...Она целовала его в каком-то отчаянном восторге, неутолимо и бесстыдно, не давая остыть, зазывая и дразня губами, — и оба в пылу ликования, слитности тел ощущали, как сумасшедшая волна, подхватив, уносит их в ночь, изумляя новизной чувств и желаний. И этот непостижимый, сотканный из мгновений блаженства мир, казалось, навек отрешил от всего реального, страшного, земного и его можно удерживать вдвоём бесконечно...

Но утром опять началась война.

Разбудил их ещё более массированный авианалёт, чем в предыдущие дни. В гостинице поднялась суматоха. Сапоги загрохотали по коридорам, по лестнице. Громкие возгласы несколько минут доносились с улицы, потом заглушили их моторы заведённых автомобилей, грохот бомб, пронзительно завывающая сирена.

Они лежали не шелохнувшись.

— Откуда ты взялся? — усмехнулась Марьяна, поворачиваясь и прижимаясь к нему всем своим длинным, расслабленным телом. — Не молоденький. А никогда не было так...

Он молча рассматривал её лицо.

— Возьмёшь меня с собой?

— Возьму.

— А если не разрешат? Ты же немецкий офицер.

— Поженимся.

— Врёшь? Дурачишь ты меня...

Марьяна порывисто села на кровати, ёжась и встряхивая гривкой своих тёмно-золотистых волос. Искоса глянула на Павла, как будто не замечая его восторженного взгляда, и, обнажённой, легко встала на ноги, отдёрнула синюю оконную штору. В матовом отсвете снежного дня, напротив тусклого окна, фигура этой молодой женщины была столь совершенна, что Павлу невольно вспомнились изваяния. Поистине земная богиня была рядом с ним в этой нахоложённой, неуютной комнате старой гостиницы. Сколь пленительны были черты лица, линии бёдер, ног, плеч, как трогательны были чашечки локтей, пунцовые бутончики сосков, розовеющие — с дужками золотых серёжек — мочки. Потрясающее, незнакомое прежде чувство захлестнуло его, завихрило в эти последние дни, промелькнувшие одним мгновением. Не только ненасытность в обладании женщиной испытывал он, но и непривычно беспокойное желание заботиться о ней, помогать во всём, даже — баловать. И эта ласковая участливость Павла была сродни отцовскому покровительству, хотя разница в возрасте была всего в пятнадцать лет. Знать, сближала, роднила война по своим неведомым законам, множа и радость, и грусть...

— Бомбы рвутся совсем близко. Одевайся! — поторопил Павел.

— Ты что, боишься?

— За тебя боюсь.

— Трусливый сто раз умирает, а храбрый — в единый миг!

— Это лучше сыну своему скажи. А я и без пословицы знаю, — грустно улыбнулся Павел. — Весь в рубцах...

Марьяна босиком зашлёпала в ванную; прибежала оттуда, прихрамывая, бодрая, пахнущая земляничным мылом, вся смуглая кожа — в пупырышках. Она бросилась к Павлу, надевшему форму и сапоги, прижалась, согреваясь в объятиях.

— Самое хорошее быстро проходит, — с горечью проговорила Марьяна, елозя щекой по рукаву его френча. — Случайно встретились, вместе были, расстанемся... И забудем друг о друге!

— Я сейчас же, как только пойду в комендатуру, узнаю, что нужно, чтобы зарегистрироваться.

— Да? Впрочем, тебя всё равно отправят на фронт... Что это решит?

— Я — русский эмигрант. Привлечён, правда по своей воле, к службе в Восточном министерстве. По возвращении в Берлин меня, без всякого сомнения, уволят из армии. Мы сможем быть вместе.

— Сирена стихает. Мне пора.

— Давай пообедаем в ресторане.

— Нет. Меня ждут дома.

— Поведу под арестом.

— Сергей воевал в Красной армии. Ноги лишился. А я изменяю с немецким офицером... Даже замуж собираюсь! Отвратительно это...

— Одевайтесь, ваша светлость! Мы на эту тему уже говорили.

Марьяна надолго умолкла, душевная смута не покидала её до самого дома. И резкую перемену в её настроении Павел не только простил, но и объяснил по-своему, отнёс к неизбежным издержкам женского характера.

В представительстве штаба походного атамана «эксперта» Шаганова ожидал срочный вызов в прифронтовую комендатуру, куда он не появлялся уже вторые сутки.

