Примечание редактора: в ноябрьском выпуске «Fantasy and Science Fiction» за 1976 год было объявлено, что некая группа лиц из Портленда, штат Орегон, называвшие себя «Добровольцы армии Белленер-стрит» собиралась систематически выпускать некое издание под названием «Дневник Белленер-стрит», посвященное изучению жизни пса-детектива Ральфа фон Вау-Вау. Увы, даже первый номер «Дневника Белленер-стрит» так и не увидел свет из-за необъяснимых разногласий внутри этой группы.

Для этого журнала был написан следующий биографический очерк Джонатана Свифта Сомерса-Третьего. Предполагалось, что он будет опубликован вместе с утерянной историей доктора Иоганна Х. Вайсштейна и рассказом Джонатана Свифта Сомерса-Третьего под названием «Сглаз».

Петерсбург – небольшой городок в округе Менард в самом сердце штата Иллинойс, в гористой местности недалеко от реки Сангамон на шоссе № 97 того же штата. Неподалеку расположен Нью-Салем, реконструированная деревня эпохи первопроходцев-пионеров. Авраам Линкольн какое-то время работал здесь почтмейстером, землемером и приказчиком в лавке. Столица штата, Спрингфилд, расположена к юго-востоку, в получасе езды на машине или даже меньше, если на дороге нет пробок.

На кладбище на вершине холма покоятся две знаменитости: Энн Рутледж и Эдгар Ли Мастерс. Первая (1816–1835) известна лишь благодаря легенде (ныне доказано, что это неправда), что она де была первой любовью Линкольна и трагически умерла прежде, чем смогла выйти за него замуж. «Цвети всегда, о республика, возникнув из праха моей груди!»

– Это слова из эпитафии, которую написал Мастерс, слова, начертанные на надгробном камне этой достойной женщины. К сожалению, человек, который выбивал долотом эпитафию, сделал опечатку, чем навлек на себя гнев Мастерса. Мы, авторы, не раз страдавшие от многочисленных опечаток, можем ему лишь посочувствовать. Однако у нас есть одно преимущество: мы всегда можем потребовать, чтобы в переиздания были внесены необходимые исправления. Никаких переизданий эпитафии Энн Рутледж на камне не было.

Мастерс (1869–1950) был поэт, романист и литературный критик и прославился, главным образом, своей «Антологией Спун-ривер». Существует бассейн реки Спун, но нет города с таким названием. Мастерс выбрал это название для объединенного образа двух реальных городов, Льюистауна и Петерсбурга, где он провел большую часть детства и юности. Льюистаун, также стоящий на шоссе № 97, лежит примерно в сорока милях от Петерсбурга, но разделен надвое рекой Иллинойс.

Написанные белым стихом эпитафии самого известного опуса Мастерса были созданы по образцу греческой антологии, но посвящены людям, которых он знал лично. Лаконичные или льстивые надписи на могильных камнях редко говорят правду. В эпитафиях же Мастерса усопшие описывали свою жизнь такой, какой та была на самом деле. Кто-то был счастлив, кто-то трудолюбив, а кто-то являлся творческой и даже героической личностью. Но большинство вспоминает лицемерие, нищету, непонимание, несбывшиеся мечты, жадность, зашоренность, эгоизм, травлю, безумие, хитрость, трусость, глупость, несправедливость, печаль, безрассудство и убийство.

Иными словами, на берегах Спун-ривер жили те же люди, что и в любом большом городе.

Среди могил на кладбище Петерсбурга есть могилы судьи Сомерса и его сына Джонатана Свифта Сомерса-Второго. Ни на одной из них нет камня, хотя внук распорядился установить надгробия над обеими. У Мастерса судья жалуется на то, что он, знаменитый юрист Иллинойса, покоится в скромной могиле без каких-любо почестей, а городскому пьянице, похороненному рядом с ним, установили большой памятник. Мастерс не дает никаких объяснений, почему так произошло.

По словам его внука, Сомерса-Третьего, в течение десяти лет, предшествоваших смерти старика, судья и его супруга были не в лучших отношениях. Бабушка Сомерса наотрез отказалась сообщить какие-либо подробности, но другие люди поделились воспоминаниями о том, что причиной стала некая неосмотрительность, допущенная судьей в публичном доме в Пеории. (Этот город время от времени упоминается в «Антологии Спун-ривер»).

