Вовсе не взгляд иудейки, обречённой, как и её малютка, на гибель, а перенапряжение, бессонные ночи, пьянство стали причиной нервного срыва Павла Шаганова. Припадок, напоминающий эпилептический, негаданно повторился спустя двадцать три года. Тогда ему предшествовала атака в конном строю, рубка, из которой Павел выбрался испятнанный кровью красноармейцев, толком не умевших и клинки держать. Уже на следующий день есаул поборол зазорный для казака недуг и был готов к новому бою за Крым. А теперь далеко не молодому, ему оказалось трудней обрести душевную и телесную крепость. На неделю задержался он в Тихорецке, пролежал в госпитале люфтваффе. И хотя шатало и кружилась голова, нужно было срочно отправляться в Ростов.

Масштабы отступления немецкой армии поразили даже его, много повидавшего на фронте. За восемь часов пути до «ворот Кавказа» эшелон, в котором он ехал, часто останавливался вследствие занятости магистрали и налётов сталинских штурмовиков. Долго торчали в Батайске, на территории станции и за ней, среди задонских заливных лугов, пропуская литерные поезда. Когда проезжали гремучий железнодорожный мост, Павел заметил походную колонну, преодолевающую Дон прямо по льду. Именно это обстоятельство помогло вермахту отвести на правобережье значительные силы, избегая столкновений в открытой степи.

Разрушенная бомбардировками станция в Ростове была забита составами с военной техникой и армейским имуществом. Привокзальную площадь запрудили подводы и машины, чуть в стороне скорбно стыл в неволе табун лошадей. Павел Тихонович с негодованием скользнул взглядом по цепи охранников, повязанных поверх кепи шерстяными платками: тюки сена лежат за грузовиками, и никому нет дела, никто не сподобится задать дончакам корма! Он попросил об этом одного из солдат. Из-за края платка выглянули мышиные глазки, и сиплый голос ответил, что приказано из оцепления не выходить.

В главной прифронтовой комендатуре, на улице Садовой, «эксперт по казачеству» Восточного рейхсминистерства (так значилось в удостоверении) предстал пред начальником отдела пропаганды, осанистым оберстом, сносно говорившим по-русски. Внешняя респектабельность оказалась обманчивой. Он довольно сдержанно выслушал лейтенанта, просившего всяческой поддержки отступающим обозам южных казаков — кубанцев и терцев — и материальной помощи донским станичным атаманам, формирующим такие обозы. Ничего толком не ответив, он передал Павлу министерскую телеграмму доктора Химпеля с требованием данных о казачьих сотнях на Дону и их боеспособности. От себя добавил, что эти же сведения затребовал Генштаб сухопутных войск. Напоследок, подобрев, бывший колонист подсказал Павлу, где гостиница и какой ресторан лучше, даже созвонился с кем-то из финотдела комендатуры и помог «эксперту» получить командировочные и жалованье. Прощаясь, Павел обмолвился, что завтра хотел бы выехать в Новочеркасск. И тут повезло: утром его может взять на попутную машину сотрудник отдела.

Представительство штаба походного атамана Дона располагалось неподалёку. К нему лейтенанта Шаганова привёл рассыльный солдат комендатуры, тщедушный очкарик, охотно отвечавший на расспросы. Уже третий месяц служил в армии бывший студент консерватории, но никак не мог привыкнуть к русским морозам. Узнав, что с детства этот «завоеватель мира» занимался только скрипкой, Павел невольно усмехнулся, а он с Первой мировой и по сей день орудовал шашкой да нажимал на курки... В таком иронично-невесёлом расположении духа и вошёл есаул Шаганов в особняк, представился дежурному, который сопроводил в просторный кабинет со створчатыми окнами.

