Октябрьское продвижение войск Южного фронта по Украине, стремительные удары красноармейцев обратили дивизии и танковые силы Голлидта в бегство, и это скоропостижно сорвало с мест и толкнуло в западном направлении вооружённые сотни казаков, беженские обозы и скитальцев-одиночек. Сколоченный на скорую руку в Херсоне Казачий комитет Кубани, Терека и Дона, благодаря стараниям референта Радтке, посланца доктора Химпеля, раскинул сети, развернул сборные пункты также в Николаеве, Гайсине, Вознесенске. Всего прошли регистрацию 80 тысяч уроженцев казачьих земель. Половину из них, мужчин призывного возраста, отрядили в дивизию Паннвица, военно-строительные бригады и полицейские батальоны. Часть казачьих семей перебросили во Францию и Германию на подсобные работы. Самые беззащитные — старики, женщины и молодёжь — сбились в походную станицу под приглядом сотен атамана Павлова.

На исходе ноября новое наступление Красной армии ещё сильней осложнило положение казацких изгоев. В штаб Павлова срочно прибыли Радтке и майор Мюллер. На объединительном совещании всевозможных атаманов и атаманчиков они объявили волю высшего руководства рейха: считать единым походным атаманом всех казачьих войск полковника Павлова. Местом общего сбора казаков был назначен прикарпатский городок Проскуров.

Весну и лето скоротали ключевцы хоть и в тоске по родине, зато в тепле и не в голоде. Заброшенная хата на краю Кривого Рога приютила и Шагановых, и Звонарёвых. Расселились по трём комнатам, как баре. Досужие хозяйки, запасшиеся домашними семенами, вспушили грядки, посеяли в краснопогодье огурцы и помидоры, благо полив был под руками — берег Ингульца подступал к щербатой изгороди. Не бездельничали и казаки. Тихон Маркяныч из ивняковой лозы сплёл два вентеришка и на зорьках пробирался по прогалу в камышах, проверял свою древнюю рыбацкую снасть. Уловом река не баловала — плотва, какие-то прогонистые селявки, окуни да караси, а на жареху набиралось! Частенько, как подошёл укроп, стряпали ушицу. Василий Петрович, будучи моложе, оставил на подворье старика, а сам на шагановской фурманке, не жалея собственных лошадей, занялся извозом, косовицей. За мелкую монету и продуктишки валил в лугах травы и развозил по дворам, в июле нанялся в колхоз, убирал с поля снопы. Да и дочка его завела подруг, жениха, приносила домой то вишен, то слив, то яблок. Полина Васильевна кроила хохлушкам юбки и кофты и в этом уменье стяжала себе славу, подкреплённую деньжатами. Заработанное складывали в общий котёл. На зиму наметили купить муки, картошки и сала. Тихон Маркяныч уже обошёл окрестные берега и приглядел сухостоины на дрова...

Сниматься пришлось спешно. Известие о поражении немцев под Белгородом дошло лишь в середине сентября, и, гонимые опасностью пленения, ключевцы погрузили скарб на повозки, погнали лошадей на Вознесенск. Там, на сборном пункте, прошли регистрацию, получив деньги и талоны на муку, и стали колесить по улицам. Прибывшие раньше их отступленцы запрудили город. Жители артачились, не впускали во дворы. В потёмках, не найдя пристанища, въехали самочинно в широкий двор на краю улицы. Тихон Маркяныч, шмелями подняв свои седые брови, накочетился на хозяина, такого же высокого, длинноусого хохла, коря за безбожие и закаменелые сердца. Но и украинский ратник, в молодости куролесивший с Петлюрой, пятиться не привык. Сошлись! Хохол сцапал донца за грудки, а тот присветил ему кулаком в ухо. Драчунов кинулись разнимать бабы да Звонарёв. Соседский хлопец Шурка, малый с придурью, прибежал с дубиной спасать «диду Мыколу». И так-таки увесисто перетянул Василия Петровича по спине. Взвыв от боли, степенный хуторянин налетел на дуролома, отнял палку и отогнал к забору. На крики подвалило ещё трое парубков. Звонарёв выхватил из задка своей кибитки дробовик, ахнул по ногам вновь бегущего к нему Шурки! Выстрел испугал всех. Хозяин, забыв о летах, шмыгнул в вишенник. Парубков как ветром сдуло, а Шурка, ревя от боли, по-обезьяньи поскакал за угол сарая. «Солью я его, не боитесь», — успокоил заголосивших баб Звонарёв.

Ночью явился дид Мыкола с двумя полицаями. Они оказались уроженцами Таганрога и быстро помирили земляков с неуступчивым хозяином. С того дня казаков побаивались. Выстрелили по ногам солью — могут и картечью, не пожалеют! И до ноября прожив у старого вдовца, оказывающего Полине Васильевне особое внимание и почтение, ключевцы собирались протянуть тут и зиму. Но опять догнали безрадостные вести: красноармейцы вышли к Днепру!