Сын судьи, Сомерс-Второй, занял сторону своего отца. По этой причине мать запретила сыну когда-либо переступать порог ее дома. В 1910 году судья умер, а в следующем году его сын и невестка утонули в Сангамоне во время пикника. Вдова судьи отказалась оплатить памятники, заявив, что у нее нет на это средств.

Жена сына была похоронена на семейном участке кладбища близ Нью-Гошена, штат Индиана. То, что Саманта Тинкраудер Сомерс не пожелала лежать в могиле рядом с мужем, указывает на то, что у нее также имелись сильные разногласия с ним.

Джонатан Свифт Сомерс-Третий появился на свет в этой безрадостной атмосфере 6 января 1910 года. Это также день рождения Шерлока Холмса, и Сомерс празднует его ежегодно, отправляя поздравительную телеграмму на адрес некоего дома на Бейкер-стрит в Лондоне.

Сорокатрехлетняя бабушка взяла годовалого ребенка в свой дом. Хотя история с надгробиями, похоже, характеризует ее как особу злопамятную, она все же была доброй бабушкой и, вероятно, слишком баловала юного Джонатана. До десяти лет у него было вполне счастливое детство.

Дом Сомерса, большое и мрачное здание в викторианском стиле, был согрет присутствием бабушки и книгами, которые мальчик находил в библиотеке. Пристрастившись к чтению в раннем возрасте, он познакомился со всей популярной беллетристикой еще до того, как ему исполнилось одиннадцать лет. Философские тома, принадлежавшие судье, – Фихте, Шопенгауэр, Ницше и другие – будут прочитаны им к восемнадцати годам.

Несмотря на его активный интерес к книгам, Джонатан, как и любой ребенок, вовсю предавался играм и прочим детским забавам. Со своими одноклассниками он бродил по лесистым холмам, плавал и ловил рыбу в Сангамоне. У него имелись задатки выдающегося спортсмена, так, например, он опережал всех своих сверстников в беге и прыжках в длину. Среди его многочисленных домашних питомцев были ворон, енот, лиса и сосновая змея.

Увы, его подкосил полиомиелит. Лечение в те дни было примитивным, но молодой врач, сын доктора Хилла, чья эпитафия приведена в «Антологии», не дал ему умереть. Джонатан вернулся из долины теней, но к своему вящему ужасу обнаружил, что до конца своей жизни останется парализованным ниже пояса калекой.

Осознание сего прискорбного факта привело к другому параличу – душевному. По этой причине его бабушка на некоторое время впала в отчаяние, опасаясь, что внук так глубоко ушел в себя, что назад уже нет возврата. Сам Джонатан предпочитает молчать о том периоде. Видимо, это было для него такой сильной травмой, что даже сегодня его разум отказывается вспоминать те дни.

«Я как будто был замурован в хрустальный шар. Я мог видеть окружавших меня людей, но не мог слышать их голоса или прикасаться к ним. Кроме того, кристалл увеличивал и искажал их фигуры и лица. Я был человеческой мухой в янтаре, застрявшей во времени: несчастному насекомому не грозит тлен, но оно навсегда изолировано от потока жизни».

Аманда Кнапп Сомерс, его бабушка, упорно отказывалась признать, что внук больше никогда не будет ходить. Она внушала Джонатану, что для того, чтобы преодолеть его «бессилие», нужна вера в Бога. Кстати, «бессилие» – это единственное слово, которое она использовала, имея в виду паралич внука. Бессилие. Она избегала упоминать в разговорах его ноги; те тоже были бессильными.

Аманду Сомерс воспитали в лоне епископальной церкви. Она происходила из старой виргинской семьи, в годы Гражданской войны лишившейся своего состояния. Ее отец перевез свою семью в эти места вскоре после сражения при Аппоматоксе, намереваясь какое-то время пожить здесь со своим младшим братом, который обосновался под Петерсбургом еще до войны. После этого он планировал двинуться на запад и осесть на земле Северной Калифорнии. Однако он заболел и умер в доме своего брата, оставив жену, двух дочерей и сына. Через год от холеры умерла его жена. Выживших детей принял в свою семью их дядя.