За столом, просматривая какие-то документы, одиноко сидел жилистый сотник в полевой форме защитного цвета. Узкое лицо. Подозрительный хмурый взгляд. Донсков. Пётр Николаевич. С ним Павел познакомился в осенний приезд. У стены в кресле — молодцеватый казак с распавшимся на золотые пряди чубом и тёмными усами. Третий сотрудник, немолодой крупнолицый мужчина в кителе с погонами полковника, полулежал в старинном кресле, украшенном вензелями. Появление немецкого лейтенанта для двух последних было столь тревожным, что они быстро встали и представились:

— Интендант представительства Беляевсков.

— Адъютант Абраменков! — выкрикнул усач и браво вскинул голову.

Павел Тихонович, назвав себя, со всеми поручкался. Адъютант услужливо помог раздеться. Донсков, собрав со стола бумаги, кинул их в потёртый портфель и щёлкнул замком.

— Вот, просматривал списки коммунистов. Выявить и искоренить их в наших рядах — самая неотложная задача... — заговорил сотник, повышая голос. — Коммунисты не оставляют попыток влиять на казачество, взять власть в свои руки! Сюсюкин и Духопельников здесь, в Ростове, им пособляют, мутят воду, раскалывая наши ряды и стараясь лишить Павлова звания атамана. Так вот, адъютант! Официально заявляю в присутствии лейтенанта вермахта, что вам не удастся посадить Одноралова на атаманское место! Одноралов, позвольте напомнить, не казак. По профессии — духовный певчий!

— Не нервничай, Пётр Никалаич, — одёрнул сотника интендант, в усталой улыбке открывая жёлтые прокуренные зубы. — Тебя ведь тоже певцом Дона величают.

— Да! Я — поэт Тихого Дона! И горжусь этим, горжусь, что воспеваю казачество, наш Второй Казачий Сполох!

Павел не без раздражения слушал высокопарные фразы. Ему никогда не нравились излишне эмоциональные, заполошные правдолюбцы. На поверку оказывалось, что хорохорились и радели они большей частью ради личных интересов.

— Однако сейчас не до песен. Положение на фронте критическое. Немцы из Казакии уходят, а вы тут... выясняете отношения! — возразил Павел, схлестнувшись с потемневшим взглядом Донскова. — Если немецкие власти доверяют Сюсюкину и Духопельникову, значит, на это есть основания.

— А потому, что названная парочка лжеказаков — энкавэдисты! У меня есть неопровержимые свидетельства. И, маскируя себя, пресмыкаются пред оккупационными органами и нагло им врут!

— Чистый наговор! Не верьте ему, — вмешался в разговор адъютант. — Сюсюкин первым встретился в Берлине с атаманом Красновым!

— Потому что чекисты забросили его с заданием! — вскипел сотник. — Он — агент НКВД!

— Господа, я впервые у вас, а уже наполовину оглох... — Павел шутливо прикрыл уши ладонями и упрекнул: — Криком ничего не докажешь! Вы же казачий офицер, Пётр Николаич... Завтра я сам поговорю с Павловым. А вы здесь какими силами располагаете?

— Как уполномоченный штаба по Ростову и Батайску могу официально заявить, что мой отряд представляет собой мощную ударную силу. Именно он разгромил подпольщиков и оборотней в немецкой форме в Батайске. А теперь мы выявляем коммунистов в Ростове.

— Отлично! — воскликнул Павел. — А что известно о других формированиях?

— На Донце сражается Синегорский полк. Не полк, а полчище! Более тысячи казаков! Войсковой старшина Журавлев лично ведёт подчинённых в бой. Ну, в Новочеркасске вам скажут о 1-м Донском полке есаула Шумкова, о пластунском батальоне... Здесь, в Ростове, эскадрон в триста пятьдесят шашек. Правда, командир назначен немцами. Некто Шведиков! Он не то что командовать, а даже с оружием обращаться не умеет! На той неделе за малым не угробил Одноралова. Игрался, забавлялся с автоматом, а тот возьми и выстрели! Пуля отрикошетила от стола и вонзилась в стену над головой полковника.

