Чёрным вороном догнало Павла Шаганова извещение о гибели старшего брата. Пронизал душу леденящий холод — уловил мысленно, отметил, что беда стряслась, — не стало братки, единственного и несравненно близкого. Но осознание этой потери пришло дня через три. Глыба каменная раскатилась будто — и накрыла, придавила неодолимой болью...

Без малого неделю пил Павел, не выходя из хаты на окраинной улице Краснодара, лишь посылая за самогоном своего ординарца Матющенко. Однако приближение аграрного съезда, который оккупационные власти вознамерились провести в столице Кубани по образцу ставропольского, поневоле встряхнуло, заставило взять себя в руки.

Кубанцы собрались 21 декабря в здании бывшего Дворянского собрания. Весь зал расцветился синими, красными, чёрными казачьими черкесками и бешметами. Была незначительная делегация горцев. Но представителей немецкого сельхозуправления оказалось гораздо меньше, чем в Ставрополе, — всего лишь полковник Шумахер и зондерфюрер Шмальц. С докладом выступал генерал Фрайтаг. Подробно изложил новый порядок землепользования, уже знакомый Павлу, но ни слова не замолвил о политическом статусе Кубанской области. Едва сдерживая гнев, Шаганов попытался выяснить у Шмальца, почему в доклад не включено ни одно из положений в защиту казачества, которые уже одобрены в штабе Клейста. Зондерфюрер не счёл нужным ответить.

До самого Рождества, до внезапного отступления немецких войск, Павел Тихонович объезжал хутора и станицы вместе с кинопередвижкой, заполученной в своё распоряжение Кубанской казачьей канцелярией. Чаще всего сопровождал Павла молодой начальник канцелярии Пётр Иванница. Отец его был сослан как кулацкий элемент. А дядька Михаил расстрелян (припомнили службу в Белой гвардии). Но не только месть руководила Петром, а гораздо в большей степени преданность кубанскому казачеству. Располагал он и внешностью — темноволос, румян, с крупными зеленовато-серыми глазами. В нём Шаганов обрёл и помощника, и собеседника. Агитационные встречи с казаками и часы застолья были необходимы Павлу именно теперь, когда жгла душу скорбь, когда рушились надежды с поспешным отступлением войск вермахта.

На Святках как-то разом на кубанских дорогах появились беженские обозы с Терека и Ставрополья. Однако атаман Иосиф Белый, возглавлявший также городскую полицию, больше был занят борьбой с подпольщиками, нежели радением о казачестве. С ним отношения у Шаганова не сладились, поскольку Павел придерживался мнения, что Кубанским войсковым атаманом был и остаётся Вячеслав Науменко, а Белому пристало звание атамана Возрождённых станиц. Это, несомненно, задевало самолюбие Иосифа Ивановича, считавшего себя «войсковым», и он избегал откровенности с представителем «казакийцев».

Начальник штаба Войска, полковник Тарасенко, замещал Белого и в краснодарском управлении полиции, и в казачьих делах. Стройной фигурой, горбоносым лицом напоминая горца, он разительно отличался от своего нелюдимого шефа. Даже на подчинённых Георгий Павлович не повышал голоса, а с посетителями и сподвижниками был корректен, подчас щеголяя познаниями в различных областях. Но в широких жестах, выспренних фразах замечал Павел некую фальшивинку, желание полковника показать себя. Он отзывался на просьбы Шаганова, решавшего с немецкими властями проблемы беженцев, и, как мог, помогал. При этом не уставал повторять Павлу одно и то же: немецкие коменданты не понимают важности тесного сотрудничества с репрессированным советской властью населением, об этом следует доложить Гитлеру, Розенбергу, — кубанские казаки союзники Германии, с петровских времён притесняемые Россией.

«Краснобай! — слушая Тарасенко, невольно раздражался Павел. — Не казак в тебе говорит, а полицейский чин. Не получится дружбы с немцами! По себе знаю... Разве не догадываешься, благочестивый златоуст? Дога-адываешься... А брешешь!»

В главную прифронтовую комендатуру, в Ростов, лейтенанта Шаганова обязали прибыть 17 января, в его день рождения. До Тихорецка Павла Тихоновича вызвался подвезти Иванница, на полуторке направлявшейся туда в инспекционную поездку.

