Август-припасник отсчитывал свои последние деньки. И как-то сразу стали заметней на деревьях пожухлые листья, и гуще запахло вызревшей полынью — предвестницей осени. Толпились в небе птичьи стаи. Неустойчивость чувствовалась во всём: то жгло солнце, то перепадали дождики, то буянил ветер, вздымая пыль и подламывая тускнеющие личики последних цветов. Бледно-лиловые бессмертники, наперекор всему, тихо и строго струили свой манящий свет, вцепившись корнями в песчаные скаты бугров и балок. Только и любоваться ими издали, а сорвёшь и поднесёшь к лицу — источают грустноватую истому.

Худым хозяином оказался август в этом году. Ввергнутые в коловерть войны, люди опустили руки. В колхозном саду, за околицей Ключевского, осыпались и гнили яблоки. По нескольку мешков семечек набил каждый, кто только хотел. И всё же большая часть подсолнечного поля стояла брошенной. Рядом бурело на глазах и никло житнище. Кое-кто украдкой подкашивал ржицу, на корм скоту. И целыми днями с полей доносился жадный, пиршеский карк ворон и грачей.

По неизвестной причине на сход в хутор Ключевской представители новой власти в назначенный день не приехали. Два часа маялись казаки и бабы в напряжённом ожидании и — разбрелись.

Ровно через неделю с утра грубые крики и ржание лошадей всколомутили хуторские улицы. Полицейские нагрянули внезапно.

Полина Васильевна была на дворе, когда к воротам подъехали два верхоконных с винтовками и белыми повязками на рукавах.

— Тётка! Бери своего хозяина и марш к церкви! — требовательно крикнул смуглолицый парень, хмуря брови и помахивая нагайкой. Его сослуживец, молодой, белобрысый, на редкость неприятный длинноносик пригрозил:

— А то ноги из задницы выдернем!

— И не стыдно тебе говорить мне такое? Молоко на губах оботри! — обиделась Полина Васильевна, не отводя прямого, небоянного взгляда.

Сквернослов тронул лошадь и небрежно кинул:

— Не забудь и дочку! Если красивая — оженюсь. Я тебе за недельку внуков штук пять наделаю.

Полицейские загоготали и поехали прочь.

Переговорив, Шагановы решили, что женщинам делать на сходе нечего. Первым туда отправился Тихон Маркяныч. Вероятно, надумал зайти за приятелем, дедом Корнеем. Уже несколько дней кряду старички бражничали, забавлялись вишнёвкой. А Степана Тихоновича захватили раздумья. Он прикидывал и так и эдак: могли припомнить службу в сельсовете и бригадирство, и тогда не сносить головы! Припишут к активистам и — к стенке! От этого предположения заколотилось сердце. С другой стороны, можно напомнить, что младший брат, Павел, был белым офицером. А сам он, Степан Шаганов, претерпел от советской власти, как кулацкий элемент, и три года валил сосны в сибирской тайге. Наконец, собравшись с духом, надев жёлтую выходную рубашку и синие брюки, напрямик зашагал к бывшему майдану.

С угла площади Степан Тихонович увидел немалую толпу ключевцев и аксайцев, собравшуюся около церковной ограды. Дверной проём храма зиял пустотой. На обрушенной паперти покуривали, похаживали полицаи. Напоминавший «эмку» автомобиль мышиного цвета с открытым верхом стоял в тени раскидистого вяза. На заднем сиденье, откинувшись на спинку, скучал сухопарый мужчина средних лет, с недовольной гримасой на холёном лице, в очках с золотой оправой. На нём был офицерский мундир зеленовато-пепельного цвета с серебристой нашивкой в виде орла на правой стороне груди. Точно такая же нашивка блестела на высокой тулье фуражки. Офицера охраняли три автоматчика. Несмотря на жару, их френчи были застёгнуты на все пуговицы, рукава аккуратно подвёрнуты до локтей. Тут же, возле машины, переминались двое гражданских. Один из них, плешивый, показался Степану Тихоновичу знакомым.

Подойдя к ограде, бывший бригадир поздоровался с бабами. Те лишь кивнули и скорбно завздыхали, как будто ждали выноса покойника. Делая вид, что не замечает вызывающе нахальных глаз Анны, Степан Тихонович пробрался дальше. Слух невольно ловил бессвязные слова, приглушённые перемолвки.

