные племена[95].

В захоронениях срубников находились, как правило, два костяка – мужской и женский, при этом женский – нередко со следами насильственной смерти. Надо полагать, что согласно их обычаю, женщина (жена или рабыня) должна была следовать в могилу за своим господином. Многочисленные археологические данные убедительно доказывают, что территория Пензенского края не была отдалена от тех районов, где человечество проходило ранние этапы своего развития. До настоящего времени не умолкает дискуссия среди историков-исследователей о так называемой буртасской проблеме, или буртасской теории происхождения татар-мишарей. Большинство ученых полагают, что буртасы – это народ или союз племен, существовавший в конце I – нач. II тысячелетия н. э. в районе Поволжья. Но ни вопросы этногенеза этого народа, ни их принадлежность к языковой группе, ни точные районы расселения, ни ассимиляции с другими народами единства взглядов сегодня не находят. А между тем археологические находки, связанные с народом буртас на территории нашего края, изучены сравнительно неплохо. Армиевский могильник стал самым ранним памятником буртасов на территории Пензенской области. Ученые делают вывод, что страна буртасов охватывала Саратовскую, Пензенскую, части Ульяновской, Тамбовской, Воронежской и Ростовской областей. Считается, что в числе покоренных народов монголо-татарами народов имя буртас не встречается, зато сыновья Батыя – Берке и Урда якобы напали на землю мокши и буртасов и в короткое время овладели ими, а «… шли монголы северной окраиной Саратовской области, через р. Узу, где и подожгли лес». Буртасы после этого погрома якобы были включены в войско татар и остались жить на месте, или же откочевали в Черноморские степи[96][97].

До так обозначенного историками «монголо-татарского нашествия» у буртасов было много городищ на территории Пензенского края. В свою очередь, известный археолог Г. Н. Белорыбкин подробно описывает 27 буртасских городищ, открытых на территории области, обнесенных укреплениями и валами, хотя говорить о формировании государственного объединения у буртасов пока не приходится. Одни исследователи считали буртасов тюрками, другие – ираноязычными племенами, т. е. предками осетин; третьи – тоже ираноязычными, но только в VIII–X вв., а с XI в. якобы начавшими тюркизироваться под влиянием волжских булгар до своего завершения в XVII в. Татары и особенно мордва, как мы это знаем из других источников, с давних лет имели свои бортные ухожаи (бурт или мурт (мурта, тат. – «пчела») – отсюда, вероятно, и название буртас, но по роду своей деятельности. Но если татары в подавляющей массе записывались в конные казаки, служа под водительством своих же единоплеменников – мурз и князей, то служилой мордвы насчитывалось немного. Так, Но, в источниках, например, записано: «Да ис тое ж деревни Старых Нейман выставка деревни Кишенская на речке на Кше, а в ней мордва… В той же деревне татарове буртасы: во вдоре Ивашка Козяев, четь выти, во дворе Терегул Агнеев, четь выти, во дворе Арык Мелзяпин, полчеть выти, во дворе Останя Аныев, четь выти… Да бобыльских дворов: во дворе Чириней Худяков, во дворе Ермолато Казин… И всего в деревне Старых и в Новых Нейманех и в выставках тритцать шесть дворов мордовских тяглых, шесть дворов буртасских, три двора бобыльских, людей в них тож»[98].

Историки также утверждают, что после нашествия завоевателя Тимура (Тамерлана) в Пензенском крае произошло запустение. А русская колонизация, начавшаяся в XV в., происходила как мирно, так и вооруженным путем. Ранний этап колонизации русскими был прерван нашествием хана Батыя, а теперь якобы этот процесс возгорелся с новой силой. Колонизация в Пензенский край проникала с севера Нижегородского княжества вверх по Суре, а также шла с бассейна р. Мокши с северо-западной стороны. Образованные поселения и даже восстановленный Наровчат в 1521 г. часто разорялись частыми набегами татар и ногайцев. Известно, что в том же году казанские и крымские татары с литовцами и совместно с войском Ногайской Орды подошли к подступам Москвы под водительством хана Мехмед I Гирея. Татары сожгли окрестности Москвы, и их хан потребовал, чтобы Василий III признал себя данником Крымского ханства. Московские бояре решили пойти на этот шаг.

В трудах ПУАК, в разделе «Материалы для истории города Пензы» указано, что действительно заселение в пределах Пензенской губернии шло с запада и севера. Эта колонизация устояла против кочевников, хотя не один раз было разоряемо ими: «В Темников на посаде была ямская слобода, а в ней было ямских охотников 10 чел. и те де ямские охотники разбрелись разно от ногайских людей (1611 г.); донесение темниковского воеводы 1645 г. о приходе крымских ногайских людей; отписка шацкого воеводы 1648 г. о приходе татар с Саратовской степи… Со второй четверти XVII в. сторожевые черты и остроги (города) постепенно выдвигаются к юго-востоку, в дикое поле…»[99].

Ценный источник представляет собой «Списки населенных мест Саратовской губернии». В этом документе (1859 г.) отмечается, что заселение края сопровождалось неизвестными до сегодняшнего дня племенами «…, а живущие ныне не являются исконными обитателями этих мест. Можно заключить одно, что здесь в эпоху полутора тысячелетней и более давности проходили и временно останавливались многие народы. Но, утвердившись прочною оседлостью, они оставили о себе воспоминания лишь в безмолвных курганах, а местами и бабах и других памятниках. По установившему мнению большинство памятников относятся к золотоордынскому периоду, что отчасти верно, но некоторые обнаруженные находки свидетельствуют о том, что это были народы, не знавшие железа и заменившие этот металл камнем и медью»[100].

