За неделю поздней и трудной уборки Степан Тихонович похудел и ссутулился. Резче легли складки вдоль щёк, похолодели глаза, и появилась привычка обрывать свою речь и смотреть исподлобья, как бы взглядом довершая то, о чём хотел сказать. Столь же легко, как выбирали старосту, иные хуторяне откачнулись от него, при встречах бросали угрюмые взгляды. Не повиноваться открыто не решались, от работ отлынивали хитростью да уловками.

Хлебные клины были скошены; по ночам, чтобы не осыпалось зерно, арбами перевозили снопы на хуторской ток. Молотьбу начали каменными катками на конной тяге. А паровичку, как ни усердствовал кузнец и другие умельцы, запустить не удавалось. Не было пустяшной детали — манометра. И сколько ни мыкались порученцы по окрестным хуторам, раздобыть его не смогли.

Со своей нуждой Степан Тихонович подался в волостное земуправление, где вместо прежней чиновничьей орды работали лишь агроном, ветфельдшер и писарь. Старосту надоумили обратиться в МТС, но и там манометра не нашлось. Оставалась последняя надежда: попытать удачи в Ворошиловске. Мелентьев поддержал это намерение и снабдил старосту путевым пропуском, заверенным печатью фельдкомендатуры.

Разлад в шагановской семье с избранием Степана Тихоновича старостой углубился. Днями Полина Васильевна пропадала с бабами на подсолнуховом поле, била семечки, а Лидия работала в саду. По вечерам, когда собирались дома, усталость мешала общению, побуждала к пустячным ссорам. И отец, и жена неодобрительно отнеслись к новым обязанностям Степана Тихоновича, за колхозными хлопотами позабывшего дом. И к месту и не к месту старик ворчал:

— Пропасть ты собе, Стёпка, нашёл. Рази ж поднять такую махину?

— Вместе поднимем.

— С каким войском, господин атаман? Деды да бабы. Казаков раз, два и обчёлся… У людей на уме такое: советская власть жилы тянула, а немчуги доразу и кровя выцедят…

— Сначала волка надо убить. А потом уж делить шкуру. Глядишь, и достанется каждому на рукавицы… Без колхоза мы ноги протянем. Что наработаем, тем и кормиться.

— Было б сказано… Немцы загребут всё, и спрашивать не станут!

— Но и нам же хоть что-то останется! — раздражался староста.

— Так точно, ваше благородие! От кисета тесёмка…

Хозяйствовали на подворье Тихон Маркяныч с правнуком да Фаина, также изменившаяся за последнее время, замкнувшаяся в себе. Хмуро и безропотно выполняла она поручаемые работы. Настал черёд запасаться на зиму кизеками. Тихон Маркяныч нагружал навоз в тачку из кучи, вывозил на улицу и разбрасывал ровным слоем. Сопревший и улежалый, он вызывал у Фаины чувство брезгливости. Но она, как заведённая, обливала назём водой, притрушивала сохлой травой и месила сапогами, пока не получалась однородная масса. Затем, пачкая руки до локтей, резала её деревянной рамкой на квадраты.

За эти занятием и застал Фаину староста, сообщивший о завтрашней поездке в Ворошиловск. Услышав утвердительный ответ Степана Тихоновича, что прихватит её с собой, девушка улыбнулась, заработала с приливом энергии, торопя старика. Её хуторским мучениям подходил конец!

Под вечер Фаина сбегала на речку и принялась собираться. Федюнька, успевший привязаться к Фаине, поугрюмел.

— А ты насовсем уедешь?

— Да, малышок. К себе домой. У меня бабушка — замечательная. Очень по ней соскучилась.

Мальчуган помолчал, поковырял пальцем в носу и набрался храбрости:

— А нехай моя бабанька к твоей поедет, а ты оставайся… А то она хворостиной дерётся и с улицы завертает по-светлому…

— Ничего, дружочек. Вот победим немцев, и ты с мамой в гости ко мне приедешь. Хоть раз пробовал мороженое?

— Не-а.

— Вкуснятина — не передать!