На смену туманам скорострельно жахнул ночной мороз. Подсыпало снежку. Но к полудню вновь грунтовка раскисла. Ехали, то и дело буксуя, уступая проезд отходящим подразделениям немцев и румынской кавалерии. Обезображенная подбитой военной техникой, всевозможным хламом, плешинами бурьянов, — вся черно-белая степь являла собой картину удручающую. Но ближе к Тихорецку сомкнулся снежный покров. Стало сиверко. Езда ускорилась.

Полевой комендант Тихорецка, вежливый старичок-капитан с длинными вильгельмовскими усищами, принял казачьих офицеров без промедления. И столь же поспешно расстался с ними, как только речь зашла об уменьшении подушного сельхозналога и льготах казачьим хозяйствам. Только просьбу о передаче казаков-военнопленных войсковой канцелярии удовлетворил беспрепятственно.

Причину столь странного поведения коменданта объяснил заместитель бургомистра города Никитин, совмещавший должность редактора газеты.

— Дан негласный приказ свыше выгребать сельхозпродукцию подчистую! — басил он, забегая вперёд и указывая дорогу. — Вот сюда, в переулочек... М-да, други мои! Дела совсем швах. Жмут сталинские орлы... Тут осторожней, канава... Жена на базаре узнала, представьте, а мне неизвестно, что Пятигорск и Минводы уже сдали. Враньё?

— К сожаленью, нет, — отозвался Иванница, натягивая перчатки на зябнущие ладони. — У нас в Краснодаре оттепель, а здесь холодрыга!

— Почему же так? — затревожился Никитин, замедляя шаг. — У немцев — силища, тьма-тьмущая танков, самолёты. И всё, что завоёвано, легко отдать? Странная логика, право слово... Сюда, вдоль частокола... Значит, поэтому на север идут эшелоны! Ясненько... М-да, интересно... Фронт всё ближе, а люди как ополоумели! Прутся в кабинет со всякой мелочью и гнусью! И комендант — вы не смотрите, что он такой чистенький! — замордовал вместе с интендантами. Требуют собрать у населения тёплую одежду и обувь. И стричь, чёрт его знает, для каких целей, конские хвосты... Хоть убегай, право слово...

— Убегать поневоле придётся, — сухо заметил Павел. — Только в газете об этом не надо... Казачий обоз сформирован? Списки семей, желающих покинуть город, составлены? Сколько необходимо подвод, лошадей, вам известно?

— До этого ещё руки не дошли, — попенял Никитин, пряча подбородок в воротник пальто. — Правда, мороз... Ну, сейчас согреемся! Жена борща со свининой сварила, — оцените.

Из ворот углового подворья вышли двое полицейских в чёрных шинелях, конвоирующих щупленькую женщину с грудным ребёнком, укутанным в лоскутное одеяло. С первого взгляда Павлу показалось, что это цыганка. На фоне убранных снежком деревьев красные, синие, зелёные, лимонные лоскутки пестрели празднично-ярко, весело. Увидев немецкого лейтенанта вместе с заместителем бургомистра и казачьим сотником, полицейские метнулись в сторону, уступая тротуар. Арестованная тоже сошла, помедлив. Что-то дрогнуло у Павла в душе. Невольно он повернул голову и встретился с ясными чёрными глазками ребёнка, на мгновение открывшимися из-под края одеяла.

—Что здесь такое? — остановившись, строго спросил лейтенант, обращаясь к толстолицым молодцам. — Проворовалась?

— Никак нет, герр лейтенант! — чуть заикаясь, смутившись от чистого русского выговора немца, выкрикнул битюг с ефрейторской лычкой. — Жидовку споймали! Ховалась две недели...

Павел перевёл глаза — и неожиданно захолодел сердцем от прямого ненавидящего взгляда еврейки, прижимающей к груди ребёнка.

— Кто она? Партизанка?

— Не могу знать! На допросе признается.

— Что за чушь? Я тебя спрашиваю: почему арестована?

— Лицо... еврейской нации, — часто моргая от растерянности, пробормотал ефрейтор. — Как же...

— Господин Шаганов, они действуют правильно, — стал объяснять Никитин, раздосадованный любопытством и придирками приезжего. — Приказано — и гестапо следит за этим — изолировать иудеев.