С падением Казанского ханства Саратовский край присоединился к Московскому царству. Но, несмотря на выгодное местоположение и среду обитания, эти места успешно заселиться не могли. Правительству, прежде всего, требовалось обезопасить эту сторону от набегов кочевников и многочисленных орд разбойников. Опасность с юга ослабляла Россию экономически и угрожала существованию русской государственности. Пензенский историк М. С. Полубояров в своей книге пишет по этому поводу: «Началось поражающее воображение строительство оборонительных черт, простиравшихся на сотни верст. Царь Михаил Федорович, говорится в документе, «указал для защищения святых божиих церквей и целости и покою християнского от бусурманских татарских безвестных приходов на поле построить черту… от Псла к реке Дону до Воронежа к Козлову и Тамбову на 205 верст, а от Тамбова до реки Волги на 374 версты, всего на 956 верст, и по черте построить городы, а промеж городов по полям земляной вал и рвы, и остроги, и надолбы, а в лесах засеки и всякие крепости, чтоб на его государевы украйны теми местами татарского приходу не было». Но большинство населенных мест были совершенно беззащитными при ногайских набегах. Видимо, все они платили дань этим кочевникам, здесь же ногайцы перемещались и гоняли по Ногайской дороге скот для продажи в Москву и другие города[101].

Вскоре были основаны татарами города Саратов и Царицын (Самара), но располагались несколько в стороне от места, где стоят сегодня. Эти два города были единственными приволжскими пунктами, на которых прочной оседлостью утвердились русские и имели исключительно значение сторожевых станций. Все пространство между этими городами было пусто. Здесь уместно сказать, что «воровские казаки» производили грабежи едва ли не чаще, чем все кочевники вместе. Еще в XIV в. по Волге ходили так называемые «ушкуйники», которые сумели проникнуть даже в столицу Большой Орды. Многочисленные шайки, состоящие из разного сброда и беглецов бродили по степям, нападали на караваны купцов и рыскали на лодках по рекам.

Нам известно из множества источников о том, что царское правительство нередко жаловало отличившихся служилых татар землями, или же они сами селились на землях, уже занятых мордвой и чувашами. Действительно, некоторые села были основаны татарами вместе с мордвой или чувашами. А затем нередко происходило переселение на новое место по жребию или под давлением одной из этих народностей. Документы Российского государственного архива древних актов (РГАДА) также показывают, что во время начала колонизации территорий Кузнецкого уезда некоторые челобитные татарских и мордовских служилых людей восходят к нач. XVII в. При начавшейся постройке Сызранско-Пензенской засечной черты переселение на эти территории служилого и беглого люда усилилось и это продолжалось до сер. XVIII в. Стоит заметить, что возникновение крупных населенных пунктов на этой местности было характерно для татар того времени. В 1714 г. в Хвалынский и соседние уезда хлынули татары из Темникова, Тамбовской губернии, Симбирска, Пензы, Касимова и Казани. Все они без исключения были служилыми людьми и посажены в «диком поле» на поместном праве по жалованным грамотам. Указ о проведении первой ревизии был издан 26 ноября 1718 г., то есть три года спустя после проведения так называемой Ландратской переписи дворов. Татары, как мы уже знаем, составляли основную часть служилого люда керенской черты, прибывшие преимущественно из Темникова и Кадома.

6492–21. Лл. 183–187 об. Об отказе земель южнее с. Индерки Сосновоборского района (окрестности с. Бестянка). Лета 7196 (1688) августа в (не указан) день по указу великих государей (полный титул) и по наказной памяти стольника и воеводы Ивана Ивановича Щепина велено ехать Пензенской приказной избы подьячему Василию Протопопову в Пензенской уезд за Суру реку, вверх реки Туруева по обе стороны, на полянки, по челобитью Алаторского уезду деревни Пилясевы мордвы Андрюшки Захарова, Ивашки Машатова, Неняйки Дружинина, Левки Бектеева с товарыщи. А не доехав той земли, велено взять с собою тутошних и сторонних людей, сколько человек пригоже, да при тех сторонних людех велено про тою землю сыскать…

6502–9. Лл. 67–70 об. Об отказе земли в северо-западном углу Кузнецкого района. 30 августа 7196 (1688) г. Подьячий Пензенской приказной избы Василий Протопопов по указу великих государей и наказу стольника и воеводы И. И. Щепина ездил в Пензенский уезд за р. Суру, “вверх реки Туруева, по обе стороны, на полянки”, по челобитью мордвы д. Пилясева Алаторского у. Андрюшки Захарова, Ивашки Машатова, Нюняйки Дружинина, Левки Бектеева с товарищами, просившими отказать им землю в посоп и оброк. За эту землю мордва должна была платить по 1 чети ржи, овса тож, и оброчных денег 14 (?) алтын и 4 деньги в год.

…Сторонними людьми были мордва деревень Ишим, Верхний Катмис и Нижний Катмис. Имеются имена и знамена мордвы.

