Преждевременно, пронизанная холодными ветрами и оплаканная ливнями, догорала над великой казачьей равниной раненая осень. Как неприкаянные, бесконечно кочевали хмурые тучи, изредка открывая поблекшую просинь; немощное ноябрьское солнце безрадостно, лишь час-другой оглядывало пустынный простор степей. Сиротеющие хаты и курени, которые в опустевших, лишённых зелени и цветов дворах точно бы отодвинулись друг от друга. Затянувшаяся непогода донимала и без того растревоженные, болящие души станичников и хуторян.
Со второй половины ноября задул бахмач[33]. Над грязными дорогами зароились первые редкие снежинки. Ударил морозец. Берега Несветая остеклили тонкие, хрупкие окраинцы. А дикий хмель, плетущийся по лознякам, мгновенно и сказочно преобразился! Красные, жёлтые, лиловые, коричневые, голубоватые, тёмно-зелёные листы, денёк покрасовавшись, радугой упали на посеребрённую траву низины. Сонно, устало потемнела вода...
Власть, дарованная немцами атаману Шаганову, оказалась призрачной. Уже без его согласия, а действуя лишь по приказам фельдкоменданта и бургомистра, особые продовольственные взводы выгребали из ключевских амбаров зерно, подсолнечные семечки. Полностью был опустошён колхозный склад, с которого увезли муку и весь запас зимних яблок. Для нужд германской армии угнали трёх лучших лошадей.
Всё чаще наведывался в хутор и Мисютин со своими молодцами. С превеликим трудом Степану Тихоновичу удалось-таки уберечь Веру Наумцеву от ареста. Зато Прокопия Колядова, в кругу казаков матюкнувшего Гитлера, полицаи забрали и привлекли в Пронской к принудительным работам. Невесть от кого проведал обер-полицейский о большевистских листовках. И снова закрутилась карусель с допросами и обысками!
В следующий раз полицаи прибыли с приказом Штайгера, дублирующим распоряжение коменданта Новочеркасска капитана Эллинга. Назначенный старшим в отряде коротконогий калмык для порядку сунул бумажку старосте. «Гражданскому населению предлагается в течение 48 часов сдать в волостную комендатуру все предметы военного обмундирования: мундиры, сапоги и шинели. Сокрытие обмундирования наказывается расстрелом».
— Мы уже собирали тёплую одежду год назад, — возразил Степан Тихонович. — Только для красноармейцев. Обмундирования и подавно нет ни у кого.
— Болтай долго! Твоя подводы давай. Возить будем!
За два часа подворного обхода ключевцев подраздели основательно. Тёплые вещи, вопреки возражениям хуторян, конфисковывали. Не обошлось без стычек. Ктитор Скиданов палкой перекрестил злого, как хорёк, юнца, снявшего с вешалки его телогрейку. Мародёр сгоряча передёрнул затвор карабина. Дюжий старик собственноручно разоружил грабителя и приконвоировал в хуторскую управу, требуя наказать. Разобравшись, в чём дело, командир только моргнул своим подручным. Церковного старосту скрутили и для потехи срезали писарскими ножницами бороду. Воспрепятствовать надругательству Степан Тихонович не мог, поскольку метался по хутору, придерживая разохотившихся в поборах полицаев.
Не только усердие в службе, но и любовная связь, на горе хуторянам, манила Мисютина в Ключевской. Кострюкова Анька ничуть не скрывала этого. Наоборот, расцвела и хвасталась обновками. Приглашала молодиц послушать патефон, подаренный щедрым дружком, попить цветочного чаю.
Резкий перелом произошёл в настроении хуторян, сверявших то, что обещала новая власть, с тем, что происходило на самом деле. День ото дня мрачнел и Степан Тихонович. С очередного совещания в управлении он вернулся понурый и нездоровый. Придерживаясь рукой за грудь, прилёг в горнице на топчан.
— Что-то сердечко расскакалось, — попробовал пошутить слабым голосом.
— Расстроился, что ли? — догадалась Полина Васильевна и отложила недовязанный носок. — Не жалеешь ты себя...
— Немцы начинают мобилизацию, — неотрывно глядя на жену, сказал он торопливым шёпотом. — Всех казаков с восемнадцати до сорока пяти лет. И наш Яков под приказ подпадает...