— А мой приказ будет короче! — жёстко потребовал Павел, глянув на заместителя бургомистра вскользь, с тяжёлым прищуром. — Освободить! И не трогать, пока не докажете вину... Вывели её разутой, с ребёнком. На глазах у казаков!

— Есть, герр лейтенант! — встряхнулся ефрейтор и козырнул.

Павел сделал несколько шагов вслед за Никитиным и вновь стал вполоборота к полицейским, наблюдая, как они прогоняют арестованную, растерявшуюся от такого везения. Наконец еврейка зашлёпала побелевшими, очевидно обмороженными, ногами по тротуару, затем побежала...

— Зря ты её пожалел, — осторожно заметил Иванница, когда поджидали во дворе хозяина, загоняющего в конуру свою овчарку.

Павел ничего не ответил.

Необычайно отстранённо вёл он себя и в застолье, хотя угощения были царскими: борщ, затомлённая с черносливом курятина, холодец, скибки мочёного арбуза, кадушечные, с укропом, помидоры и огурцы, розовеющие ломтики сала — и всё это под ледяной отстоянный первач!

Иванница держал себя с приличествующей оживлённостью, провозглашая тосты за казачество, искоса поглядывая на Павла, пьющего столько, сколько наливали, и почти не закусывающего. Угрюмая раздражительность угадывалась в его жестах, выражении глаз. Павел несколько раз довольно резко спрашивал у Никитина, не пора ли в лагерь военнопленных. Меж тем Пётр Петрович, захмелев, завёл на пару с хозяйкой, дородной черноволосой казачкой, хороводную песню «А мий милэнький варэничкив хочэ».

Наконец в дверь постучали. Хозяин отлучился и, вернувшись, объявил, что подводы подъехали. Шумно вышли. Неширокая улица искрилась в лучах предзакатного солнца. Припорошённые деревья отливали зеленоватым фарфором. Небо легко туманили трубные дымы. Ощущая проборчивый холод, Павел Тихонович вслед за Никитиным и сотником забрался в ездовую тачанку, кучеровал которой востроносенький парубок. На нём был ветхий, наверно с дедова плеча, чекмень и валенки выше колен. Дождавшись команды «трогай», возница гикнул на каурого жеребца. Повозка на резиновом ходу бойко помчала по улице. Следом загрохотала телега одвуконь, в которой сидели мрачноглазый бородач в тулупе и казак средних лет в перешитой красноармейской шинели и енотовой шапке.

За городом дорога выровнялась. В степи, на окраине аэродрома, кособочилось старое каменное здание с прорехами в камышовой крыше — скорей всего, коровник, — от него метров на двадцать было вынесено ограждение из колючей проволоки. По диагонали на вышках стояли часовые.

— Это, что ли? — кивнул Павел, поймав взгляд Никитина.

— А? Да, тут держат. Контингент разный.

— Харчи откуда?

— Прошли по дворам. Я на пекарне мешок булок взял. Без приманки и пескарь не клюнет!

— Маки не мани, а пока такие вот задохлики окрепнут, откормятся, рак на горе свиснет, — не без горечи заметил Иванница, притопывая коченеющими ногами.

Подводы ожесточённым лаем встретили овчарки, рыщущие вдоль колючей проволоки. У ворот лагеря дежурили трое охранников-немцев и низкорослый казачок в стёганке поверх черкески. Его Никитин тотчас послал за комендантом, квартирующим в доме на окраинной улице. Пока перекурили, явился тщедушный штабс-фельдфебель, укутанный платком. Несколько смутившись в присутствии лейтенанта вермахта, комендант стащил полушалок, бросил его за спину и отдал приветствие. Павел по-немецки представился и объяснил цель посещения. Рыжебровый саксонец (его выдавало характерное напористое произношение) неожиданно громким и грубым голосом отдал команду и стал расспрашивать лейтенанта Шаганова о положении на фронте. Берлинский гость был не в духе, отмалчивался, курил сигарету за сигаретой. Тем временем бородач и его ездовой сняли с подводы и развязали два чувала.