Ко времени Первой ревизии 1718 г. заселение земель «дикого поля» на реках Уза, Елюзань, Елань-Кадада, Каслей-Кадада и Илим-Кадада, Труев и др. было практически завершено. В результате в составе Узинского стана Пензенского уезда возникли 13 татарских деревень, наиболее крупными из которых были: Алеево, Бегеево, Вершаут, все три Елюзани, Канадей, Кунчерово, Мазарлы, Пенделка, Усть-Уза. Но на самом деле татарских деревень в стане было больше. За службу по охране правобережья Волги от набегов кочевников Пётр жаловал земли татарам, которые переселялись сюда даже из Симбирска и Казани. Так были образованы Татарский Шмалак, Клявлино, Демино, Кунчерово, Сеитовка (Мазарлы, Октябрьское), Суляевка, Карлыган, в 1705 г. недалеко были основаны Муратовка и Евлейка, Яковлевка.

В XVII в. территория нынешнего Кузнецкого района не входила уже в Казанское ханство – после его ликвидации все земли переданы в ведение Казанского дворца. Татарские феодалы отныне использовали для кочевого скотоводства лишь степные и луговые пространства. При этом точкой отсчёта заселения края русскими людьми можно считать 1684 г. Это были в основном беглые крестьяне и раскольники-староверы, бежавшие от царских властей и церкви. Более ранние попытки массового заселения местности русскими не состоялись. Известный пензенский исследователь Ф. Ф. Чекалин пишет в подтверждение всего вышесказанного: «По указу царей Ивана и Петра Алексеевичем в 1683 г. было предпринято построение сызранско-пензенской сторожевой черты, направлявшейся по северной части Саратовской губернии (через Кузнецкий уезд). Судя по многим данным, сооружения эти принадлежат второй пол. XVI в. и составляют смелую попытку царя Ивана Грозного к заселению и закреплению такого отдаленного в то время края, как верховья р. Суры, построением городков или острожков по системе сторожевых линий…, но предприятие это осталось без результата: обеспечить этот край от частых и опустошительных нападений крымских татар и других кочевых инородцев степей юго-восточной России оказалось невозможным, и его поселенцы уже при ближайших преемниках Грозного царя вынуждены были покинуть места их поселений»[102].

И служилая мордва, и служилый чуваши, которые тоже были вовлечены в сооружение и охрану рубежей, возводили здесь свои поселения. Так, например, в челобитной мордва д. Пилясева Алаторского у. Андрюшки Захарова, Ивашки Машатова, Нюняйки Дружинина, Левки Бектеева с товарищами просили отказать земли в посоп и оброк в северо-западном углу Кузнецкого района 30 августа 1688 г. «… за р. Суру, вверх реки Труева, по обе стороны, на полянки” (РГАДА, 6502–9. Лл. 67–70 об.).

С приходом русских началось быстрое развитие земледелия, животноводства, ремёсел, торговли. В это же время отпала необходимость у царских властей от сословия служивых людей. Когда армия перешла на регулярную основу, то значительная часть служилых татар была переведена на лашманную повинность заготавливать корабельный лес, который сплавлялся по Кададе, Суре и Волге до Саратова, Царицына и Астрахани. Источники отмечают, что Сура являлась сплавной рекой, а ее берега богаты сосновым и березовым лесом и большие плоты сплавляются в Пензенскую губернию. Сплавка леса начинается от с. Русского Труева и продолжается все лето. В низовьях служит для сплава бревен речки Труев, Кадада и Уза. Проблема нехватки земель, ее истощенность, низкое качество центра Московского государства, также невозможность благоприятного введения хозяйственной деятельности послужили причиной колонизации пензенских земель, которые издавна славились не тронутыми черноземами, первозданными лугами, богатыми медом, и сильные реки, с изобилием рыбы. Уволившись со службы, служилые татары, чуваши и мордва были вынуждены заниматься хлебопашеством. Позднее на эти земли принудительно стали отправляться из центральных районов целые деревни земледельцев, ремесленников и мастеровых.

В результате ликвидации служилого сословия только некоторые из бывших татарских князей и мурз смогли отстоять свои привилегии и сохранить за собой прежнее дворянское звание. В подавляющем большинстве привилегии были сохранены у фамилий княжеских родов, принявших православную веру: Бибарсовы, Муратовы, Акчурины, Еникеевы, Сюндюковы, Тенишевы, Девлеткильдеевы, Маматовы, Маматказины, Чегодаевы, Чанышевы, Кудашевы, Бигловы, Мамины, Максутовы, Енгалычевы и т. д. Для расширения миссионерской деятельности православной церкви в 1738 г. была организована, как мы знаем, Новокрещенская контора, которая для наиболее активного и успешного крещения инородцев, стала выдавать целый ряд льгот для новообращенных иноверцев («чукынганнар»), в том числе обширные земельные наделы.

Много забот доставляло инородческому населению поставка рекрут. Рекруты появились в русской армии и во флоте с 1705 г. и они зачислялись в вооруженные силы по рекрутской повинности, которой подлежали все податные сословия (крестьяне, мещане и другие). Рекрутская служба для этих слоев населения была общинной и пожизненной, и эти общины поставляли определённое число военнослужащих. Набор в рекруты крепостных крестьян освобождал их от зависимости помещика. Инородцы, надо сказать, и раньше не чувствовали особого расположения к военной службе, хотя среди служилого сословия их и было большинство. Пожизненная служба в войсках в XVIII–XIX вв., сопряженная с постоянными войнами и муштрой, заставляла татар с опасением относиться к такой службе, и они всячески хотели избавиться от нее. Более того, практически все татары не были крепостными, и поэтому освобождение от крепостной зависимости не имело смысла. Но возможность избавления от службы ставила в невыгодное положение односельчан и свою общину.