Нарочные объехали адресных казаков, оповестили явиться поутру на сход. Тихон Маркяныч и Звонарёв, снова готовясь в дорогу, пришли с опозданием. Прилегающая часть улицы, площадка перед зданием сборного пункта, даже ступени были затоплены людьми. Пестрели верхами кубаночки и папахи. Треугольными флажками трепетали на ветру башлыки. Крепко пахла толпа овчиной, самосадом, душком сопревших портянок, лошадьми. С крыльца говорил, шевеля щетинистыми тёмными усами, свиреполицый казак в лохматой белой бурке. Тихон Маркяныч, чтобы расслышать речь, полез боком вперёд, откололся от хуторца. Среди пришедших на сход немало было в немецкой форме, в красноармейских шапках и пилотках с дырками от звёздочек, в полушубках и галифе советских офицеров, в малиновых френчах венгерских кавалеристов. «Ну и орда, растудыть его мать! — растерянно шарил глазами старик. — Рази ж такой ярманкой навоюешь? Помесь неумоверная! Чистые разбойнички!»

— ...И большинство атаманов поддержало кандидатуру Сергея Васильевича Павлова! — ораторствовал темноусый, окидывая улицу выпученными глазами и рубя по воздуху ладонью. — Теперь по нашему и немецкому закону Павлов — походный атаман всех казачьих войск. Его не признали только два отладчика — Белый и Духопельников. Знаете их? — с ехидцей выкрикнул говорун, делая паузу. — По шуму понятно! Первый сейчас со своим отрядом под Ровно, а второй в Варшаве формирует бригаду полевой полиции. До нас с вами им дела нет! Хорошо устроились... Братья казаки! Перед вами выступит боевой товарищ походного атамана, начальник штаба есаул Доманов! Прошу его слухать и базар не устраивать...

Вперёд, на край верхней ступени, продвинулся пожилой плотный очкарик, с прижатым к груди подбородком, весь такой важный, начальственный. Напустив на лицо заботливую улыбочку, он высоким голосом спросил:

— Вы не замёрзли? Ветер сумасшедший!

Помолчал. Взял из рук ординарца, шельмоглазого дядьки в немецкой форме, лист бумаги.

— Братья мои! Казаки! — задушевно затянул Доманов. — Поздравляю вас! Немецкие власти признали казачество. К нам обратилось германское правительство. Разрешите зачитать декларацию от 10 ноября сего года за подписями начальника Генштаба вермахта Кейтеля и рейхсминистра Розенберга. «Казаки! Казачьи войска никогда не признавали власти большевиков. Старшие войска — Донское, Кубанское, Терское и Уральское — жили в давние времена своей государственной жизнью и не были подвластны московскому царю. Вольные, не знающие рабства и крепостного труда, вы, казаки, закалили себя в бою.

Когда большевики поработили Россию, вы с 1917 года по 1921-й боролись за свою самобытность с врагом, во много раз превосходящим вас числом, материальными средствами и техникой.

Вы были побеждены, но не сломлены.

На протяжении десятка лет, с 1921-го по 1933 годы, вы постоянно восставали против жидовской власти большевиков. Вас расстреливали, уничтожали. Вас морили голодом, избивали, ссылали семьями на Крайний Север, где вы погибали тысячами...»

— Оно и зараз не лучшей! — остервенело выкрикнул кривой немолодой казак в терском чекмене. — Терпежу нема! Чем посулы давать, нехай бы забрали нас в Германию да расселили, хаты нам настроили. Руки по земле истосковались. Скольки ж цыгановатъ?

— Одна агитация!

— О деле читай, благородие!

Тихон Маркяныч то в одну, то в другую сторону поворачивал голову на возгласы отступленцев, нарушающих прежний порядок сходов, когда за непочитание мог есаулец и плёткой вытянуть! Но этот скитальческий люд держал себя вольготно, озлобясь и устав от неопределённости своего положения, от пустых обещаний.

— «В воздание заслуг ваших на поле брани в нынешнюю величайшую войну совершенных; в уважение прав ваших на землю, кровью предков ваших политую и вам полтысячи лет принадлежащую...»

От острой боли в груди захватило дух. Тихон Маркяныч машинально взялся за локоть стоящего рядом кряжистого станичника, с недоумением посмотревшего на него.

— Погано мне... Сердце, должно, — прошепелявил Тихон Маркяныч, роняя голову. — Трошки подержусь...

— Держись, дедушка, хоть до вечера, — вздохнул казак и рубанул рукой по воздуху. — Не жизнь, а мутота!

Доманов, поправив очки, стал читать ещё быстрей и громче:

— «Первое. Все права и преимущества служебные, каковые имели ваши предки в прежние времена.

Второе. Вашу самобытность, стяжавшую вам историческую славу.

Третье. Неприкосновенность ваших земельных угодий, приобретённых военными трудами, заслугами и кровью ваших предков.

Четвёртое. Коли бы военные обстоятельства временно не допустили бы вас на землю предков ваших, то мы устроим вашу казачью жизнь на востоке Европы, под защитой фюрера, снабдив вас землёй и всем необходимым для вашей самобытности.