Аманда часто общалась с местными баптистами-фундаменталистами и методистами. Никогда официально не отрекаясь от членства в епископальной церкви, она начала посещать молельные бдения «возрожденцев». Выйдя замуж за Джонатана Свифта Сомерса-Первого, она прекратила участвовать в них, так как «респектабельные» люди в Петерсбурге этого не делали. Однако после того как муж ее умер, а внук стал калекой, она вновь зачастила к «возрожденцам» и «исцелителю верой», который там бывал. Она регулярно брала с собой на эти собрания юного Джонатана, в надежде на то, что он внезапно будет «спасен», что произойдет чудо, и он встанет и пойдет своими ногами.

Так продолжалось два года. Ее внук категорически возражал против участия в этих молельных собраниях. Напряженная эмоциональная атмосфера и чувство вины за то, что он так и не обрел «спасение», изматывали морально. Он ненавидел быть в центре внимания, а также считал, что подводит всех, поскольку его не удалось «излечить». В конце концов, то была его вина, а не «целителя», что он не смог избавиться от последствий полиомиелита.

В то нелегкое время разум молодого Джонатана спасали несколько вещей. Одна из них – его умение отгораживаться от мира, погружаясь в книги. Библиотека в доме была большой, так как в нее вошли книжные собрания и деда, и отца. Большая их часть оказалась слишком сложной даже для его раннего развития, но имелись и многочисленные тома приключенческой и детективной литературы, и даже в фантастике не было недостатка.

Что также немаловажно, хотя у бабушки и были довольно закоснелые представления о религии, она не пыталась контролировать его чтение. Она представила ему свободу самому выбирать книги. В результате у Джонатана появилась большая и разнообразная коллекция книг – куда богаче, чем книжный фонд Петерсбургской библиотеки.

Так он познакомился с «марсианином» Джоном Картером, Тарзаном, «повелителем обезьян», профессором Челленджером и Шерлоком Холмсом. За короткое время он заказал и прочел все произведения Берроуза и Конан Дойла. Книга «До Адама» привела его к Джеку Лондону. Тот, в свою очередь, подарил ему нечто большее, нежели захватывающие рассказы о приключениях на суровом севере или в жарких южных морях. Этот писатель помог молодому Джонатану впервые заглянуть в глубины социальной и политической несправедливости, увидеть страдания «людей бездны».

Но Джонатану было недостаточно читать о далеких, захватывающих дух местах. Не имея возможности мгновенно получить продолжение «Богов Марса», он написал свое собственное. Называлось оно «Дежа Торис из Барсума», а его объем составил сто страниц, или около 20 000 слов, вполне себе достижение для одиннадцатилетнего ребенка. Но прочитав продолжение Берроуза, книгу «Владыка Марса», Джонатан решил, что ему утерли нос.

Правда, много лет спустя он использовал идею своего раннего рассказа в качестве основы для «Барсумских ворот из слоновой кости», его первого опубликованного романа, ставшего также первым в цикле романов о Джоне Клейтере. Фамилия «Клейтер» состоит из первого слога английской фамилии Тарзана (Клейтон) и последнего слога фамилии Джона Картера. В этом первом романе космонавт Джон Клейтер еще не потерял ни одной из своих конечностей.

Однако юного Джонатана спасали не только книги. Бабушка подарила ему щенка немецкой овчарки. Джонатан любил своего питомца, разговаривал с ним, кормил, чистил и на просторном заднем дворе бросал ему мяч. Мальчик настоял на том, чтобы щенку дали кличку Фенрис, по имени чудовищного волка из скандинавской мифологии. Тот Фенрис стал первым в долгой череде немецких овчарок, любимой породы Сомерса. Сегодня преданным четвероногим спутником писателя является двухлетка Фенрис-Девятый.

Нет никакого сомнения в том, что Сомерс создал вымышленного пса, Ральфа фон Вау-Вау, по образу и подобию своего домашнего питомца. Или есть какие-то сомнения? «Добровольцы Белленер-стрит» утверждают, что существует реальный фон Вау-Вау. Более того, Сомерс вовсе не настоящий автор серии рассказов о полицейской собаке из Гамбурга, которая стала частным детективом. По мнению «Добровольцев», Сомерс – всего лишь литературный агент Иоганна Х. Вайсштейна, доктора медицинских наук, и Кордвайнера Бёрда, двух главных создателей серии произведений о Вау-Вау. Вайсштейн и Бёрд – реально существующие авторы.

Когда его спросили об этом, Сомерс ответил лишь вот что:

– Я не имею права обсуждать этот вопрос.

– Значит, «Добровольцы» ошибаются?

– Я бы не стал торопиться и утверждать, что они заблуждаются.