Анкета рекрута из д. Бестянки Мухамет-Юсупи Мухамет Зякирова, 1869 г. (ГАПО, ф. 425, оп. 1, д. 33)

Приписанные к адмиралтейским лесам инородцы фактически ставились в то же крепостническое положение по отношению к государству, и даже более ощутимо. Сами «приписные» крестьяне жаловались на трудности работы в лесу и высокое взимание с них подушного и других поборов. Служилые мурзы писали, что они «… за вырубкою и близостью лесов ездят по дальнему расстоянию денно и ночно, без всякого отдыха». За работу практически ничего не получали, самая расценка труда, введенная по указу 1754 г. в зачет подушного сбора, была чрезвычайно низка. И что зачитывается им работа не со дня фактического вступления в нее, а с того момента, как работник привез лес «к строению», на что из-за отдаленности уходит по 2–3 дня и более. Они утверждали, что для прокормления семьи и уплаты государственных сборов им приходится нанимать за себя работников, а величина оплаты работника далеко выше оплаты на лесозаготовках. Все приписные жаловались на то, что уплата подушного сбора крайне разорительна, тем более приходится вносить не только за себя, но и за получающих травмы и увечья работников, стариков и больных. Ко всему прибавлялась еще повинность на поставку для лесозаготовок драгунских и подъемных лошадей. И по сравнению с ясашными людьми они несут излишние тягости вдвое и трое. Бросалось приписным татарам в глаза и то обстоятельство, что другие инородцы, неся не столь ответственную работу, как они, в то же время освобождаются от обязательных повинностей.

Платили ли эти татары до этого времени оброчную подать после привлечения татар к «лашманной» повинности, мы не знаем. Как было отмечено, к концу XVII в. возникла необходимость к подушному налогообложению населения вместо существующего до этого времени подворного. В целом, подушной податью крестьяне, кроме князей и мурз, были обложены с самого момента введения ее на Руси, т. е. с первой ревизии. Ф. Ф. Чекалин, изучавший систему налогообложения и «четвертное» землевладение в Кузнецком уезде, пишет, что татары почти повсеместно протестовали против нарушений их прав, и жаловались Сенату на несправедливость обложения налогами своих земель, которые были пожалованы их предкам за службу. Главным источником тяжбы между казною и татарами послужило то обстоятельство, что, несмотря на указы середины и конца прошлого века, говорящих «… в русских званиях татарские султаны за князей, а мурзы за дворян почитаемы быть могут», и те, и другие, особенно мурзы, потихоньку привлекались к платежу подушной, а затем – оброчной подати, и таким образом постепенно приравнивались к рядовым татарам-крестьянам.

Карта межевания 1778–1797 гг.

В XVIII в. всему инородческому населению Поволжья и Приуралья пришлось пережить ужасные тяжелые времена. Поэтому неудивительно, что в Екатерининскую законодательную комиссию 1767–1769 гг. депутаты пришли с грудой наказов, в которых пославшие их инородцы с усердием излагали все нужды и недостатки, порожденные русским владычеством в XVIII в. Так, депутат от татар Аюп мурза Семинеевич Еникеев из д. Бигеево жаловался на повсеместное нарушение статьи Соборного Уложения 1649 г. Еще по царскому указу Федора Ивановича 1591 г. «обелялась» пашня тех служилых людей «по прибору», по сути – помещиков, которые лично несли военную службу и жили в своих поместьях. Они были освобождены частично или полностью от повинностей и уплаты налогов. Служилое татарское население в знак вознаграждения за службу отечеству получало угодья и земли в Диком поле, но потом «белые» земли были ликвидированы Уложением в 1649 г. Отныне это на селе ние долж но бы ло пла тить государственные по да ти. По новым законам Уложения велено было утвердить, чтобы русским у иноверцев, мурз и татар, поместной земли не покупать, в заклад не брать и «через новокрещен никаких крепостей не писать, и новокрещенам кроме «своих свойственников владельцам чужеродцам» земель не продавать, так как от таких покупок иноверцы получают «несносные и крайние разорения». Аюп Еникеев просил не только о закреплении за служилыми мурзами и татарами земель, пожалованных за верную службу их предками, но предусматривал случаи и возможного расширения земельных владений просителей, если при межевании по новым инструкциям окажутся лишние земли «своих свойственников». Была выражена также забота о нераспылении старинных родовых вотчин и поместий. Но, надо сказать, эти земельные нужды в виде наказов и богатый материал, привезенный депутатами с мест, так и остались лежать под спудом и не были рассмотрены.

