Утро следующего дня, первого дня свободы, выдалось ненастным. Тёмным пологом висело над городом небо. На улицах чадили пожары. С протяжным грохотом обваливались жестяные кровли. Завывала в развалинах и пустых оконных проёмах метелица. С ней перекликалась с западной стороны канонада. Ещё коченели неубранные трупы немцев и был забит брошенной военной техникой проспект Сталина, ещё угадывалась повсюду дьявольская лапа, в руины обратившая значительную часть города. Но он уже жил по-новому! Он стал опять людным, хлопотливым. Горожане толпились на улицах и площадях, до слёз радуясь, поздравляя друг друга с освобождением, приветствуя и провожая красноармейцев.

Вот они, заросшие щетиной, иззябшие, донельзя уставшие, долгожданные русские солдаты-ратники проходят по улице! Идут плотной колонной, держа шаг, больше всего на свете желающие до отвала поесть да выспаться. А с двух сторон, затаив дыхание, вглядываются в их лица матери и жёны, невесты и сестрёнки, ждут чуда, встречи с любимым человеком! В этот час война как будто утратила страшное всевластие. Найти своего близкого, конечно, непросто среди бойцов. Преобразила война, перековала мужчин да парней на суровый лад, состарила до времени, изменила. И души стали иными — закалились в лишениях и тоске по милому дому. Оттого и солдаты смотрят по сторонам, ищут, ищут родных! Война всё перепутала, многих забросила в далёкие места. И случается, судьба внезапно сводит людей, чтобы тут же снова им разлучиться, — до будущей встречи или навек...

Пока ещё восстанавливалась советская власть, а смершевцы[42] отлавливали предателей, — в городе шустрили, пользуясь моментом, подростки. Да и те, кто постарше, не упускали случая присвоить всё, что было брошено немцами и сбежавшими с ними. Бойкие ватаги куролесили повсюду. Тащили самое ценное: трофейное оружие, одежду, консервы и галеты, шнапс и машинное масло, игрушки и карманные фонарики с разноцветными сменными стёклами, открытки с полуголыми немецкими актрисами, губные гармошки и форменные ремни, котелки и ложки. Оружие, впрочем, скоро пришлось сдать в милицию. Зато в пальто и тужурках, перешитых из добротных немецких шинелей, модники хаживали не один год.

Фаину, вместе с партизанской группой прибывшую в город, Лясова задействовала в качестве помощницы. Ожидался приезд возглавителя краевой организации ВКП (б) Суслова, и нужно было подыскать помещение. Старинное здание с кариатидами, где находился крайком до оккупации, оказалось основательно поврежденым авиабомбой.

На пару с Люсей Метелкиной, комсомольской активисткой, Фаина обходила центральные кварталы. Долго простояли на перекрёстке улиц Дзержинского и Таманской, пропуская войсковой обоз.

Низкие облака разогнал наконец ветер. Ярко сыпанули лучи. И невольно глаз охватил подгорную улицу, запруженную телегами и санями, которые влекли не только исхудалые лошади, но и быки, буйволы. Видимо, эту тягловую силищу собирали с прикавказских земель. Горластые пацаны с Варваринки преследовали косматого верблюда, запряжённого в арбу с тюками сена. Дразнили до тех пор, пока немолодой тыловик-туркмен не огрел их своим длинным хлыстом. Подводы везли армейское имущество, ящики со снарядами, съестные припасы, связанных живых овец.

— Какой у них ужасный вид! — воскликнула Люся, беря Фаину за локоть. — Я думала, у Красной армии достаточно машин...

— Откуда? Ты просидела здесь, насмотрелась на немецкую технику. Конечно, они эксплуатируют всю Европу. А мы сами бьёмся! В таких вот подводах я два месяца тряслась. Когда за тобой гонятся каратели, об удобствах, Люсенька, не думаешь.

— Да, Фая... Я восхищаюсь тобой! В освобождении города, представляешь, есть и твоя заслуга...

— Оставь. Я тоже была сентиментальной. А сейчас совершенно другая. Хотя так хочется надеть красивое платье, надушиться и просто пойти на танцы... Неужели это реально? А мне до сих пор не верится... Ну, пойдём к музею. Лясова велела прийти туда.

— А что ей скажем?

— Более-менее подходящи здания управы, кинотеатра «Ударник», гимназии.

— Может, ещё дом Красной армии?

— В принципе может подойти.