— Тогда… тогда я дедуню попросю, нехай и меня возьмёт.

— Что ты, сейчас мороженое не продают. Война…

— А можно я клацну? — спросил Федюнька, притрагиваясь к блестящему замочку на скрипичном футляре.

— Нет. Скрипка очень хрупкий инструмент.

— А сыграй!

Фаина чмокнула пострелёнка в ершистую макушку и достала скрипку. Блеснула лакированной поверхностью дека — у Федюньки загорелись глаза! Наблюдая, как тётя Фаина подтягивает струны, он провёл пальцем по смычку и, восхищенный, пролепетал:

— А можно я Таньку Дагаеву позову? И Вовку?

— Зови. Только быстрей…

Тихон Маркяныч, вернувшийся из церкви, которую начали ремонтировать старики, немало удивился, услышав в летнице скрипичную музыку. Заглянул. Жиличка стояла посреди кухни, водила смычком по струнам, а перед ней, на кровати, рядком сидели хуторские огольцы, сложив на коленках руки. Смутившаяся от внезапного появления старика, Фаина остановилась. Но тот поощряюще кивнул, сел на табурет:

— Во! Тута бесплатный концерт…

— Деда, а мы песни пели! — похвастался правнук. — И гимн, какой по радио передавали.

— Верней, мне подпевали, — поправила Фаина.

— А на инструменте таком вальсы играют? — полюбопытствовал Тихон Маркяныч. — Могет, знаешь под названием «На сопках Маньчжурии»?

Фаина вновь поднесла скрипку к подбородку. Мелодия раскачалась, светло и торжественно закружилась в тесном помещении, подвластная искусной руке. Тихон Маркяныч выдернул из-за уха недокуренную цигарку, помял в пальцах, да так и не поджёг, заворожённый музыкой и воспоминаниями… Второй раз попросил сыграть Фаину тот же вальс… Заскучав, дети выскользнули из кухни, а Тихон Маркяныч, растроганный вконец, смахнул непрошеную слезу, вздохнул:

— Толково играешь! Молодец! Эх, кабы я знал, а то… В первый разок надумала. Скольки жила у нас и скрывала… Значится, домой? Как ни хорошо в гостях, а в своей хате лучше… А то погодила бы? Тута, вишь, немец не лютует, а в городе ктой-зна… Ты, Феня, случаем не еврейской нации будешь? Вроде бы скидаешься.

Фаина, укладывавшая скрипку в футляр, резко повернула голову:

— Моя мама еврейка. Это вас волнует?

— Нет, боже упаси, — сбивчиво, точно уличённый в потайных мыслях, забормотал Тихон Маркяныч. — Для антиресу спытал… А с другой стороны, немецкий офицер на сходе грозился, что, дескать, обнаруженных евреев нужно передавать новым властям.

— Я презираю фашистов!

— Ой, ли? Бережёного и бог бережёт. Нонче храбрость в карман спрячь. Опосля достанешь…

Вечером, за ужином, Тихон Маркяныч неожиданно объявил, что также собирается в город. Во-первых, дома истратился запас соли, во-вторых, для ремонта церкви требовались крупные гвозди. Сын воспротивился, выяснив, что церковная община рассчитывает на ссуду, полученную колхозом. Но Тихон Маркяныч, выражавший волю стариков, был непреклонен. И староста по прежней казачьей заповеди, когда решение совета стариков было для атамана законом, — уступил.

Лидия, намаявшаяся за день, вела себя сдержанно. Но всё же, заметив нетерпеливую радость Фаины, укорила:

— Тебя будто из тюрьмы выпустили…

— Ну, конечно, Лидунечка! Ужасно хочу домой.

— Моя зелёная косынка тебе к лицу. Примешь в подарок? Она совсем ненадёванная.

— Спасибо. А я тебе бусы оставлю. Гранатовые.

Лидия благодарно кивнула.