Тот же самый оберёт, который оформлял Павлу документы, на этот раз держался с ним подчёркнуто недоброжелательно. Долго распекал за излишнюю задержку в Новочеркасске. За то, что выезжал в казачьей форме вместе с атаманом Павловым на линию фронта. Припомнил и непозволительное поведение на банкете в честь фюрера.

— Вместо того чтобы выполнять возложенные на вас функции, вести сбор данных о том, как настроены казаки, об их полезности рейху, вы, Шаганов, пьёте и распутничаете!

— Это неправда.

— Вы на службе! Впрочем... Такая служба, лейтенант, нам не нужна. Вас срочно отзывают в Берлин.

— Завтра в Ростов приедет походный атаман. Мне необходимо...

— Отвожу на сборы час! В Таганрог поедете с санитарной машиной. Оттуда утром отправится берлинский поезд. Хайль Гитлер!

Павел Тихонович машинально вскинул руку, щёлкнул сапогами. С великим трудом сдержав себя, вышел из здания комендатуры и столкнулся с Духопельниковым, который шельмовато отвёл глаза и прошмыгнул мимо.

Павел почти бежал по скользкой брусчатке Садовой, сумбурно припоминая, что следует сделать до отъезда. В потеплевшем воздухе едко пахло гарью пожаров, улавливался душок взорванного тола. И странно было слышать, как мешались крики грачей с непрерывным гулом канонады за Доном. Остатки снега серели мраморным крошевом вдоль тротуаров, а стволы клёнов на солнце и ветерке совсем высохли, тонко зеленела кора их рукастых веток. И Павлу почему-то подумалось, что январь уже на исходе, недалеко до весны, но ему так и не придётся увидеть цветение донских садов...

Спекулянтки, как всегда, крутились на улочке, устремлённой к соборной площади. Опасливо поглядывая на немецкого офицера, они долго не решались показывать свой, без сомнения ворованный, товар. Наконец широкобёдрая армянка рискнула, достала из мешка шкатулку с драгоценностями. Несмотря на безбожно заломленную цену, он купил цепочку червонного золота и рубиновый крестик на золотой же основе. Потом забежал в гостиницу, собрал в чемодан нехитрые пожитки. И напоследок замер у двери, окинул комнату глазами — остро отозвалось в душе счастье минувшей ночи, её сладостное безумие...

Марьяна вышла на звонок, увидела его лицо и — всё поняла. Вскинула свои длинные чёрные ресницы и не спросила, а скорей выдохнула отчаянно:

— Уезжаешь? Совсем или...

Он бодрился и убеждённо врал, что обязательно вернётся, как скоро отчитается в министерстве. Если же его оставят в Берлине, что вероятнее всего, он добьётся вызова её к себе как будущей жены. Марьяна кивала, не сводя с него глаз, повлажневших, горестно-растерянных и оттого казавшихся ещё крупней и очаровательней, и неподвластно подрагивал мысик её выпуклой верхней губы, и не знали, куда деваться, обескрылевшие руки...

За мгновение до того, как он хотел проститься, Марьяна торопливо шепнула:

— Я о тебе мужу сказала.

— Зачем?

— Я никогда не обманывала его. Всё равно бы догадался. А согрешила — надо ответ держать.

Негаданная тяжесть упала на душу, придавила к земле. Павел опустил голову, до боли тронутый безрассудством поступка её, любящей женщины. Марьяна с протяжным стоном прильнула к нему и тут же отстранилась, отступила к двери, поправляя на плечах белый шерстяной платок:

— Ну, иди... С Богом!

Павел по армейской привычке подобрался, даже шутливо подмигнул и ринулся по лестнице вниз, стуча по чугунным ступеням сапогами, не оглядываясь, убыстряя шаги. Тяжело захлопнулась за ним дверь подъезда. Марьяна обессиленно прислонилась спиной к настывшей стене, разжала ладонь, — каплей крови блеснул гранёный рубин крестика...

Сборный состав, на который лейтенанту вермахта Шаганову был выдан посадочный талон, долго не отправляли. У пассажирского вагона, коротая минуты, курили и оживлённо беседовали попутчики, в основном офицеры и возвращающиеся из командировки чиновники угольного ведомства. Павел не участвовал в разговоре, прохаживался, заложив руки в карманы шинели. Всю жизнь, все события, случившиеся в судьбе, в одночасье заслонила Марьяна. Он думал о ней с затаённой, одурманивающей нежностью, с трудом сдерживая желание всё бросить и вопреки приказу вернуться в Ростов. И всё же рассудок останавливал: этого позволить нельзя, он может потерять даже возможность встретиться с ней в дальнейшем. Находясь в Германии, найдя нужные связи, он наверняка вызовет её к себе!