Так что, возможно, Сомерс действительно только агент писателей-коллег по серии о Ральфе. Против этой точки зрения имеется одно возражение. Как Вайсштейн и Бёрд могли писать реальные рассказы о своей жизни с Ральфом, если эти истории происходят в будущем?

Первое приключение пса происходит в 1978 году, но сам рассказ был опубликован в журнале «Outré Tales» в марте 1931 года. («Этюд в алых тонах» был перепечатан в мартовском номере журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» в 1975 году).

Ответ Сомерса: «Среди нас, грешных, иногда встречаются такие люди, как провидцы и писатели-фантасты. И те, и другие способны заглядывать в будущее. Кроме того, перефразируя Понтия Пилата, зададимся вопросом: «Что есть Время?»

Еще одним источником света в жизни Джонатана, который не давал ему впадать в отчаяние, был Эдвард Хилл – брат того самого доктора Хилла, который вырвал Джонатана из цепких объятий болезни. Правда, Эдвард, в отличие от брата, выбрал карьеру художника. Хотя время от времени ему и удавалось продавать свои картины-пейзажи, он всегда нуждался в деньгах. По совету доктора Хилла миссис Сомерс наняла его для обучения внука математике и химии. Позже Эдвард стал давать ему уроки живописи.

В теплые месяцы он обычно сажал Джонатана и Фенриса в коляску, и они втроем отправлялись на прогулку на склон холма или на берег реки, где проводили целый день. Джонатан делал рисунки под присмотром Эдварда или же самостоятельно. Но они проводили время не только за живописью. Эдвард приносил Джонатану насекомых и змей и рассказывал об их месте в экологической системе Петерсбурга и его окрестностей.

Это были самые счастливые дни жизни юного Сомерса. Для него стало ужасным ударом, когда на следующий год Эдвард умер от брюшного тифа.

Джонатан, возможно, снова соскользнул бы в пучину горя, от которой его в свое время спас Эдвард Хилл, если бы не знакомство с Генри Хоном. Генри был сыном Невилла Хона, хиропрактика, который незадолго до этого переехал в Петерсбург. Это был рослый веселый мальчик, на год старше Джонатана. Правда, он страдал от одного недостатка. Он заикался. Возможно, именно это и привлекло его к Джонатану, поскольку страдание вполне естественно тянется к страданию. Но Генри, несмотря на свой речевой дефект, был очень общительным. Он часто играл после школы с одноклассниками и хорошо учился. Так что проводить время в обществе Джонатана его вынуждала отнюдь не застенчивость. По всей видимости, это было некое избирательное родство, некий присущий им обоим естественный магнетизм.

Этому способствовал и тот факт, что Генри был соседом Джонатана. Он нередко заходил к нему после школы или по субботам проводил время в его доме. Именно с его подачи юный Сомерс начал курс физической терапии. Генри убедил миссис Сомерс установить на заднем дворе ряд гимнастических снарядов – брусья и трапеции – и построить на толстой ветке гигантского сикомора в углу двора небольшой домик.

Каждый день Джонатан, держась за веревку, заставлял себя выбираться из инвалидной коляски. Ухватившись за свободный конец веревки, он перебирался на горизонтальные брусья, а потом карабкался вверх и вниз по лабиринту железных труб. Кроме того, он подтягивался по веревке, пропущенной в отверстие в полу домика, на дерево. Внутри домика имелось сиденье, и, устроившись в нем, юный Сомерс разглядывал в подзорную трубу окрестности.

Кроме того, брусья и домик на дереве привлекали других детей. Джонатану больше не приходилось томиться в одиночестве; у него имелось даже больше товарищей, чем необходимо.

Генри Хон много помогал Джонатану Сомерсу, но и Джонатан тоже помогал Генри. В числе многочисленных интересов Джонатана был искусственный язык эсперанто. К двенадцати годам он научился свободно читать на нем. Но, чтобы совершенствовать разговорный эсперанто, он привлек к этому делу Генри.

Тот поначалу отказался по причине своего заикания. Но Джонатан настоял на своем. Вскоре Генри обнаружил, что говорит на эсперанто легко, без малейшего заикания. Оба мальчика преуспели в изучении этого языка, и какое-то время товарищи по играм тоже пытались по их примеру изучать эсперанто. Увы, их первоначальный энтузиазм быстро остывал. Но Генри и Джонатан упорно продолжали свои штудии.