Тем временем закон о насильственном «просвещение неправославных народов» христианскими миссионерами существенных противоречий между православными народами и «иноверцами» не смягчил, а, напротив, обострил. Дело в том, что обращение иноверцев в христианскую веру всегда сопровождалось несправедливостью и угнетением некрестившегося населения. Еще во времена правления Анны Иоанновны по ее специальному указу постановлялось: «… если уличённый в воровстве или в совершении другого преступления инородец принимал христианскую веру, его прощали». Петру I составили Отеческое завещание, по которому «при судебных тяжбах между иноверцами всегда решать дело в пользу крещёного». В Сибири тоже крещение предоставляло ворам амнистию и т. д. В этой связи депутат Еникеев обрисовал новокрещенцев, вышедших из среды мусульман, следующими словами: «…И когда они по крещении получают от наказания свободу, тогда отпускаются по-прежнему в свои жилища; оставаясь же в одном обществе с иноверцами, веры христианской не соблюдают, а также чинят больше первого воровства, и с того приключают оставшимся иноверцам чувствительные разорения. Выбранные же от общества старосты и сотники ничего с ними поделать не могут, так как такие новокрещенные выходят из послушания на том основании, что «сделались они веры греческого исповедания христианами, и для того от их общества и команды удаляются». Казацкий депутат Алейников высказался за то, чтобы новокрещенные оставались в прежних жительствах и только поселялись в отдельных улицах от иноверцев. Другие депутаты, как русские, так и инородческие, высказались за выселение их в особые села и деревни: «Тех, кто крестится с выгодой необходимо выселять в русские государственные села, отстоящие от иноверческих жилищ не ближе, как 100 верст, и при этом не селить их вместе более чем по пяти человек».

Таким образом, не поселение в непосредственной близости с иноверцами, а выселение в далеко расположенные русские и новокрещенские села трактовались как лучшее средство изоляции новокрещенцев. Что же касалось мер к устранению ложного крещения (по два раза ради выгоды) и к поддержанию веры в новокрещенцах, были предложены «… по изоблачении чинить им телесное наказание и ссылать в каторжную работу. Новокрещенным, принявшим христианство из-за выгоды и вышедшим из подчинения, местным инородческим властям чинить по силе закона строжайшее наказание».

Как русские, так и инородческие депутаты одинаково были строги в деле предложения наказаний. В каждой слободе, населенной новокрещенами, должна быть церковь, которая содержалась за казенный счет. Чтобы священники имели за ними особые наблюдения, то «… взяток бы с них не брали с них никаких и не домогались, также бы и притеснения им не чинились… и насильно никого не склоняли». Что же касается вопроса выселения, то, с одной стороны, присутствовала боязнь за возможное несение повинностей за новокрещенных, а с другой – заботила мысль о том, как бы земли, выселяемых со старых мест, не попадали в руки русских. «Земли эти, – высказывали татарские депутаты, – оставляли бы своим родственникам, некрещеным мурзам и татарам, а то продают они их сторонним господам, а эти переселяют на них своих крестьян, от которых бывает им «великое разорение».

Среди вопросов инородческого быта также остро стоял вопрос смешения служилых мурз с обыкновенными ясашными крестьянами («ясашниками»). Ссылаясь на наказ императрицы, Еникеев просил «яко служащих в равенстве с помянутыми простыми ясашными не считать». Обложение подушной податью в сумме 1 руб. 70 коп., несомненно, сильно сказывалось на благосостоянии инородца, но, тем не менее, оно не было чересчур обременительным. Разбросанные в наказах заметки типа «с великой нуждой», «с отягощением» и др., происходили не столько от самой подушной подати, а от совмещения подушного сбора с несением других денежных и натуральных повинностей. Надо добавить, в целом ряде наказов встречаются жалобы на то, что подушный сбор приходится платить не только за здоровых членов общества, но и за стариков и инвалидов. Взимался нередко сбор и за умерших людей. Приходилось платить также за разного рода «убылых сочленов общества», взятых в рекруты, ушедших на заводы, сроком более чем на год. В некоторых регионах в ревизские сказки вошли новорожденные младенцы, из которых многие померли, а платить приходилось за них по-прежнему. Приходилось платить и за малолетних, хотя часто случалось, что в доме их было много[103].

Земельное устройство инородцев Пензенского края всегда представлял значительный интерес для властей. Директивы и инструкции, преподанные на местах межевщикам и иным земельным конторам и канцеляриям в 1754–1766 гг., не всегда становились известными местному населению, и это сопровождалось злоупотреблениями. В отношении владения землей инородческая масса делилась на три основных группы: служилых инородцев, ясашных и крепостных. Надо отметить, что права на землю служилых инородцев подвергались частым нападкам со стороны русской власти. Толчок к нарушению прав инородцев дал, как теперь знаем, Петр I. Но и последующие правители не забывали про ущемление их прав. Все эти поползновения имели в своей основе, прежде всего, стремление обратить служилый инородческий мир в христианство.

К сер. XVIII в. социальный строй деревень претерпел значительные преобразования. Менялись размеры деревень в сторону увеличения – отсюда возникали новые способы ведения хозяйства. В некоторых деревнях развилась форма индивидуально-подворного владения землей, но нередко татарские крестьяне вели хозяйство совместно. В земледелии наряду с широко распространенной подсекой достаточно развилось трехпольная форма обработки земли. В результате на трехпольных пашнях возникла чересполосица участков, развилось частное владение. Такое развитие в земельном отношении достигли в деревнях, принадлежавших преимущественно государству, в меньшей степени – монастырям, церквям и помещикам. Укрупнению же деревень способствовал также переход от подворного обложения населения к подушному. Отныне отпадала необходимость сооружения новых построек в пределах старых дворов – подушное налогообложение приводило к отпочкованию молодых дворов и строительству новых. Уже к концу XVII в. у правительства возникла необходимость подушного налогообложения населения вместо существующего подворного, а также замену системы воинской службы на умеренную подушную подать. Эти идеи были реализованы в первой четверти XVIII в., сразу после переписи населения, где было указано взимать сборы «с числа людей, а не с дворового числа». Единственной целью этих преобразований в фискальной политике правительства Петра I являлось увеличения налоговых сборов. Теперь область крепостного права, как в прямом, так и в переносном смысле значительно расширилась. Под запись попадали все «души» мужского пола: старики, дети, инвалиды и обычные крестьяне. Произошло закрепощение холопов и других категорий, до этого практически свободных крестьян.