— А будут активистов заарестовывать, чи нет?

— Доразу арестуют. Отольются им наши плаканки!

— Полицаи — всё чисто из хохлов. Хочь калмыков нема…

— Не бреши! И русские есть. Иной русак троих немцев стоит. Пакость неимоверная.

— Галинк, а Галинк! Я на тобе энту кохту не бачила. Чи новая?

— Гля на неё! Да я энту блузочку ишо до войны справила!

— А не перестреляют тута нас? Гляди-кось мордатый за антомат шшупае…

— Гутарят, Наумцев заплошал. При смерти. Через ранение бецтвуе.

— Анька Кострючка, как вырядилась! И Мотря туда ж… Тираску достала белую. Чи сбесилась при старости лет?

— Надоть камыш зараз бить, покеда с него шкурка не сполозила. А пеклый, передержанный на корню, на крышу не гож. Потрескается.

— Я, Проша, силком был мобилизован в Первую Конную. Мине за прошлое корить не пристало…

— Вчерась наезжал ко мне сват из райцентра, из Пронской. Красная Армия, баял, капитулировала. А Сталин украл миллион золотом и драпанул через Сибирь аж в Америку!

— Слышка была, что вернут казацкие привилегии.

— Возвернут и ишо по пульке на каждого довесят!

— Как жа с солью теперича? Обнищали вконец.

— Слезами подсаливай…

Старики кучковались перед папертью, сообразив, что обращаться к сходу будут именно оттуда. С первого взгляда было ясно, что бородачи под хмельком. Старший Шаганов что-то доказывал деду Корнею с таким запалом, что трепетали ноздри. Приятель же, хитровато щурясь, покусывал седой ус и покачивался. Порыжелые от солнца брови деда Дроздика двумя шмелями свирепо сталкивались у переносицы и распрямлялись, выказывая, что благообразный угоднический лик старичка весьма обманчив.

— Гляжу, вы, деды, сегодня весёленькие, — приблизившись, заметил Степан Тихонович.

Дед Корней зыркнул исподлобья, нахмурился:

— Стёпка, иде твои усы? Ты казак али кто? Не морда, а сковородка! Вишь, у мине какие? С подкрутом! Ишо бабы-дурочки зарятся… Тиша, прикажи сыну отрастить!

…Суетливо сбежав с паперти, полицаи оттеснили стоящих впереди. Затем рассекли толпу и по образовавшемуся живому коридору пропустили к церковному крыльцу двух гражданских, офицера и автоматчиков. Представители новой власти выстроились на середине паперти.

— Братья казаки и сударыни казачки! — во весь голос, властно обратился плешивый к притихшим хуторянам. — Поздравляю вас с освобождением от большевистского ига! Благодаря Адольфу Гитлеру, доблестная германская армия даровала нам вольную жизнь! Здесь, на границе трёх областей, Дона, Кубани и Ставрополья, наступает эра процветания и трудового счастья. То непосильное ярмо, которое коммунисты надели на казаков, сброшено! Красный дьявол, в лице жидов-комиссаров, ввёл наш народ в заблуждение, а затем взял в ежовые рукавицы. Палачи Свердлов, Троцкий, Дзержинский, Каганович много пролили русской крови! Но куда как больше повинны в этом вожди: Сталин и злодей Ульянов-Ленин! Им нечего было терять! Их задачей было растерзать Россию… Посмотрите на этот храм! Святилище обращено в грязный склад… — от чрезмерной натуги голос оратора захрипел, он закашлялся.

— Никак энтот соловей из земельного отдела, — предположил дед Корней. — Должно, он самый прибегал, коды огороды урезали в позапрошлый год.

— Дорогие земляки! Отныне вы будете трудиться для себя. Это гарантирует новый порядок. Однако наши германские братья-освободители нуждаются в поддержке и помощи. Как и прежде, вы будете состоять в колхозе. Затем он заменится общиной. Но во избежание неразберихи и путаницы колхозная структура пока сохраняется. Равно как и сдача сельхозпродукции по твёрдым разнарядкам. Они будут установлены районной фельдкомендатурой. Разрешите предоставить слово её начальнику, лейтенанту-герою герру Штайгеру! — землемер обратил полное, лоснящееся лицо к немецкому офицеру и захлопал в ладоши. Его поддержали полицейские. Толпа настороженно молчала.