Поступив в среднюю школу, Генри стал изучать немецкий и вскоре обнаружил, что, говоря на этом языке, он тоже не заикался. Именно это определило желание Генри заняться лингвистикой.

В конечном итоге, он получил степень доктора философии в области арабского языка в Чикагском университете. Он продолжал переписываться со своим другом на эсперанто, хотя после 1930 года так ни разу и не вернулся в Петерсбург. Его последнее письмо (на английском языке) пришло из Северной Африки, и было отправлено незадолго до его гибели. Он воевал в составе армии генерала Паттона.

Именно Генри уговорил Джонатана посещать школу, а не сидеть все время дома, куда к нему приходили учителя. В школе для Джонатана были сделаны специальные приспособления, и в 1928 году он получил аттестат. Решение пойти в школу уберегло Джонатана от опасности сделаться глубоким интровертом. Он завел себе много новых друзей, а в выпускном классе даже несколько раз назначал свидания девушкам.

На стене его кабинета висит фотография, снятая незадолго до болезни. С нее нам улыбается десятилетний мальчик с кудрявыми светлыми волосами, густыми, темными, прямыми бровями, большими синими глазами и курносым носом. На другом фото, сделанном примерно через полгода после того, как он переболел полиомиелитом, нашему взору предстает худое лицо с впалыми щеками, темными кругами под глазами и задумчивым взглядом. Но с выпускной фотографии на нас смотрит молодой человек, который пришел к согласию с жизнью. Он не станет оплакивать свою судьбу; он сделает все возможное и достигнет больших успехов, чем большинство людей с двумя здоровыми ногами.

Получив аттестат, Джонатан решил поступить в колледж. Он остановил свой выбор на Чикагском университете, тем более что там уже учился его хороший друг Генри Хон.

Но в то лето его бабушка сломала бедро, свалившись с дерева, когда собирала вишню. Не желая оставлять ее, и ждать пока она поправится, Джонатан приступил к серии исследований, призванных дать ему некий эквивалент университетского образования и один диплом в области гуманитарных наук, а другой – точных наук. Одна из комнат была оснащена лабораторным оборудованием, необходимым для выполнения химических и физических экспериментов. Он также заочно изучал электротехнику, радиотехнику и машиностроение. А еще он заделался радиолюбителем и, установив мощный радиопередатчик, общался с людьми со всех уголков мира.

В возрасте десяти лет Джонатан твердо решил, что станет писателем. Это намерение окрепло, когда он прочитал «Двадцать тысяч лье под водой». Он тоже будет писать о сильных людях, которые, рискуя жизнью, пускаются в странствия по далеким и экзотическим местам. Хотя сам он был лишен возможности погружаться в глубины океанов на электрических субмаринах, скакать по деревьям в джунглях, летать на дирижаблях или путешествовать на космических кораблях, он побывает там мысленно, посредством своих персонажей.

В семнадцать лет он написал роман, в котором стареющий капитан Немо и Робур Завоеватель вели великую битву. Его опус отвергли двадцать издателей. Джонатан положил рукопись в пресловутый сундук. Но недавно он переписал его и с первой же попытки нашел покупателя. «Наутилус» против «Альбатроса» появится под псевдонимом Гидеон Спилет. Для тех, кто, возможно, забыл, напомним, что Спилет – бесстрашный репортер «Нью-Йорк геральд», о чьих приключениях повествует «Таинственный остров» Жюля Верна.

Начав карьеру независимого писателя, Джонатан сочинил двенадцать произведений (два романа и десять рассказов). Все они, как один, были отклонены издателями. Однако в декабре 1930 года его тринадцатый опус был принят недолго просуществовавшим журналом «Cosmic Adventures». Предполагалось, что оплата последует за публикацией, запланированной на февраль 1931 года.

Журнал действительно появился кое-где в газетных киосках, но примерно в то же самое время его владелец разорился. Джонатан не получил никаких денег, равно как и ответа на свои письма издателю. Тем не менее, он продал рассказ «Сглаз» в просуществовавший немного дольше журнал «Outré Tales». Тот выпустил пять номеров, и почти во всех были напечатаны рассказы Роберта Блейка, молодого безумного гения, чья карьера так плачевно и так таинственно оборвалась 8 августа 1935 года в старой заброшенной церкви в Провиденсе, штат Род-Айленд.