БЕСТЯНКА – село Кузнецкого района, Тарлаковского сельсовета, с компактным проживанием татарского населения и расположенное на северо-западе района, на р. Песчанке. Территория сельсовета составляет 5959, 9 га в трех населенных пунктах: с. Бестянка, с. 1-е Тарлаково и с. Марьевка. Административный центр – с. Бестянка. Численность населения в 2007 г. составляла 2097 жителей, из них пенсионеры – 565 чел.

Территория сельсовета достаточно богата водными источниками – здесь протекают рр. Сура и Труев, а также речка Бестянка. Но водоснабжение остается ключевой проблемой сельсовета, которое продолжает осуществляться колодцами, артезианскими скважинами и родниками, а изношенность водопроводной сети составляет 80 %. Село богато значительными запасами лесных ресурсов. Земли с/х назначения (на 01.01. 2007 г.) составляют 3217 га (54 %) из них пашня – 2435 га, земли населенных пунктов 402 га (6,6 %). Земли лесного фонда – 31 %.

История с. Бестянки начинается с основания в 1661 г. поселения вместе с татарской д. Большие Труевские Вершины (Большой Труев). Сложились у бестянцев легенды: «В 1650 г. на одном из неосвоенных участков земли поселились три брата-джигита с семьями, приехавшие из города «Төмян», г. Темников (по другой версии – из г. Тюмени): «… Лес густой, да цветочная поляна в центральной части оного, окруженная десятью озерами и семью родниками, привлекли внимание 3 молодых крепких парней. На этой цветочной поляне и был возведен дом основателей села, которое благодаря своему местоположению получило свое необычно красивое название «Гюль-Бустан», что в переводе означает «Цветущий сад». Этот исторический факт подтвержден старожилами села, чьи родовые корни уходят в далекое прошлое, связанное с событиями 360-летней давности. Постепенно название села упрощалась, и в настоящее время село носит название Бестянка. В татарском языке слово «бистә» якобы означает часть города, расположенная в отдалении; слобода, пригород (Труёвского Городища), «в котором в 1670–1697 гг. служили русские казаки».

В другой легенде, которая упоминается в исследовательской работе Шабакаева Х. И., говорится о том, что 4 брата переселились из Темникова. Двое поселились в Индерке, 1 ушел в Бестянку, 1 в Альмяшевку. Первое поселение находилось около оврага Бакалды, жили в землянках, затем переселились поближе к речке. Автор называет дату основания села 1760 г. Основными занятиями бестянцев были земледелие, животноводство, бортничество. Также занимались лесозаготовкой. Собрания проводились совместно, через 25 лет один раз делили землю. В д. Бестянке крестьяне гонкою плотов не занимались; из промышленников здесь более всего дроворубов (53), затем идут батраки (24), ходящие на уборку хлебов за Волгу (ок.20), возчики леса (16), коновалы (7), пастухи (6) и т. д. М. С. Полубояров утверждает, что село было основано татарами, потомками местных служилых людей, между 1720 и 1780 гг. В 1795 г. – д. Пестянка, 25 дворов, 85 ревизских душ казенных крестьян (РГВИА, ф. ВУА, д. 19014, Кузн. у., № 114).

Ведомость к топографической карте Саратовской губернии Кузнецкого уезда (1804 г.) указывает: «Деревня Пестянка, казенного ж ведомства крестьян. Казенных дворов – 25, душ – 85». В «Списках населенных мест Саратовской губернии» (1859 г.) отмечено, что деревня – казенная при р. Песчанка, одна мечеть, 81 двора, проживают 215 муж. и 216 жен. Речка Песчанка (ныне Бестянка) протекает через д. Пестянку и является левым притоком речки Труева. Ее название, вероятней всего, и послужило основой принятому названию с. Бестянка. Филологическое родство слов «Пистян», «Пестянка», «Песчанка» – это славянская форма слова «Бистян» или «Бистянка».

В 1877 г. – Бестянка в Сюзюмской волости, 100 дворов, мечеть, 2 клееварных заведения. В 1911 г. – 202 двора, 2 мечети, при них 2 татарские школы. Численность населения (по годам): в 1795 – около 170, 1859–431, 1877 – 628, 1897–996, 1911–1477, 1926–1417, 1930–1693, 1959–1508, 1979–1728, 1989–1396, 1996–1377 чел.[104][105].