Герр Штайгер сделал шаг вперёд. За ним заученно быстро последовал переводчик, в синем лётчицком галифе и полосатой тенниске. Тёмные волосы с хохолком и курносый профиль придавали его личику нечто птичье, комическое.

— От им’ени херрмански командофание приф’этстфую казакоф! — отрывисто объявил лейтенант. Помолчал, с нескрываемым недружелюбием оглядывая замерших, никак не откликнувшихся хуторян. И торопливо заговорил по-немецки, что гвозди вбивая короткие, картавые слова. Переводчик встрепенулся. И как только немец умолк, гнусаво затянул:

— Фюрер освободил вас. Отныне вы — подданные Третьего рейха. И все обязаны честно служить великой Германии! Мы требуем от вас хорошей работы и полного повиновения. Бездельники и… и саботажники будут строго караться. Всякий, уличённый в связи с партизанами, будет повешен! Мы любим дисциплину и лояльность.

Дед Дроздик наклонился и спросил:

— А энто как понимать?

— От слова «лаять», — по-своему объяснил Степан Тихонович. — Чтобы, значит, подлаивали…

Хмурые, постные лица простолюдинов, очевидно, всё более раздражали лейтенанта. Говорил он всё сердитей.

— Трудиться должны все, от мала до велика, — опять подхватил переводчик. — Самых сильных и достойных мы будем отправлять на работы в Германию. Это нужно заслужить! Ваши дети будут обучаться в специальных школах. Мы благосклонно относимся к казакам. Вам будут предоставлены более широкие права, нежели другим славянским племенам. Если в вашем селении обнаружится еврей или еврейка, вы должны немедленно сообщить об этом немецкой власти. Мы доверяем вам, поэтому предлагаем самим избрать старосту. Он должен быть мудрым хозяином. Не жалея своей жизни, верно служить фюреру! Германская армия ждёт хлеба и мяса. Вы обязаны их поставить. Меньше болтовни, а больше дела…

— Хайль Гитлер! — перебил герр Штайгер, вытягивая и вскидывая вверх правую руку.

— Зиг хайль! — взревели хором его сопровождающие.

Хуторяне от неожиданности растерялись.

— Хайль Гитлер! — обозлённо повторил лейтенант и покосился на автоматчиков. Те ворохнули плечами — воронёные дула уставились в передние ряды. Степан Тихонович обмер, прикинув на глаз, что ближе других стояли старики. Землемер, тараща глаза, делал знаки свободной левой рукой. Наконец, сообразив, что от них требуют, первыми дрогнули бабы, подняли ладони с растопыренными пальцами. За ними последовали казаки. Лишь старожилы во главе с Тихоном Маркянычем не шелохнулись.

Фельдкомендант резко опустил руку, с презрением что-то сказал и тут же сошёл с церковного крыльца. Все, бывшие на его пути, шарахнулись в стороны. Кривой частокол рук висел в воздухе, пока офицер, охраняемый автоматчиками, не забрался в автомобиль, хлопнув дверцей.

— Можно опустить… И впредь только так приветствовать имя фюрера! — сурово предупредил плешивый и покосился на наручные часы. — Переходим к выборам. На должность старосты, разумеется, не подходят те, кто запятнал себя службой у большевиков. Старостой может стать лишь честный труженик, пользующийся авторитетом. Подумайте и называйте кандидатуры.

Пережитый страх, возможность лёгкой расправы замкнули рты хуторян. Они сдвинулись плотней. Только Анна Кострюкова преспокойно лузгала семечки и поглядывала в сторону автомашины.

— У нас время ограничено. Быстрей, уважаемые земляки! — поторопил горлан.

— Господин, а не вы ли к нам приезжали осенью? — с усмешкой обратилась Анна. — Тут вот интересуются…

— Да, бывал… А теперь я назначен помощником районного бургомистра. Родом из донских казаков, по фамилии Мелентьев. Приходилось сражаться с красногвардейским отребьем…

Сход несколько осмелел. Исподволь по рядам пробежал шёпот. Но назвать фамилию никто не решался, не зная, как к этому отнесётся сам выдвиженец. Широкая тень разом легла на площадь. Степан Тихонович, убирая с глаз разлохмаченный ветром чуб, случайно глянул на небо. Под облаком, распластав крылья, парил серовато-палевый орёл. Он то зависал, то устремлялся вниз. И опять взмывал по дуге, охотясь над плёсами Несветая. «Вот кто не ведает страха. И всегда один… — подумал Степан Тихонович. — Вот бы как жить…». И такая сила и упоение были в высоком орлином полёте, что он долго не мог оторвать взгляда…

Шелестела листва вяза, шелестели шамкающие голосишки старух:

— Шевякина в штаросты! Он жнающий в хозяйстве.