Из расхлябанных дверей приютища медленно вываливалась грязно-серая людская масса, — пленные шли, натыкаясь друг на друга. Резкий порыв леденящего ветра заставил Павла глубже натянуть форменное кепи и поднять воротник шинели. Розовощёкий Пётр приободрился, вместе с Никитиным подался к лагерным воротам. Их силуэты оказались напротив заходящего солнца, и Павел на мгновенье ослеп — оранжевая пелена подёрнула всё вокруг. Тускнеющее солнце, проторив по снежному долу дорожку, озаряло толпу измождённых бородатых оборванцев, необычайно ярко высвечивая их одичалые глаза. Оранжевые призраки надвигались, их становилось всё больше. И Павел Тихонович испытал ту пронизывающую боль в сердце, что и давеча, при встрече с еврейкой, и почти физически почувствовал, как взгляды узников скрещивались на нём.

— Краше в гроб кладут. Долго не протянут. Зима. Да и кому они нужны? По крайней мере, эвакуировать не придётся, — деловито рассуждал Никитин, склоняясь к плечу сотника.

Павел Тихонович в сопровождении коменданта лагеря догнал их. Остановились на гладком участке земли, от которого до проволочного заграждения зыбилась кочкарня. Расторопный и юркий казак в енотовой ушанке, кряхтя, принёс на плече мешок, из которого выпало несколько караваев. Солдаты, удерживая злобящихся овчарок на поводках, строили пленных.

— Здорово, землячки! — прогорланил Никитин, пряча подбородок в отворот норкового воротника, украшавшего его добротное пальто.

То ли ветер прогудел, то ли по толпе пронёсся ропот.

Павел Тихонович не один раз бывал в лагерях, агитируя, доказывая свою правоту, и относился к бывшим красноармейцам без снисхождения. Более того, в каждом подозревал скрытого коммуниста. Приходилось присутствовать и на расстрелах. И до сего дня не было у него колебаний. Теперь же, вблизи разглядывая ходячих мертвецов, в грязных одёжинах, с обнажёнными, обмороженными ногами и руками, не мог отрешиться от мысли, что немцы чрезмерно жестоко относятся к военнопленным.

— Мы явились к вам с доброй и благородной миссией! — продолжал Никитин, кособоча голову. — Комендант Тихорецка и герр начальник лагеря разрешили передать вам от жителей города тёплые вещи и хлеб. Но, разумеется, не всем. А тем, кто примет правильное решение... Я передаю слово... Прошу внимания! К вам обратится начальник канцелярии Кубанского войска Иванница.

Сотник поправил на светлом полушубке ремень, к которому подвесил по дороге в лагерь кинжал, и взвинтил свой певучий тенорок до предела:

— Граждане пленные! Я приехал по заданию атамана Белого. Он приказал выручить из беды казачьих сынов, будь они с Кубани, Дона, Семиречья либо с какой другой территории. Все мы, казаки, мазаны одним миром. Поэтому и задаю прямой вопрос: среди вас есть истинные, а не поддельные казаки?

Жалящие дуновения ветра. Безмолвие. Полубезумное безразличие в глазах.

— Я знаю, что есть. Но вы, конечно, боитесь признаться. Так приучила советская власть... Зря, братья казаки! Нам воля дана! Сброшено сталинское иго. Победа Германии не за горами. Чего же вы боитесь потерять? Этот лагерь? А мы, командование казачьего войска, по согласованию с генерал-полковником Клейстом предлагаем вступить в кубанские возрождённые сотни, взять в руки оружие и доказать, что казакам нет равных соперников в бою!

Иванница откашлялся, сделал паузу.

— Конечно, горько видеть вас здесь. За кого воевали? За Сталина и его еврейскую свору? За комиссаров, что гнобили казаков и в Сибирь ссылали? За безбожников? А мы гарантируем всем хорошее питание, тёплую форму и денежное жалованье. Победим — разъедетесь по хатам, к любушкам да матерям! А сейчас некогда кохаться, надо воевать. Крепко подумайте, братья!

К удивлению Никитина, берлинский гость выступать отказался. И, не медля ни минуты, он зычно-весело крикнул:

— Разойдись! Всем казакам построиться в отдельную шеренгу!

С посиневшими лицами, скрючившись на морозе, казачьи потомки сбились в клин. Всего назвалось двадцать два добровольца. А позади, за их спинами, разбредались по-звериному голодные остальные невольники. Некоторые оборачивались назад, глядя на мешок с булками, медлили. Между тем Никитин подал знак хлебоносцу, подобострастному вьюну, и тот принялся ловко половинить булки боевым, с проточиной, кинжалом.