— Гос-споди! И когда же?
— Днями приступят. А другая новость тоже весёлая... Вербуют молодёжь на работы в Германию. На наш колхоз план — пять человек. Кто же согласится? Будет слёз...
— Вот тебе и свобода! — с негодованием сказала Полина Васильевна. — Немчура проклятая! А как же сынок? Может, нехай спрячется?
— Сам голову ломаю... От Павлика письмо пришло. Мелентьев передал. Подписано мне, а всё равно, наглец, распечатал...
— Яшу и Лидку не видал в Пронской? С утра на маслобойню поехали и досе нема.
— Нет, не столкнулись. А Фаину видел. Обратно в Ворошиловск собирается. Не сработалась с директором.
— Гм. Вот уж перекати-поле, — с неодобрением заметила Полина Васильевна. — Болтается, как тёлка непривязанная... Ну, полежи, полежи... А я пойду управляться. Да дедушку покличу. Зачитаешь нам...
«Родные и любимые, батюшка, Степан и Полянка! Не уверен, что послание моё быстро дойдёт, но пишу, пока есть возможность переправить его. Я в Пятигорске. До этого был предельно загружен, ездил по кубанским станицам. А вчера вернулся с Терека. Настроение боевое. Кубанцы и терцы не утратили казачьего духа и намного сознательней, чем наши донцы. Чувствуется близость фронта, и они, истинные казачьи сыны, рвутся в бой с большевиками. В одном из сражений и я принял участие.
Бой проходил в песчаных бурунах. Ранним утром немецкие танкисты, подавив огневые точки противника, окружили часть ЗО-й кавалерийской дивизии большевиков. Наша сотня лавой бросилась на врага. Вёл её хорунжий Константин Кравченко.
Ему лет сорок. Бесстрашен, как чёрт! Его заповедь: «За каждый год советской власти казак должен уничтожить по одному коммунисту!» Схватка была жестокой. Мы смяли красноармейцев. Трофеи: противотанковые ружья, станковые пулемёты, обоз боеприпасов, множество лошадей. В карманах у пленных обнаружены варёные и сырые кукурузные зёрна. Не очень заботятся красные командиры о своих бойцах! К сожалению, Кравченко был ранен осколком гранаты. Он награждён немецким командованием орденом «За храбрость» и нагрудным знаком. Сейчас лечится в станице Горячеводской.
Я приступил к созданию представительства Казачьего национально-освободительного движения на Тереке. В оргработу активно включился Ростислав Алидзаев, сотрудник местной газеты. Прилагаю усилия, чтобы и сюда доходили газета «Казачий вестник» и журнал «Казакия». Необходимо идейное подкрепление.
В Пятигорске жизнь налаживается. Работают кинотеатры, музкомедия и рестораны. За пять марок можно прилично поужинать в «Европе» или в «Паласе», а в «Дагестане» цены ещё ниже. Нахожусь под приятным впечатлением от фильма «Звезда Рио», от игры бразильской танцовщицы Лайяны. При возможности посмотрите эту кинокартину.
На днях я отправлюсь в Ставрополь. И поскольку весьма сомнительно, что мне удастся снова выбраться в Ключевской, предлагаю следующее. Я выхлопочу два специальных приглашения на съезд земледельцев юга России, который состоится в начале декабря. Батя и Степан, обязательно приезжайте!
Ждать ответа мне некогда. Сделаю так, как написал. А уж вы сами решайте. Очень, очень хотелось бы повидаться! Будьте здоровы! Храни вас Бог! Павел».
Тихон Маркяныч, весь обратившийся в слух, под конец улыбнулся и взял из рук Степана линованный лист, исписанный крупным красивым почерком. Бережно сложил его и крутнул головой:
— От же отчаюга! Опять полез под пули!
— Ну так поедем? — спросил Степан Тихонович и добавил: — Сегодня бургомистр объявил, кто приглашён. Назвал и нас.
— Всенепременно!
— Съезд начнётся шестого декабря. За сутки и тронемся.
Тихон Маркяныч унёс письмо в свою комнатёнку, и ещё несколько минут оттуда слышалось, как он ухмылялся и что-то бормотал.
Яков, узнав от отца о предстоящей мобилизации, не проронил ни слова. А Лидия побледнела и, закусив губу, поспешила во двор...