— И костяшки на шшетах шустро перекидывае!

— И видом взял. Ва-ажнай…

Мелентьев, морщась, напряжённо прислушивался. Кто-то подсказал ему фамилию:

— Шевякин? Ах, да… Ваш кладовщик? Знаю. Где он? Шевякин! Прошу сюда!

Тяжёлым катком двинулся Семён Фролыч сквозь шумящую толпу. С суетливостью, никак не шедшей к его грузной фигуре, взобрался на паперть. Окаменелое лицо под козырьком синего картуза, бегающие дегтярно-рыжие глазки, оттопыренные локти толстых рук — всё свидетельствовало о небывалом волнении.

— Расскажите о себе, — повелел Мелентьев.

— Ра… работал я кладовщиком, — неестественно певучим голосом начал Семён Фролыч. — В хуторе с двадцать третьего года. До того жил в Белой Калитве… В гражданскую не воевал. Одышка у меня, сердце, значит, того… Да… Награждался грамотой…

— Образование у вас, какое?

— Три класса.

— Справитесь? Вас могут избрать. Что делать будете?

— Да оно, конечно… Как тута скажешь… Одышка мучает… Помоложе надо бы… От колхоза, господин начальник, рожки да ножки осталися. Зерно сожгли да по дворам расхитили. То же самое коров… Хочь заново коллективизируй.

— Вам, как говорится, и карты в руки. Готовы вы служить на благо великой Германии и хуторян?

— Минуточку! — пересилил гул голосов звонкий крик Анны Кострюковой. — Дозвольте слово заявить! Я знаю Шевякина лучше других, мы с ним почти соседи.

Помощник бургомистра заинтересованно посмотрел на красивую хуторянку, оживился:

— Да, разумеется. Говорите.

Анна упруго прошла к церковному крыльцу, плеская юбкой цвета луковой шелухи, повернулась к сходу.

— Я так поняла, что кончилось времечко активистов-коммунистов. Жить начнём на новый лад. А верней, на прошлый… Какого ж тогда ляда вы, бабки, на руководство Шевякина ставите? Аль в рассудке повредились, тётеньки беззубые?

Белоснежная, праздничная тираска удивительно шла к загорелому лицу и шее Анны, к её тёмно-золотистым волосам, закрученным ракушкой. Оставляя без внимания неодобрительные возгласы, она укоризненно напомнила:

— А кто кулачил нас в тридцатом? Кто моего папашу отвёл в школу, где арестантов держали? А?.. Вот он, Шевякин!

— Не по своей я воле, Анна. Заставляли, — испуганно пробормотал Семён Фролыч. — И не в тридцатом, а в тридцать втором… Я в тридцатом ещё сам в колхоз не вступил… За твоего отца, наоборот, хотел вступиться…

— Брешешь! Я по-омню, как ты с мильтоном наши горшки переписывал! Мою куклу тряпичную, и ту в список внёс! Активист вонючий! А теперь в старосты лезешь?!

Щекастое лицо бывшего кладовщика вмиг покрылось капельками пота. Он побледнел, часто нося массивной грудью. Очевидно, ему стало дурно. Но Анна не унималась:

— Наел брюхо больше кадушки… Дармоедствовал, продуктишки причужал, начальству в ножки кланялся… Загнать его на степь, на поле, чтоб жир свой растряс, а не в старосты!

— Верно гутарит! — скозлил дед Дроздик. — Ненашенский он. Мы своего казака поставим правителем!

— Нехай с крыльца сходя!

— Доло-ой мордача!

— Ему в цирке заместо фокусника. Дюже знатно обвешивает!

Мелентьев развёл руками, показывая неудачнику, что пора восвояси. На негнущихся ногах Семён Фролыч валко покинул крыльцо церкви. Обеспокоенная жена, тётка Райка, сухая и тощая, как успенская селёдка, огрызаясь налево и направо, повела его в затенье ограды. С подмывающей ревностью вдруг обнаружил Степан Тихонович, что Анна и Мелентьев не сводят друг с друга глаз.