— Подходи за хлебом! По одному! — объявил Никитин, с любопытством разглядывая тех, кого придётся переводить в казачью казарму. Первым подбежал полуседой, обтянутый сизой кожей скелет с тёмными глазами навыкате, кое-как схватил ковригу своими прозрачными кистями и стал жадно, давясь, поедать. На Павла пахнуло приторно-смрадной волной. Странное онемение сковало левую половину головы, в глазах замелькали красные пятна. Досадуя на себя и стараясь взбодриться, он достал из кармана шинели портсигар, плохо повинующейся рукой зацепил сигарету и, прикурив, поднял глаза.

На него широкой полосой надвигалась орда обделённых. Её пытались криками остановить солдаты, но обезумевшие от голода точно утратили слух, — мгновение, и люди-призраки бросились на тех, у кого в руках был хлеб. Клин добровольцев разбросали. Побледнев, Павел выхватил парабеллум. Но дерущиеся никого не замечали. Никитин и сотник ретировались с комендантом за ворота. Охранники выстрелили вверх, спустили овчарок. Но пленные не только вырывали друг у друга ржаные куски, но подбирали с земли даже крошки. Только автоматные очереди, скосившие несколько человек, заставили толпу рассыпаться...

Низкорослый казачок расторопно оттащил убитых к ограждению. А наряд охранников опять выкликал добровольцев, строил перед воротами. Павел Тихонович подошёл к ним, пошатываясь. Всё тот же дележор раздавал нарезки и краюхи, орудуя кинжалом. А его напарник, хмурый бородач, совал подходящим счастливцам рваную, изношенную обувь. Они суетились, как дети, примеряли чувяки, ботинки, сапоги.

— Немного потерпите. Скоро разместим в казарме, приведём вас в божеский вид, — обещал Никитин, делая знаки сотнику, что пора уезжать.

Шаганов, точно вспомнив о чём-то важном, решительно подошёл к хлебораздатчику и рванул за воротник шинели. От неожиданности тот выронил кинжал, поскользнулся. Повернув голову, замер с озлобленным лицом:

— А ну пусти, благородие!

— Почему даёшь хлеб только этим? — гневно раздул ноздри Павел, теряя над собой контроль.

— Хлеб — казакам... А кацапам, москалям приказано не давать.

— Не давать?! — задохнулся Павел от ярости. — Разве они не наши? Мерзавец! Красная сволочь! Расстрелять! Эй, охрана! К стенке этого гада! Я... Я сам его!

Иванница первым понял, что с лейтенантом неладное, метнулся к нему и успел перехватить руку, поднимающую пистолет.

— Что ты, что ты, Тихонович... Мы ведь с тобой казаки и харчуем братьев... Никитин, помоги же мне!

Шаганов стал оседать на левую ногу, закатывать глаза, роняя изо рта пену и невнятно бормоча:

— Кто сеет вражду к нам? Русские тоже наши... Не могу больше, Петро! Не могу быть в немецкой шкуре! Я же казак, казак... А это кто?

Павел завалился на бок, теряя сознание. Иванница с трудом удерживал его на весу, пока не подхватили обмякшее тело возница-бородач и немецкий дюжий охранник. Они отнесли лейтенанта к тачанке, уложили на сиденье. Отвезти в больницу заболевшего вызвался заместитель бургомистра. Взволнованный Иванница, оставшийся улаживать формальности передачи добровольцев штабу Войска, наставительно заметил:

— Это его жидовка сглазила! Я сразу смекнул: что-то с ним не так. И попалась же, гадюка, на пути... Глазища как угли! И ты прикажи её немедленно арестовать и не церемониться... А Тихоновича, если врач не поднимет на ноги, вези к знающей бабке либо знахарю, чтоб порчу сняли...

Над кубанской степью смыкалась мертвящая стынь. Воздух цепенел, становился стеклянным. И лишь беспрестанно грохотали, спеша к Ростову, эшелоны чужеземцев, да изредка докатывались отголоски канонады. Великая война и смута творились на Земле, а в небе, разноцветно мерцая на морозе, лучились грустные святочные звёздочки.