Ещё затемно Степан Тихонович отправился на конюшню и, когда подъехал на фурманке[8] ко двору, все домашние были на ногах. Наскоро перекусили. Фаина помогла погрузить арбузы и, ожидая, пока хозяева уложат остальные продукты, предназначенные для продажи или обмена, отошла к воротам. Два петуха в разных концах Ключевского перекрикивали друг друга. Были те скоротечные минуты предзорья, когда из сумрака начинали выступать очертания удалённых предметов: решётка база, береговые вербы, жёлтый клин заречной стерни, а осокорь у забора менял ночной цвет листьев на бледно-серый, показывал их светлый испод, отзываясь на струи знобкого воздуха.

От мысли, что напоследок озирает этот хуторской мир, который вначале отталкивал и был чужд, стало почему-то грустно. За месяц Фаина всё-таки освоилась, привыкла к Шагановым. В эти страшные дни многим, многим была она им обязана. И как ни странно, подрастеряла свою идейность, соприкасаясь с чем-то извечно важным, глубоким. Да и неведомо, что ждёт её впереди…

— Не обижайся, девка, ежели чем не угодили. Храни тебя Господь! А коли не сложится жизнь в городе — вертайся. Дорогу знаешь, — напутствовала Полина Васильевна перед тем, как закрыть ворота за выехавшей подводой.

А Лидия вышла на улицу в напахнутой на плечи фуфайке. Лицо её было бледным, строгим и необыкновенно красивым. Большие серые глаза в зыбком утреннем свете смотрели не то с упрёком, не то с печалью.

— Не затеряй адрес. Приезжай обязательно, когда сможешь, — напомнила Фаина, умащиваясь на разостланном поверх сена тулупе.

— Ладно.

Лошади дёрнули. Тихон Маркяныч, принаряженный в суконный бишкет, глубже насунул свою казачью фуражку с красным околышем, уселся рядом с сыном на поперечной доске-сидушке. Когда повозка стала набирать ход, обернулся и бодро крикнул:

— Не боитесь! Довезём её в целости и сохранности… Да не забудьте кизеки перевернуть…

На прощанье Фаина помахала рукой, вздохнула и улыбчивыми глазами неотрывно смотрела на одинокую фигуру Лидии, пока шагановское подворье не скрылось за поворотом.

До обеда лошади отмахали километров тридцать. Степан Тихонович кучеровал напеременку с отцом. Оба знали наикратчайшую дорогу по безлюдной степи. Сморённая солнцем и дорожной качкой, Фаина прилегла меж оклунков и задремала. Кунял головой, не в силах сбросить сонливости, и старый казак. А Степан Тихонович, наоборот, чем ближе подъезжали к Ворошиловску, тем становился тревожней. Приметы отполыхавших боёв угадывались повсюду. Чернели пепелища нив и скирд, воронки от бомб, окопы. На возвышенности — битая техника: искорёженная пушка, сгоревшие до колёсных рам автомашины, два немецких танка. У ближнего, наполовину обугленного, не было гусениц. А со второго, скорей всего, прямым попаданием бронебойного снаряда сорвало башню. «Слава богу, что прошли бои мимо нашего хутора, — подумал Степан Тихонович, подстегнув лошадей. — С землёй бы сровняли».

При виде раздавленных подвод даже у Степана Тихоновича зашлось сердце. Доски бортов и колёса были размолоты в щепки. Вблизи одной из них лежала синюшно-тёмная человеческая рука, облепленная муравьями. Ещё ближе подъехав, возница почуял смрад, разглядел под древесным крошевом тряпки, изуродованные, разлагающиеся людские тела. Содрогаясь от отвращения, погнал забеспокоившихся кобыл. Тряска разбудила Фаину и Тихона Маркяныча. Он что-то недовольно буркнул и стал сворачивать цигарку. Вдруг растерянно воскликнул, глянув на лесополосу, потянувшуюся сбоку:

— Боже правый!

На ветках рослых акаций висели, окаменев на задних ногах, две вороные лошади; дышло стоящей на заднем борту телеги было вздыблено. Вероятно, ошалев, пара дончаков понеслась прямо на деревья и в последний миг, срезанная пулемётной очередью, рванулась в небо…

— Экая страсть! Как же такое могет? — воскликнул Тихон Маркяныч, качая головой.