— А кого вы, уважаемая, могли бы предложить? — доверительно улыбнулся помощник бургомистра. Анна окинула хуторян властным взором и, кривя губы, отчётливо произнесла:

— Себя!

Сход онемел.

— Предлагаю себя! — подтвердила Анна. — Я и семилетку закончила, и по кровям — казачка без подмесу!

— Ты ба, Анютка, собе в другом месте предлагала, — громко пристыдил Тихон Маркяныч. — Гля, скольки казаков!

Что тут началось! И ухмылки, и смех, и откровенные циничные замечания, и пересвист, и улюлюканье!

Анна повременила, не опуская высоко поднятой головы. Ждала. Ей как будто доставляло удовольствие стоять перед негодующими земляками, идти всему и всем наперекор. Когда же Мелентьеву с большим трудом удалось угомонить сход, она лихометно пообещала:

— Не хотите — и чёрт с вами! Пожалеете! Я хорошенько запомнила, кто тут славил меня….

Переводчик снова взобрался на паперть, что-то сказал, кивнув в сторону автомашины. Мелентьев беспокойно зачастил:

— Я упустил одну деталь. Староста будет одновременно и хуторским атаманом. Так будет верней налаживать работу и возрождать казачьи традиции… Герр Штайгер не может больше ждать! Пять минут на размышление. Если у вас нет подходящей кандидатуры, мы сами назначим старосту.

Напряжённо зароились голоса. Старики о чём-то заспорили. Тихон Маркяныч отмахивался увечной рукой, упрямился:

— Нет! Ишо чего! Нашли крайнего…

Но вот, опершись на посох, на паперть взобрался Афанасий Лукич Скиданов. Выглянувшее из-за облака солнце ярко осветило его сгорбленную фигуру, чернобородое, крючконосое лицо. Старец стукнул палкой, требуя внимания, и густым басом пророкотал:

— Люди добрые! Казаки! Теперича послухайте наш стариковский сказ. Лясы точать можно до утра. А надобно по уму, по-божески. Раз колхоз немецкая эта власть не разгоняет, а пуще того, скрепляет, то и главенствовать в нём должон человек, знакомый с делами. Чево мы голову ломаем? Был у нас бригадиром Степан Шаганов. Он по грамотности всех за пояс заткнёт. Никогда зазря не обижал. Опять же — чистопородный казак… Давайте его и в старосты! Верно гутарю — другого такого нетути!

У Степана Тихоновича перехватило дыхание. Соглашаться или нет? Зачем ему такое бремя? Вернутся свои — пощады не будет. Отказаться — навлечь недовольство немцев, хуторян. Неведомо кого назначат старостой…

— Здесь Шаганов? Выйдите!

Расступающиеся ключевцы подбадривали, похлопывали дружески по спине, а у Степана Тихоновича было ощущение, будто идёт на плаху. Так в старину провинившийся казак гадал, какую руку класть под топор? Правая привычна к сабле, левая — к пике… С паперти Степан Тихонович увидел радужье одежд, множество таких знакомых лиц. Они сливались, странно путались…

— Коротенько о себе, — поторопил Мелентьев.

— Рожденья я тысяча восемьсот девяносто второго года… Не получится коротко. До седин дожил. Да и к чему? Меня здесь все знают.

— А вы его волю спросили? — возмущённо выкрикнул Тихон Маркяныч. — Без невесты жените!

— Тише! Кто это такой горластый? — вышел из терпения Мелентьев. — Ты, старик?

— Я самый! Ты, сударь, на приступ не бери! Твоё дело — пихнуть абы кого, а ему расхлёбывать!

— Что-о? Назаренко, арестовать дебошира и удалить!

Двое полицейских, стоявших у церковной двери, сдёрнули с плеч винтовки.

— Не надо. Это мой отец, — остановил Степан Тихонович, поймав взгляд Мелентьева.

— Отец? Так пусть ведёт себя подобающе…

— Степан два года бригадирствовал! Мы его как облупленного знаем! — взвился голосок деда Дроздика. — Не могет он нас ослухаться… Ставь, господин, на голосовку!

Следом — дружные крики:

— Он тутошний! Доверяем Степану Тихоновичу!

— Делай, начальник, закличку!