— Ох ты и ненавистный, Николаич! — пристыдил адъютант. — Ажник рад тому, что случилось. Нельзя так!

У входа в особняк послышались оживлённые голоса. Интендант пригнулся к окну, за которым уже синели сумерки, и удовлетворённо сказал:

— Отцы-командиры явились, — и поспешил в смежный кабинет, откуда шло печное тепло и тянуло запахом сосновых дров.

А здесь, в комнате для совещаний, обогрев давала торцовая стена в синих изразцах, скрадывающих дымоход. Павел догадался, что дом дореволюционной постройки.

Вошли трое. Краснолицые. Разбойные. С хмельным блеском глаз. Впереди, на голову выше остальных, большеголовый верзила в необъятной шинели, лохматой енотовой папахе, с кокардой офицера Донской армии образца 1918 года. Погоны полковника. На широком ремне — кобура и дорогая посеребрённая рукоять кинжала, выступающая над узкими ножнами.

— Шаганов! Мать честна! Откедова? — громыхнул басом Духопельников, тараща свои калмыковатые глаза и разбрасывая для объятия ручищи. — Ну молодец! Ай да есаул!

Павел уловил сивушный перегар, луковый душок от Духопельникова и его товарищей и, освобождаясь от медвежьей хватки, пошутил:

— Кто праздничку рад, тот с утра пьян.

— Ага! По рюмашке приняли. Это делу не вредит. Ты никак с Кубани?

— Из Тихорецка. Сюда вызвали. Обозы, Платон Михайлович, собираете?

— Обозы? Это по части вон его, Беляевскова. А мы контролируем казачьи формирования. Я их собирал! А теперь, представь, Павел Тихонович, друг дорогой, Павлов отстранил меня от должности начальника военного отдела штаба. Меня! Ну не... Ну, не плохой ли он человек? — вовремя сдержался Духопельников, зыркнув на Донскова, сидевшего в напряжённой позе, с окаменевшим лицом. — А мы и без него свои дела творим... Александр, узнаешь?

Высокий, худощавый мужчина, с рыжей бородкой-клинышком, осклабился, кося хитренькими глазками. Затем двумя ладонями, очень осторожно, взял и пожал протянутую руку есаула.

— Разве можно забыть такого красивого казака? Посланца Берлина? — сладким голосом затянул Сюсюкин, удерживая на лице маску подобострастия. — А вы меня помните? Мы накануне Покрова знакомились в Старочеркасской.

— Разумеется, Александр Александрович, — довольно холодно ответил ему Павел и взглянул на незнакомого щеголеватого полковника (на плечах светлого, с оторочкой полушубка были пришиты погоны царской армии). Тот неторопливо, с чувством достоинства снял свою светлую кубаночку с общевойсковой немецкой кокардой, положил её на стол. Отрекомендовался звонким отчётливым голосом:

— Начальник представительства войскового штаба. Одноралов. Василий Максимович. Рад вашему приезду. У нас много накопилось нерешённых вопросов. Может, вы повлияете?

— В меру своих возможностей, — пообещал Павел и завёл речь о тяжёлом положении на фронте, о необходимости ускорить призыв казаков в сотни и сбор сведений о тех, кто из станичников намеревается отступать. Затем подробно расспросил, как ведётся работа в городах и станицах по упорядочению передвижения обозов.

Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи — снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли и будущее за авиацией, танками и тяжёлыми орудиями.

Донсков, не обронивший до этой минуты ни слова, встал, отшвырнув стул. Сдавленным голосом, не скрывая враждебности к присутствующим, воскликнул:

— Спасибо, Сюсюкин, за признание! В том, что вам не нужна казачья форма со всеми её атрибутами — ваша сущность ревизиониста и врага Дона. Вы сознательно разрушаете вековые устои и приспосабливаетесь к текущему моменту...

— Окстись, Донсков! — вскипел Сюсюкин, глядя на скандалиста исподлобья. — Я не нуждаюсь в твоих поучениях! Брому попей... Тебе везде коммунисты и гэпэушники мерещатся!