Но достоверно известно, что нововопоселенная в 1766 г. д. Бестянка оказалась закрепленной за индерскими дачами служилых татар и мурз. Эти дачи были расположены на значительном расстоянии от коренного населения Индерки – в 10 км. Исследовавшие архивный материал Х. И. Шабакаев и автор книги «Бестянка» Ф. А. Рашитов утверждают, что д. Бестянка (Песчанка) первоначально строилась и развивалась по правую сторону р. Бестянка. При этом усадьбы Аита и Сеита Бикмаевых, очевидно, были построены на нижнем течении речки, ближе к месту впадения в р. Труев. Поэтому эта деревня имела двойное название: Сеитовка (по имени главы семейства), и Усть-Бестянка – по месту расположения.

Впервые в виде отдельной (ревизской) сказки (или переписи) д. Бестянка появляется в книге 4 ревизии: «В 1782 г. августа 2 дня Саратовского наместничества Кузнецкой округи д. Бестянки татарин Екуп Бикмаев по силе состоявшегося 1781 г. ноября 16 дня Ея императорского величества и в народе публикованного Манифеста дал сведения о положенных в нижеписанной деревне после 1763 г. ревизии в подушном окладе людях крестьянах с показанием их того числа разными случаями убылью и после ревизии вновь рожденными и прибылью по самой истине безо всякой утайки, абы за кем обличен явно или по свидетельству найдется, что кого-либо утаил, то повинен будет положенным по указам штрафу без всякого милосердия»[106].

Другой документ, предоставленный Сеитом Бикмаевым из Индерки (Труевской Поляны) в 1782 г. и касающийся основания д. Бестянка (Усть-Бестянка), указывает: «перешли после бывшей перед этим ревизии в крепостные свои дачи в 1766 г. на р. Бестянка в 1766 г. и которая именуется Сеитовкой». Материалы 3-й ревизии 1763 г. отмечают, что у Бикмая Аюкаева действительно было 4 сына: Аит, Сеит, Шаип и Якуп. Они все с семьями переехали на жительство в 1766 г. на «отцовскую дачу». В 1782 г. в Сеитовке число жителей составляло 29 чел. В семьях у Шаипа и Якупа Бикмаевых насчитывалось 23 чел. У Якупа было 2 жены, которые родили ему пятерых детей. Во время 5-й ревизии 1795 г. насчитывалось 40 дворов, в которых проживало 342 чел. обоего пола[107][108].

Главным занятием жителей Бестянки продолжительно долго оставалось сельское хозяйство. Отмечается, в частности в исследовательских работах учащихся Бестянской средней школы, что мужчины каждой крестьянской семьи из общей земельной площади села получали наделы. «Землю приходилось обрабатывать ручным способом, сохами и деревянными боронами. Весной, летом и осенью во время полевых работ дома оставались лишь старики и маленькие дети. Все же остальные, включая детей 8–10 лет, трудились в поле (иногда даже ночевали там). В конце XIX – нач. XX в. часть мужчин занялась частным промыслом – меняли в деревнях дёготь на продукты, или на другой товар. Это способствовало налаживанию отношений с представителями других народностей. Жили просто – обычно в доме стоял стол, у стен деревянные лавки, около печи деревянная кровать, на которой лежали несколько соломенных матрацев, накрытых домотканым одеялом. Спали и на печи, и на лавках, и на полатях, и на полу, так как семьи были большие. Старикам и маленьким детям отводилось место теплее. Уважение к старшим в селе почиталось всегда. Надворные постройки белились мелом и содержались в чистоте. Особое внимание уделялось конюшне – лошадь в татарской усадьбе считалась чуть ли не отдельным членом семьи. Застраивались, как и в других татарских сёлах, очень плотно, двор ко двору. Сыновья, подрастая и обзаведясь своей семьёй, ставили дома рядом с отцовским. Так появлялись целые улицы, на которых проживали близкие родственники».

В свете сказанного историк Ф. Ф. Чекалин описывает занятие земледелием татар Кузнецкого уезда следующим образом: «Татары хотя и владеют в большинстве случаев большими и хорошими земельными наделами, но земледелием они занимаются мало; кустарных промыслов вовсе не знают. Для удовлетворения своих кочевых наклонностей избирают передвижную мелочную торговлю, так называемое тарханство, а потому и благосостояние их в массе хуже их соседей, сидящих нередко на одной десятине надела. В числе племенных особенностей татар нельзя не отметить также одной резкой особенности, оставшейся от кочевого их быта, это – наклонности к конокрадству и артистической способности к сбыту краденых лошадей. В Кузнецком уезде есть целые татарские деревни, занимающиеся этим своего рода ремеслом… По главным источникам средств существования все крестьянские татарские семьи могут быть разбиты на 3 основные категории: 1) земледельческая, 2) промыслово-земледельческая и 3) промысловая»[109].

Нам пока неясна в полной мере картина, показывающая жизнь и быт крестьянского татарского населения той или иной деревни в конце XIX в. Известный ученый А. Н.Энгельгардт, который жил и работал в деревне, оставил классическое фундаментальное исследование, получившее название «Письма из деревни», о реальности быта сельской жизни. Он пишет: «Тому, кто знает деревню, кто знает положение и быт крестьян, тому не нужны статистические данные и вычисления, чтобы знать, что мы продаем хлеб за границу не от избытка… В человеке из интеллигентного класса такое сомнение понятно, потому что просто не верится, как это так люди живут, не евши. А между тем это действительно так. Не то, чтобы совсем не евши были, а недоедают, живут впроголодь, питаются всякой дрянью. Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не будут есть всякую дрянь… У нашего мужика-земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку, пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку – соси…»[110].