— Пра-альна! На голосовку! А то в минутки не влезем!

— От советской власти претерпел. В лагере оттомился…

— Смалочку мудрушкой был… За Степана!

Звонкий сигнал автомобиля подрезал голоса. Мелентьев выжидательно поднял руку. Сход замер.

Колхозным старостой и атаманом Степан Тихонович был избран единогласно. Помощник бургомистра сдержанно тиснул ему ладонь и приказал завтра утром явиться в фельдкомендатуру. Посоветовал воспользоваться случаем и сейчас же, на сходе, подобрать себе двух помощников, писаря и главу церковной общины.

Спустя несколько минут ни представителей немецкой власти, ни полицаев в Ключевском не осталось.

Сход повёл Степан Тихонович…

На второй день на здании бывшего правления колхоза замаячила белая полотняная вывеска, на которой крупно и жирно было написано химическим карандашом: «Хуторская казачья управа». С утра туда явились помощники старосты Шевякин и Василий Петрович Звонарёв, представляющий хутор Аксайский, писарь Калюжный, прежде — колхозный счетовод, ктитор Скиданов и Шурка Батунов, вступивший в полицию. Настроение у Степана Тихоновича после вчерашней поездки в районную станицу Пронскую, а ныне волостной центр, было неважное. Он поведал, что в управлении Мелентьев вёл с ним разговор совершенно иным тоном, нежели на сходе. Жёстко и бесцеремонно. Как ни убеждал его Шаганов, что выполнить разнарядки, исходя из плана минувшего года, колхозу не по силам, тот не уступил.

Звонарёв, объехавший угодья, тоже привёз вести неутешительные. Поле озимой пшеницы полегло, вовсю зеленели молодые ростки падалицы. Рожь перестояла, её немало потравил скот и птицы. А на огороде разворовали капусту, не столько сняли помидоров, сколько истоптали. Шевякин, осматривавший сад и поле подсолнухов, предложил немедленно поднимать баб и подростков. Сообща составили приказ, подписанный старостой: «Всем жителям хуторов Ключевского и Аксайского в течение двух суток полностью вернуть принадлежащее колхозу, а теперь управе имущество. Каждый, уклоняющийся и пойманный с поличным, будет строго наказан. Вплоть до ареста (на этом особенно настаивал Шевякин). Распоряжение о колхозной живности, находящейся во временном пользовании, будет сделано дополнительно.

Все трудоспособные жители, за исключением тяжелобольных, обязаны выходить на работу, согласно прежнему распределению. Лодыри и бездельники будут безжалостно штрафоваться».

Назавтра к кузне были собраны казаки с косами и мелким инструментом. Когда горн набрал жару, кузнец Старюковский, длиннотелый жилистый молчун, надел фартук, левой ручищей, на которой пальцы не разгибались от многолетнего держания клещей, захватил их точно в тиски и принялся приваривать трубки к железным кольцам, крепящим косы к держакам. По их просвету хозяева тесали кленовые палки, затем на пядь одна от другой просверливали дыры и вколачивали в них клинышки. Оставалось натянуть верёвки от их концов к держаку, чтобы завершить изготовление сборников-грабков для кошения пшеницы.

К вечеру того же дня удалось отремонтировать две косилки. Староста и его помощники объехали дворы, строго наказав хуторянам с рассветом выходить на ниву.

Утро выдалось хмуроватым и ветреным. На самой горбине встал ряд косцов, а на противоположном краю, где было ровней, конными парами (к Аксайскому неведомо откуда прибился табунок) завезли косилки. Степан Тихонович рассредоточил вязальщиц по загонкам, на голос друг от друга. И сел скидальщиком на лобогрейку, на которой кучеровал дед Корней. Церковный староста Скиданов прочёл молитву. С последними словами кучер дёрнул вожжи, сипловато крикнул:

— Ну, помоги, божечка!

Косилка двинулась по краю поля навстречу потемневшей, прилёгшей стенке пшеницы. Состриженные стебли подломились под стрекочущими зубцами, опрокинулись на решётку накопителя. Выждав, Степан Тихонович вилами ловко столкнул пшеничный ворох на землю. Ровнёхонько потянулся валок. Стоящая первой Полина Васильевна собрала оберемок — колос к колосу — и, придавив коленом, из двух пучков стеблей скрутила перевясло. Первый сноп был готов…