Напротив Верхнего базара, у стены краеведческого музея, митинг горожан и представителей войск уже завершался. Задние ряды редели, на кузове полуторки полковник в белой каракулевой папахе уступил место Лясовой, которую можно было за километр узнать по малиновому берету и красному банту на груди. Монолитной глыбой замерла она над толпой.

— Това-а-арищи-и! — раскатился её распаленно-боевой голос. — Мы собрались здесь, чтобы приветствовать наших бойцов-героев. Иго фашистов сброшено! Благодаря кому, товарищи? Командирам и солдатам Красной армии и нашим партизанам. Но к победе ведёт нас рулевой, любимый наш вождь и учитель Иосиф Виссарионович Сталин! Это он не спит по ночам в столице нашей Родины, это он — главнокомандующий, это он — наш спаситель и добрый советчик. Его мудрость и гениальное мужество сплотили весь советский народ! Нет в мире для каждого из нас человека дороже и родней, чем товарищ Сталин! Слава товарищу Сталину и доблестной его дочери — Красной армии! Ура, това-арищи-и!

Когда митингующие откричали и утихли рукоплескания, Фаина пробралась к Лясовой, — та приказала продолжать поиск помещений и неожиданно выдала ордер на право выбрать в ателье конфискованную одежду. А вот карточку на хлеб Дора Ипполитовна пообещала только через день. Уходя, распорядилась:

— Тут где-то Лихолетов, найди его. Скажешь, что со вчерашнего дня работаешь у меня, в горкоме партии. Пусть уладит формальности в партизанском штабе.

Лихолетов заприметил Фаину первым. Сошлись, приветно улыбаясь.

— Ну, с освобождением! — поздравил Олег Павлович, крепко пожимая девушке руку. — Как ты? В ночь штурма я искал тебя. Тётя Шура Проценко сказала, что по городу с вооружёнными подростками кружишь. Что за самоволие?

— Зато факельщиков от музея пуганули и от других зданий... Двух фрицев арестовали. А как вы? Где Яков?

— Значит, в партийные органы? Не зря мы тебя в кандидаты приняли!

— Я второй день не могу найти Якова. Никто из наших его тоже не встречал.

Лихолетов нахмурился. Избегая взгляда Фаины, напряжённо проговорил:

— Позавчера перед ночным боем столкнулись с ним в штабе дивизии. Объяснил одному ретивому контрразведчику, кто таков Шаганов и что партизанский штаб представлял его к награде. Сразу скажу. Ты — человек закалённый. Погиб Яков... Был проводником у автоматчиков...

Фаина ещё мгновение удерживала на лице непонимающевопросительное выражение. Но глаза наливались темнотой, становясь огромными и горестно-кричащими... Она припала лицом к шершавому воротнику командирского тулупа и, закусив губу, глуша в себе нарастающий крик, заплакала...

Лихолетов проводил её до Кафедральной горки. Двухэтажный милый дом, с деревянной лестницей, с отполированным поручнем. Сколько не была здесь? Месяца три или больше? Почему-то окна их квартиры были не занавешены, таили тёмную глубину. В сознании выстраивались мысли в обрывистую цепочку: война — фашисты — гибель бабушки — предательство Тархановых — гибель Якова — война...

Во дворике, белеющем исслеженным снегом, ни души. Обретая привычную за последние месяцы настороженность, Фаина взошла на террасу, громко заколотила в наружную дверь. Громыхнул крючок. И перед ней возникла физиономия коммунарки, вмиг сменившая пугливое выражение на подобострастное. Соседка уже было вытянула губы и готовилась влепить поцелуй, но Фаина отстранилась.

— Фаюнчик, с приездом!

— Улыбаешься?

Пощёчина отбросила назад распатлаченную голову толстухи. Она ойкнула, попятилась. И, опомнившись, танком двинулась навстречу! Фаина схватила в руки лежащий на табурете гвоздодёр. Тётка Зинаида для острастки махнула рукой по воздуху и, резво отступив к своей двери, скрылась за ней.

— Ах ты фулюганка! Поблуда чёртова! Явилась — и сразу руки распускать?!

— Тебя казнить мало, предательница! Да и Дуську — за то, что в бардаке блистала!

— Сама ты у фрицев на скрипочке пиликала. Ага! В ресторане развлекала... А Дусенька — чистая и непорочная! И теперь она машинисткой у генерала в Красной армии, и ты не смей её касаться!