— Зачем же изворачиваться? Не везде! В этой комнате, знаю точно, находятся два офицера-палача из НКВД... — Донсков под гогот и увещевания сотрудников представительства, озираясь, прогромыхал сапогами по паркету. Сдёрнул с вешалки шинель, насунул на голову шапку. Что-то негодующе бормоча, на прощание выстрелил дверью.

— Не сотник, не офицер казачий, а психопат, — сделал вывод Одноралов, поворачиваясь к интенданту. — Ну, Василь Арсентьевич, чем будем гостя угощать? Пора, думаю, и гонца послать...

Полковник Беляевское вышел давать поручения. И, проводив его взглядом, Духопельников пересел поближе к Павлу, приклонил кудлатую головень с заговорщицким видом:

— Дело швах, друг наш сердечный! Видишь, какая обстановка? Кто у Павлова подручный?

— Этот паралитик Донсков и перед немцами выдаёт себя за великого поэта, антикоммуниста и вождя казачества! — подхватил Сюсюкин. — Но атаман Павлов, тихоня чёртов, во сто крат вредней! При встрече с атаманом Красновым я дал характеристику разным людям. Мы обговаривали кандидатуры будущего донского атамана. И — вот те раз! Ни меня, ни капитана Кубоша не послушали, а выбрали Павлова! Этот мягкотелый тип не способен сплотить казаков. Он не умеет ладить с немцами. Пора его низложить! Только Духопельников может спасти положение. Это — аксиома. Бездарный Павлов ведёт казачество к банкротству. Он, как командир полка, ещё так-сяк, но для вождя категорически мелковат.

— Ну почему меня? — возразил как-то неубедительно Духопельников. — Моё предложение — Одноралов. Василий Максимыч и смел, и опытен. И с командованием общий язык найдёт.

— Да-да! Мне и без атаманства дел хватает. Вот если бы Донсков не помешал создать Союз Дона и Кубани — поднял хай, нажаловался немцам, что это заговор большевиков, — вот тогда я согласился бы координировать общие казачьи действия на Дону. А теперь — битте-дритте, поезд ушёл!

— Краснов обещал приехать к Покрову, — посетовал Сюсюкин. — Однако не появился.

— В ближайшее время это вряд ли возможно, — твёрдо ответил Павел.

— Вот я и говорю: неизвестно когда... А его авторитет сразу бы всё поставил на свои места. Лишить Павлова атаманства — важнейшая задача!

— Ваше предложение понятно, — с некоторым раздражением ответил Павел. — Завтра я буду в Новочеркасске.

Пировали до последней капли водки. Спьяну спорили, перекрикивали друг друга, отстаивая свою точку зрения. Сюсюкин вскакивал, носился по комнате как угорелый. Потом пели. Хором и поодиночке. Одноралов удивил Павла профессиональной постановкой голоса и выучкой. Особенно блеснул полковник исполнением начала арии Ленского. Принимая похвалу, бывший запевала церковного хора вдруг рассмеялся:

— Утром иду на службу, а мне навстречу — рота жандармов. И поёт, чеканя шаг, «Катюшу»! Да так ладно маршируют — прямо на загляденье!

Чем дольше находился Павел в компании земляков-полковников, тем ощутимей становилась тревога, точило душу разочарование. Не слаженным ядром казачества, а смычкой говорунов, потаённых ловкачей предстало руководство ростовского представительства. Да и как можно, находясь в городе, в отрыве от казаков, считать себя их верховодами? Не имея тесных связей со станицами, заигрывая с оккупационными органами... «Какая-то труппа заезжих актёров», — размышлял Павел, утрачивая интерес к «сородичам». Он довольно ясно понял, кто чего стоит. И, сославшись на дорожную усталость, вскоре ушёл, не любитель хмельных скоропалительных братаний. О том, что в этот день ему исполнилось сорок семь, открываться не пожелал.