«Сглаз» Сомерса должен было соседствовать с шестым рассказом Блейка «Последний хадж Абдула аль-Хазреда». Но эта публикация также не состоялась, и ни Блейк, ни Сомерс не получили гонораров. Джонатан переписывался с Блейком по этому поводу, и последний отправил ему экземпляр своего рассказа. Тот не опубликован и по сей день, но Джонатан надеется включить его в антологию, которую он составляет.

Рассказ «Сглаз» отыскался лишь в 1949 году, когда Сомерс вытащил его из своих литературных закромов. Увы, редактор журнала «Doc Savage» вернул его с припиской о том, что журнал закрывается. Хотя Сомерс утверждает, что не суеверен, он решил, что «Сглаз» соответствует своему названию и вернул рассказ в свой архив. Однако он тоже будет включен в антологию.

Второй опубликованный рассказ Сомерса и первый, за который он получил деньги, – это рассказ из серии произведений про Ральфа фон Вау-Вау «Этюд в алых тонах». Как уже говорилось, он был опубликован в мартовском номере «Outré Tales» в 1931 году. (В своем предисловии редактор журнала «Fantasy and Science Fiction» не счел нужным упомянуть про авторское право.) Ученому-шерлоковеду очевидно, что это название – не что иное, как аллюзия на название первого произведения о Шерлоке Холмсе – «Этюд в багровых тонах».

Первые абзацы также не что иное, как парафраз первых абзацев первой истории, изложенной доктором Ватсоном, измененные в соответствии со временем и местом действия опуса Сомерса. Все рассказы про Ральфа фон Вау-Вау начинаются с пародий на первые страницы рассказов о Великом Сыщике, а затем сюжет устремляется к своему концу. «Дож, чей барк был страшней, чем его бухта», например, начинается с абзаца рассказа Ватсона «Убийство в Эбби-Грэйндж». «Кто украл Стоунхендж?», третий по порядку создания рассказ о Вау-Вау, начинается с переделанного первого абзаца рассказа «Серебряный».

Так Сомерс воздает дань уважения великому Мастеру.

Из всех его персонажей самыми популярными являются частный детектив, Ральф фон Вау-Вау и парализованный космонавт, Джон Клейтер. Те, кому не повезло познакомиться с их приключениями из первых рук, могут прочесть конспективное изложение многих из них в «Венере на половинке раковины» Килгора Траута. Это может стать своего рода острой закуской для разжигания аппетита.

Именно Траут первым указал на то, что все герои и героини Сомерса так или иначе физически ущербны. И только Ральф являет собой образец физического совершенства. Но и он ущемлен Судьбой – тем, что у него нет рук. К тому же, будучи собакой, он, чтобы попасть в определенные места или сделать определенные вещи, не может обойтись без двуногого напарника. Сэм Миностентор, великий историк научной фантастики, также отметил это в своих монументальных «Искателях будущего». Миностентор объясняет эту склонность к героям-калекам собственной физической немощью Сомерса. Из чего можно сделать вывод, что Сомерс очень чутко относится к людям с ограниченными физическими возможностями.

Однако Сомерс редко изображает своих персонажей ожесточенными и озлобленными. Благодаря героическим усилиям, они преодолевают свои физические недостатки и с юмором относятся к своему состоянию. Более того, они часто иронизируют над собой, как и их создатель – над ними. Порой это черный юмор, что да, то да, но, тем не менее, юмор.

– У меня был выбор между вечным нытьем и горьким разочарованием или самоиронией, – заявлял Сомерс. – Между желчью и смехом. Я предпочел второе лекарство. Не хочу ставить себе это в заслугу. Я лишь подчинился диктату моей природы. Или все-таки..? В конце концов, есть такая вещь, как свобода воли.

– Мои вещи часто сравнивали с рассказами моего кузена. То есть, Килгора Траута. Некоторое сходство состоит в том, что нам обоим нередко свойственен сатирический взгляд на человечество. Но Траут верит в механистическую, детерминированную Вселенную, как, например, и Воннегут. Я же верю в свободу воли. Человек сам определяет свою судьбу, не давая себе увязнуть в болоте, образно говоря.

Но когда в 1950 году в возрасте девяноста лет скончалась его бабушка, Джонатан погрузился в скорбь. Впрочем, времени на уныние было мало. Не успели покойницу кремировать, как Сомерсу сообщили, что ему придется продать огромный старый дом, в котором он прожил всю жизнь, чтобы заплатить налоги на наследство. Чтобы избежать этого, он за шесть месяцев накропал шесть рассказов и три романа. Он спас дом, но измучил себя, и, пока отдыхал после изнурительных трудов, к нему вернулось прежнее черное настроение. Но внезапно, совсем неожиданно, его жизнь озарил новый свет.