Вдруг полутёмный коридор высветился. В озарённом солнцем проёме двери родительской квартиры возник женский силуэт с острыми плечами, с таким знакомым очертанием головы.

— В чём дело? Что за скандал? — строго спросил родной голос, очевидно, из-за простуды немного хрипловатый.

— Мама? — выдохнула Фаина, и — в полный голос, веря и не веря происходящему: — Мамочка, ты?!

Они стояли в обнимку на пороге своей квартиры и как дурочки ревели. И может быть, эти минуты встречи, столь невероятной на фронтовых дорогах, для обеих были самыми счастливыми за полтора года разлуки. Ещё не произнеся ни слова, лишь заглянув друг другу в глаза, они поняли, сколь много изменились обе.

— Доча! Дочурка моя ясноокая! Надо же так... Нашлась! — улыбаясь, говорила Регина Ильинична, украдкой вытирая слёзы. — Я ночью приехала. Увольнение на сутки выпросила. Стала о тебе спрашивать, — никто не знает. Правда, Акулина Смирнова рассказала, как ты осенью приходила... Знаешь, что с бабушкой?

— Да. На неё донесла тётка Зинка.

— Я сообщила в НКВД. Ей несдобровать...

— О папе хоть что-нибудь известно?

— Нет, разыскать его не удаётся. Давай верить в лучшее! А с Зинкой не церемонься. Преступницу должно настичь возмездие!

— Я вышвырну её из нашего дома! — в сердцах пообещала Фаина. — У меня достаточно возможностей, чтобы это сделать.

— О случившемся мне сообщил в декабре Вася Хорсекин, твой одноклассник. Он в нашем корпусе служит. Был здесь, когда пришли немцы.

— Ты читала письмо бабушки?

— Да, и взяла его с собой... — Регина Ильинична закрыла лицо ладонями и, пошатываясь, села на диванчик.

Фаина, расстегнув свой старенький полушубок, пожалованный в Серафимовке одной из жительниц, Балыкиной Лидией, опустилась рядом. Припала к маминой груди, стала гладить её волосы, рыжевато-чёрные, жестковатые, уже с редкими ниточками седины...

Соседский мальчишка пришёл за гвоздодёром, которым Регина Ильинична открывала дверь квартиры. Теперь он понадобился в доме напротив, куда тоже вернулись жильцы. И это появление забавного курносого пострела как-то оторвало от затянувшейся печали. Мама опять стала просто мамой, выложила из армейского вещмешка три банки тушёнки, полбуханки хлеба, несколько вощанистых яблок, глудку сахара и пошла к Смирновым за кипятком. Ещё не остыв от своего горя — душа обожжено ныла, скорбела по Якову, — Фаина вполрадости воспринимала происходящее. Да, это было Божьим посланием, милостью обрести именно сейчас родного человека, разделившего беду.

Фаина осмотрела комнаты, забрела в свою спаленку. Оттого, что от раздобытой где-то буржуйки исходило слабое тепло, квартира обрела жилой вид. Мама успела вымыть полы, прибраться, стопочкой сложила книги на этажерке. Фаина подошла к платяному шкафу и вскрикнула: он совершенно пуст! Запоздало заметила, что и кровати застланы старыми покрывалами, и нет ни одной подушки.

— Обчистили квартирку не хуже воров, — трезвым взглядом вновь окинула комнаты Фаина. — Значит, надо у Тархановых делать обыск.

И стало понятно, почему мама не переоделась, не сменила свою гимнастёрку с подшитым белым воротничком, суконную армейскую юбку, обтягивающую её стройную фигуру, мягкие, подогнанные точно по икре яловые сапожки.

Наледь на мутных стёклах окна стала оплывать, в верхние блюдца проталин открылась полоса голубого неба, гроздья калины, прихваченные вьюгой. Пропорхнула синица. Тут же явился щёголь дрозд в чёрном лоснящемся оперении. Фаина, слыша шаги мамы по коридору, повернулась к двери и, как только та вошла, неожиданно с девичьей, забытой интонацией вымолвила:

— Мамочка, вчера Яши не стало... Мы партизанили вместе. Настоящий мужчина! Правда, у нас ничего не было... Просто дружба... Он — однолюб. Не могла успокоиться... И вдруг ты приехала! Почему так бывает?

Регина Ильинична задержала взгляд, поставила кастрюльку с кипятком на стол. Тихо обняла подошедшую дочку. Ей нечего было ответить.