Отмена крепостного права 1861 г. не принесла крестьянам полной свободы, так как за землю, на которой они проживали, должны были выкупать по дорогой, спекулятивной цене. Другими словами, крестьяне сами должны были заплатить за своё освобождение от рабства, причём на кабальных условиях. Татары практически все были государственными крестьянами, и поэтому крестьянская реформа их особо не затронула. Так как крестьяне не могли уплатить эту сумму сразу, то правительство взяло на себя эту рассрочку, но с 5 % годовых. И все это к тому, что земли и без этого продавались втридорога. «Этого бывшим рабовладельцам было недостаточно: кроме выкупных платежей крестьяне должны были во всех случаях выплачивать еще ежегодно, до выхода на выкуп, в виде оброка или же отработкой помещикам (издельная повинность или барщина) еще некоторую сумму, на 25 % или на 33 % превышающую годичный выкупной платеж, а затем еще особую доплату в момент выхода на выкуп, размер которого зависел от соглашения с помещиками».

Таким образом, наделы земли у крестьян оставались незначительными. Н. А. Рубакин в труде «Россия в цифрах. Страна. Народ. Сословие» приводит данные о том, что в 50 губерниях Европейской части в 1905 г. у дворян оставалось более 53 млн десятин земли, а все крестьянство (90 млн) владело лишь чуть более 13 млн земли. Практически столько же приходилось на кучку купцов и почетных граждан. Более 300 тысяч десятин имелись у духовенства[111].

Простой подсчет показывает, приходилось всего лишь по 15 соток земли в личной собственности «на душу», а с учётом того, что на 200 000 кулаков и мироедов приходилось по 50 десятин земли, то крестьянам оставалось и того меньше. Кулак же, пользуясь малоземельностью и высокими выплатами «драл три шкуры» с простых голодающих крестьян, «выезжая на его горбу». Если добавить сюда еще выкупные платежи, то получалось, что крестьянин даже для собственного прокорма не имел достаточно земли и был обречен на голодное существование. Некоторым крепостным от этого «освобождения» от помещиков стало еще хуже: они были свободными, но без земли или, в лучшем случае, с четвертным наделом – «нищенским», «сиротским», даровым наделом. Крестьяне кормились вместо хлеба суррогатом, а хлеб тем временем государство отправляло за границу. В нач. 1890-х гг. русский писатель и публицист В. Г. Короленко побывал в голодавших районах, где были организованы столовые для голодающего населения, и оставил характерные свидетельства: «Вы свежий человек, натыкаетесь на деревню с десятками тифозных больных, видите, как больная мать склоняется над колыбелью больного ребенка, чтобы покормить его, теряет сознание и лежит над ним, а помочь некому, потому что муж на полу бормочет в бессвязном бреду… Тиф? Да ведь это у нас всегда! Лебеда? Да у нас этой каждый год!…»[112].

Все вышесказанное не относится непосредственно к татарским населенным пунктам – оно больше характеризирует общее тяжелое положение всего крестьянского населения России. В 1913 г. Индерка была самым крупным населенным татарским пунктом в Кузнецком уезде, в ней проживало 3958 крестьян, хозяйств было 666. Земли, как мы уже отметили, было совсем мало. Рабочего и дойного скота было у населения также мало – в среднем по 0,6 голов на семью. Мечетей функционировало в количестве 7 шт., татарских школ было – 4. В деревне располагался базар, который открывался по средам. В с. Альмяшевка не было ни мечети, ни школы. Впрочем, не было у них и своей земли – земля, по-видимому, им отводилась в Индерке, хотя у последней надельной земли также было мало – чуть более 1 десятины на хозяйство. В деревне жило 441 жителей на 57 дворах. В Бестянке функционировали 2 мечети и 2 школы. Земли также было мало – по 1,3 десятины. Рабочего скота приходилось по 0,7 голов на семью и столько же молочного скота. Железных плугов было 7 шт. на всех, сеялок, веялок и прочего современного с/x инвентаря – ничего этого не было. Говоря о железных плугах и прочего усовершенствованного инвентаря, следует отметить, что большинству крестьянских хозяйств они были недоступны, и почти единственным пахотным орудием в хозяйстве татар оставалась соха. Основными занятиями бестянцев были земледелие, животноводство, бортничество и лесозаготовки. Собрания проводились совместно, через 25 лет один раз делили землю. В д. Бестянке крестьяне не занимались гонкою плотов; из промышленников здесь более всего дроворубов (53), затем идут батраки (24), ходящие на уборку хлебов за Волгу (ок. 20), возчики леса (16), коновалы (7), пастухи (6) и т. д[113].

Списки населенных мест Саратовской губернии. Кузнецкий уезд. 1913 г.

Но положение частновладельческих крестьян было лучше, чем государственных, к которым относились татары Бестянки. В таких соседних деревнях, как Липовка, Сюзюм и др. на ревизскую душу приходилось чуть ли не в два раза больше удобной земли. Бестянка, как и Индерка и Альмяшевка, составляли единое земельное общество. Но в это общество не входила земля, принадлежащая крупному индерскому помещику Баишеву. Столыпинские реформы, как мы знаем, также не дали облегчения в жизни крестьянства, напротив – существенно приблизили революционные процессы в стране.