— Должно быть, от танка уходили, — предположил сын. — Там, сзади, подводы, как катком, прикатали… Кладбище посреди поля…

По дороге у безлюдного стана встретился колодец. Из жестяного ведра напоили лошадей и стали в тени лесополосы на роздых. Отполудновали. И лошадкам задали по ведру фуража. Тихон Маркяныч, пока сын дремал в тенёчке, пучком сена обтёр лошадиные бока, проверил упряжь.

Тронулись дальше. Село Грачёвку, разбросанное в лощине, можно было обминуть кривопутком. Но Степан Тихонович, вновь взявший вожжи, решил спрямить путь — до бывшей губернской столицы оставалось вёрст сорок, а солнце уже заметно перевалило через зенит.

— Да-а, бывал я здеся, — поддался воспоминаниям старый казак, оглянувшись на Фаину. — Городишко неказистый. Но — богатейный! И люди скрытные, жадноватые. Куркуль на куркуле!.. Раньше он Ставрополем прозывался, а теперича вот прилепили новую названию.

На спуске, у самой околицы, фурманку остановили постовые: два мужика в немецких френчах и верховой в черкеске. Он круто поставил своего коня поперёк дороги, окликнул:

— Откуда будете? Пропуск!

Помаргивая ресницами, симпатичный полицай с чёрными усиками бегло прочёл бумажку, поданную Степаном Тихоновичем, и вернул:

— Подозрительных не встречали?

— Нет.

— Что везёте?

— Продукты на базар. А я еду по колхозным делам, — пояснил Степан Тихонович.

Полицай поправил кубанку, намекнул:

— Арбузы сладкие? Угостил бы…

Степан Тихонович не успел и глазом моргнуть, как последовал ответ отца:

— Ты службу свою неси, а не цыгань у добрых людей!

Игреневый жеребец постового резко мотнул головой, очевидно, от укуса овода, разметав махры на щегольской уздечке. Всадник зло скосил глаза, ухмыльнулся.

— Та-ак… Поговорим по-другому… А ну, дед, слезай! Удостоверение личности!

— Моё удостоверение на моей голове. Вот, донской казак!

— Это мой отец, — с досадой сказал Степан Тихонович, протягивая пешему постовому, заспанному мордатому мужику крупный арбуз.

— И ты, девка, с подводы долой! — взъерепенился полицай, комкая в руке плеть. — Тоже без документа? Задерживаю всех!

— На каком основании? — с расстановкой спросил Степан Тихонович и неожиданно вскипел: — Ты прочитал, кто я? Немецкую власть дискредитируешь?

Незнакомое слово насторожило полицая:

— Как это дис… дискритируешь?

— А так! Мне с вами валандаться некогда… А ну, геть с дороги! — Степан Тихонович в гневе огрел левую дышловую. Она едва не сшиблись с жеребцом. Увернувшись, полицай крикнул, потянув плетью по плечу Тихона Маркяныча:

— Стреляй, Васька!

Позади грянул выстрел. Степан Тихонович на мгновенье обернулся. Всадник, придерживаясь за луку седла, слазил на землю. А мордатый, держа арбуз под мышкой, загребал ногами к хате, где стоял, пьяно покачиваясь, его приятель с поднятой вверх винтовкой. То, что с ними непочтительно обошлись постовые, взбесило Степана Тихоновича. Он напустился на отца, коря за несдержанность и скупость, и с горечью подумал: «Ничуть не лучше милицейских. Такие же недоумки… А я — кто? Выходит, из их стаи…» Обретшая дар речи, Фаина запоздало поинтересовалась:

— Откуда вы знаете это слово — дискредитировать?

— От умных людей в лагере, — нехотя отозвался Степан Тихонович.

При въезде в город два немецких солдата, взворошив сено, проверили повозку под присмотром унтер-офицера. Заглянули в кошёлки, сумки, скрипичный футляр. Обыскали мужчин, а Фаине лишь заигрывающе подмигнули. И не потребовали никаких документов.