В числе его многочисленных корреспондентов была его поклонница, еще одна Саманта, Саманта Тинкраудер. Она была внучатой племянницей его матери и сестрой известного автора научной фантастики Лео Квиквега Тинкраудера.

Саманта родилась в Нью-Гошене, штат Индиана, но в то время, когда она стала поклонницей Сомерса, жила в Индианаполисе. Письма Сомерса убедили ее в том, что он нуждается в моральной поддержке. Саманта ушла с работы в больнице, где работала медсестрой, и приехала в Петерсбург, где осталась надолго. Через два месяца они поженились. С тех пор они счастливы, и единственное, что омрачает их брак, это отсутствие детей. Их интересы схожи – оба любят книги, собак и тишину размеренной деревенской жизни.

Хотя его дом – это тихая заводь, расположенная вдали от шумных русел автодорог, Джонатан Сомерс часто принимает гостей. Примерно раз в месяц поклонники или писатели заглядывают к нему на пару часов, а некоторые даже гостят день-два. Живущий в соседнем Джексонвилле Боб Такер часто бывает в его доме, помогая Сомерсу опустошить бутылку виски. Однажды он даже захватил с собой собственную бутылку! Я живу в Пеории – это примерно в двух с половиной часах езды от Петерсбурга. Я приезжаю туда, по крайней мере, дважды в год на выходные.

Другой постоянный гость – родственник Джонатана, Лео Тинкраудер. Но ни Лео, ни меня вам не застукать за питьем любимой марки Такера «Джим Бим», которая в наших глазах подходит лишь неразборчивой деревенщине. Такеру с его примитивным вкусом никогда не оценить по достоинству такие изысканные сорта, как «Уайлд тёрки» и «Уэллер Спешил Ризёрв».

Джонатан Хероуит оставался с Сомерсом в течение шести месяцев после его выписки из Бельвю. (Сомерс наделен сочувствием к психически ущербным). Эрик Линдсей, австралийский поклонник его творчества, заглянул к нему после «ТорКона» во время своего мотоциклетного пробега по Соединенным Штатам. Было и немало других. Фанатов Сомерса наверняка заинтересует его последний проект.

– Я планирую написать роман, выходящий за рамки канона Клейтера и фон Вау-Вау. Действие будет отнесено в будущее почти на триллион лет. Книга будет называться или «Час высшего видения», или «Страшный час Земли». Оба названия являются цитатами из «Антологии Спун-ривер». Второе название взято из фиктивной эпитафии, которую Эдгар Ли Мастерс написал для моего отца, бедняга!

– У вас осталось не так уж много времени для писательства, – сказал я.

На его лице появилась растерянность, но затем он улыбнулся.

– Ах, вы имеете в виду предсказание Траута о том, что я умру в 1982 году? – рассмеялся он. – Этот подлец ввел меня в свой роман, а потом не знал, как от меня избавиться. Заставил мальчишку на велосипеде наехать на меня. Что ж, такое может произойти. В этом городе полно горок да пригорков, а дети гоняют по ним как оглашенные. Я и сам так делал, пока не заболел. Но с моим нынешним самочувствием я проживу как минимум лет до восьмидесяти.

В тот вечер я уезжал от него с чувством, что он прав. Да, его белокурые волосы побелели, а борода сделалась совсем седой. Но он по-прежнему мускулист и волосат, как Хемингуэй, когда тот был здоров. Его бодрость и вкус к жизни и литературе, похоже, обеспечат ему долголетие. Его читатели вправе с нетерпением ждать новых приключений Джона Клейтера и Ральфа фон Вау-Вау, и, возможно, множества других персонажей.

Старый особняк Сомерса расположен всего в нескольких кварталах от угла Восьмой стрит и Джексон-стрит, где все еще стоит дом, в котором провел детство Мастерс. Табличка на фасаде гласит: «Дом Мастерса. Открыт с 13 до 17 часов ежедневно, кроме понедельника». Интересно, появится ли когда-нибудь подобная табличка на доме Джонатана Свифта Сомерса? Я не удивлюсь, если это произойдет. Но очень надеюсь, что это будет не скоро.