О своей неудавшейся миссии он размышлял без прежней горечи. С отступлением германской армии, с захватом казачьих земель Советами коренным образом менялась ситуация. Уже не приходилось надеяться на создание Донской республики. Теперь задача атамана Павлова заключалась в организованном отводе казаков и беженских обозов за линию фронта и сохранении их жизнеспособности. Это будет сделать крайне трудно, так как гражданские учреждения на Дону сворачиваются и атаману придётся иметь дело только с представителями армейского командования, потакающим его недругам. И Киттелю, и Клейсту, судя по настроению офицеров комендатуры, с кем успел Павел встретиться, надоели распри в казачьем руководстве. Генералов интересовала только численность и боеспособность казачьих сотен, готовых сражаться на фронте. Казачество само по себе, несчастные беженцы их мало беспокоили...

Перрон пестрел формами, гражданскими одеждами. Временами из-за бегущих облаков выскальзывали лучи, сверкали на пуговицах шинелей, в осколках лужиц, на окнах вагонов. Ветер сбивал паровозный дым, нёс разнообразные запахи вокзала: мазутную вонь шпал, угольный угар, пряные ароматы жареной рыбы и бражную кислинку пива, выдаваемого в буфете желающим. Мимо промаршировала колонна эсэсовцев в новеньких мышасто-тёмных шинелях, с блистающими спаренными «молниями» в петлицах, — воины хоть куда! Павел Тихонович догадался, что это новобранцы, переброшенные откуда-то из Европы, чья воинственная прыть улетучится в первом же кровопролитном бою...

— Здравствуйте, господин офицер! Здорово дневали! — певучим голосом смело приветствовала его, подступив, чернобровая молодица в повязанном по-станичному, концами назад, голубом платке, оттеняющем озорные глаза. — Извиняйте, если ошибаюсь. Вы не родственник Шагановым? Из Ключевского.

— Верно! Из Ключевского.

— Я — Аня, их снохи Лидии подружка. А вас заприметила, когда с Мисютиным и братом Степаном Тихоновичем, царство им небесное, ко мне в гости приходили.

— Постой-постой... Припоминаю!

— Мы с вами даже целовались после чарочки! Я об усы все губы оцарапала...

— Было дело. Ты с обозом? Наши здесь?

— Поцелуете ещё разок? Скажу.

— Успеется, не дури.

— Ну хоть патефон купите. Развлекаться тоже надо! Все руки оторвала, его таскаючи...

— Куплю. Говори же, где наши!

— Да возле рыбацкой пристани. Под горой.

— Вот тебе двадцать марок! А патефон — дарю. Наши все снялись?

— Старик и тётка Полина.

— На одной ноге — к ним! Позови. Поезд могут отправить.

— Если вы меня с собой взяли... Ох, не пожалели бы! — откровенно намекнула Анька. — Я знаю, как перец подсладить...

— Не тяни же! После разберёмся, — строже заговорил Павел Тихонович, торопя хуторянку.

Коричневая плюшевая фуфайка исчезла в многолюдной коловерти. Патефон — как залог — остался на перроне. Не менее получаса ожидал Павел родных, курил в нетерпении сигарету за сигаретой. Дали третий гудок. Он поднялся в тамбур в тот миг, когда лязгнули буфера, под ногами качнулся пол и — поволокся мимо перрон, замелькали лица. Стоя рядом с проводником-ефрейтором у открытой двери, Павел жадно смотрел вперёд, в ту сторону, куда ушла Анька. Секли щёки залетающие мелкие снежинки. Застилал глаза дымный хвост. Отца он увидел на окраине станции — в тулупе, валенках, в поношенной папахе. Тихон Маркяныч изо всех сил торопился, ковылял, опираясь на палочку, в сопровождении Аньки. Павел успел лишь уловить растерянно-взволнованное выражение отцовского лица, заметил, как кривил ветер седую бороду.

Поезд набрал ход. Проводник, извинившись, запер дверь и принялся подбрасывать в топку печи искристый донецкий антрацит...