Мы убеждены, что вы верно и послушно вольётесь в общую дружную работу с Германией и другими народами для устроения новой Европы и создания в ней порядка, мира и счастливого труда на многие годы.

Да поможет вам в этом Всемогущий!»

Доманов в порыве неудержимой радости вскинул руку, потряс обвислым листом и с натугой крикнул:

— Вот она, казачья охранная грамота! Германские власти берут нас под свою защиту. Получим денежную помощь, угодья. Атаман Павлов сейчас улаживает эти вопросы с военным командованием. А местом сосредоточения всех обозов и казаков объявлен город Проскуров! Незамедлительно надлежит всем направляться туда. На фронте имеют место осложнения...

Тихон Маркяныч, переборов слабость, пробрался назад, к своему хуторпу.

Звонарёв с мрачным видом шмурыгал острым носом, спорил с каким-то белобородым старцем в тёплом ногайском халате.

— Ты этому довольствуйся! — визгливо кричал обозник. — Утвердили немцы за нами права, дадут, значится, и земличку! На кой панталык нужны мы им? Голодранцы подлинные — вот кто мы! А хвюрер под крыло узял!

— А до Проскурова, уважаемый, знаешь, сколько вёрст? — рявкнул Василий Петрович, выпячивая грудь. — Тыща! И немцы почему отмякли? Красные армейцы в оборот берут. Вот и потребовалось дыры на фронте латать казаками. Всех седельных в дивизию забрали. А наш колхоз-обоз им на хрен не надобен! Мурцуют, выгадывают. Теперь им нашей земли не жалко, — берите! Теперь, когда с неё согнали. А в прошлом году ничего не обещали, сами всем завладали и гайки завинтили. Знаю, был у старосты заместителем. Хлеба им дай, мяса дай, молока дай. Для армии. А что они для нас? Не верю я этим пунктам. Складно написано, да пользы с куриный хвост...

— Ты гляди-кось, грамотей выискался! Не дурней тебя люди нами командуют, — огрызнулся обозник, уходя, в кулаке зажав раздуваемую ветром бороду.

Сход гвалтовал. Казаки обсуждали декларацию, ценную только тем, что в ближайшее время им пообещали дать землю в Европе. Высокие слова о самобытности, исторических заслугах им были безразличны. Тяготило всех бремя дальней дороги, новых лишений. Начштаба Доманов с крыльца беседовал с подступившими казаками. Звонарёв поторопил спутника к подводам. Ждать нечего!

На следующее утро, в первую порошу, ключевцы двинулись в путь. И сразу же испытали превратности судьбы: с величайшими усилиями, несмотря на давку и сутолоку, загнали-таки свои подводы на паром, перевозящий через Южный Буг. Правда, Тихона Маркяныча охранник стеганул плетью, да так, что рассёк дублёную кожу тулупа. А Звонарёв украсился фингалом сливового налива. Страх быть отрезанными, попасть в плен лишал людей рассудка.

Тихон Маркяныч от всякого греха держал свою Вороную под уздцы. Ворковал себе под нос, утаскивал кобылку. Она всхрапывала, косилась на бурунный простор, на враскачку бегущие зеленовато-сталистые холмики, дробящиеся о борт парома. Он грузно шёл по широченной реке, подрагивал. Боковой ветер рвал гривы лошадей, платки женщин, унывно задувал в уши. Щёки горели от холода и брызг, от срывающейся колкой крупки. Тихон Маркяныч вздыхал, терпел тесноту и озяблость в теле. А над рекой всё гуще пропархивали снежинки, и всё острей — под шум ветра и плеск волн — становилось ощущение навсегда удаляющегося родного края...

Полина Васильевна, закутавшись в два платка, сидела на фурманке, под полстью. И судя по её потемневшему взгляду, тоже думала о сокровенном: о прежней жизни, о покинутом доме, о незабываемой своей отраде — Яше и внуке... Впрочем, и свёкор был ей столь же дорог, и в этой бродяжьей суете все заботы и устремления были связаны с ним.

Серобокие тучищи временами редели, разгоняемые ветром, и проступала стылая небесная бирюза. В такую минуту Тихон Маркяныч, утомлённый плаванием и однообразным шумом воды, увидел, как ему показалось, клин журавлей. Ощутив, как щемяще кольнуло в груди, он поймал взгляд сидящего на чемодане парубка и кивнул:

— Журавушки! Завсегда за собой морозы тянут...

— Ха! Ну ты, диду, даёшь. Це ж нэ лэлэки, а литаки. Сталиньски орлы! Воны лэтять так высоко, що нэ чути моторив!

— Значится, глазами обнищал! — печально отозвался старик. — Догоняет война, норовят наперёд заскочить. А журавли — умнеющие птицы! Близочко не подпущают. Волей своей дорожат! И трубят, ровно гвардейский горнист... Звонко, иной раз ажник слезу выши... бают. — И Тихон Маркяныч вдруг осёкся, прижав лицо к тёплой, шелковистой шее донской лошади...