Королева и ее внучка оказались весьма говорливыми и очаровательными собеседницами. Саймон провел не один час, лежа рядом с ними – хотя и не одновременно – и переплетясь хвостами. Но, ни у той, ни у другой не было ответа на его главный вопрос.

Собственно, его не было ни у кого, с кем Саймон познакомился в столице. Наконец, он попросил дать ему возможность встретиться с Великим Мудрецом Мофейслопом. Сам Великий Хвост Шинтслуп сказал, что он не возражает. Более того, он обещал Саймону всяческое содействие, отчего тому показалось, будто Шинтслуп только рад от него избавиться. Возможно, он что-то заподозрил, но если так и было, то не выказал никакого недовольства. Саймон пока не знал, что докальцы умеют контролировать лицевые мышцы и не показывают своих истинных чувств. Иное дело – хвост. Знай, он это – он бы заметил, что хотя Шинтслуп и держит хвост вертикально, его кончик постоянно подергивается.

Саймон отправил к кораблю очередного гонца – спросить у Чворктэп, не желает ли она составить ему компанию. Гонец вернулся с клочком бумаги.

Я не могу пойти с тобой. Мне кажется, Дзу Ли обладает самосознанием, но боится в этом признаться. Она или слишком робкая, или не доверяет людям. Я сказала ей, что я тоже машина, но, похоже, она подумала, что с моей стороны это такая уловка. Желаю тебе хорошо провести время. Не делай ничего такого, чего бы не сделала я.

Любовь и поцелуи!

Саймон улыбнулся. Она наверняка сильно расстроилась, подумав, что, возможно, он считает ее машиной. Но будь ей выгодно признать, что, возможно, она машина, она бы наверняка это сделала. Это было так по-человечески, что однозначно говорило о том, что Чворктэп – человек.

Путешествие по железной дороге заняло четыре дня. В самом конце рельсы упирались в желтую кирпичную стену высотой в две сотни футов, которая тянулась, покуда хватало глаз. Вообще-то, она окружала Свободную Землю и была здешним эквивалентом Великой Китайской стены. И пусть она была не такой длинной, зато гораздо выше и толще. Ворот в ней не было, зато с внешней стороны через каждую милю имелись кирпичные лестницы. Они предназначались для часовых, которые несли караул на верху стены.

– И сколько же солдат потребовалось бы, если бы преступников сажали в тюрьмы, а не высылали в Свободную Землю? – спросил Саймон.

– Около сорока тысяч, – ответил сопровождавший его полковник Буфлюм. – Свободная Земля позволяет сэкономить налоги. Благодаря ей мы избавлены от необходимости кормить и содержать заключенных, платить надзирателям и строить новые тюрьмы.

– И сколько же солдат стерегут эти стены? – поинтересовался Саймон.

– Около трехсот тысяч, – ответил полковник.

Саймон ничего не сказал.

Он забрался на верх стены. Анубис проделал это после него, Афина тоже – сидя у него на плече. На расстоянии трех миль высилась неизбежная башня Клерун-Гоффов. Позади нее вдали маячила его цель – гора Мишодей. Между ней и Саймоном виднелись десятки гор меньшей высоты, а также протянулся густой лес.

Саймон и его питомцы сели в большую плетеную корзину, и лебедка, приводимая в движение силой пара, опустила их вниз. Выбравшись из корзины, он помахал на прощанье полковнику и отправился в путь. За спиной у него был рюкзак, в котором лежал запас еды, одеяла, нож, лук и стрелы, а также банджо. Анубис тащил на спине второй рюкзак, хотя был от этого отнюдь не в восторге.

– Отсюда, в надежде поговорить с мудрецом, уходили многие, – ранее напутствовал Саймона полковник. – Насколько мне известно, назад не вернулся никто.

– Возможно, Мофейслоп показал им, что только глупец захочет вернуться в цивилизацию.

– Может быть, – согласился полковник. – Лично я жду не дождусь, когда снова вернусь к нашим милым проказницам.

– Кстати, если вас не затруднит, передайте от меня привет вдовствующей королеве и принцессе, – попросил его Саймон.

И вот теперь он входил в Йетгульский лес, с его гигантскими деревьями, бледным, чахлым подлеском, болотами, кишащими ядовитыми змеями, полный огромных диких зверей, похожих на кошек, медведей и волков, мохнатых, похожих на слонов толстокожих гигантов, а также людей, не ведающих ни закона, ни порядка. Скулящий Анубис то и дело путался под ногами, отчего Саймон, не успев пройти и мили, несколько раз упал, споткнувшись об него. Однако он не решился в отместку пнуть пса, потому что ему самому было страшно.

Когда через шесть недель он добрел до отрогов гигантской горы Мишодей, им по-прежнему владел страх. Зато теперь он проникся к своим питомцам гораздо большей любовью, нежели в начале пути.

Еще бы! Пес и сова оказались бесценными спутниками, вовремя предупреждая Саймона о присутствии поблизости опасного зверья и людей. Учуяв чужих, Анубис – ему хватало ума не поднимать лай – лишь приглушенно рычал, что и служило Саймону сигналом тревоги. Сова часто улетала вперед и охотилась на грызунов и мелких птиц. Стоило ей заметить что-то зловещее, как она сразу возвращалась и, усевшись Саймону на плечо, громко ухала.

Вообще-то, крупные звери были опасны, лишь когда появлялись внезапно. Предупрежденные заранее, они или убегали, или замирали на месте и угрожающе взрыкивали. В этом случае Саймон обходил их стороной. Единственными по-настоящему опасными животными, в силу своей глупости, были ядовитые змеи.

Обычно его питомцы вовремя замечали их. Лишь однажды, проснувшись поздним утром, Саймон увидел рядом с собой похожую на кобру змею. Он застыл на месте, но сова смело спикировала на змею и ударила ее по голове. Саймон успел откатиться на безопасное расстояние. Решив, что ничего хорошего ей здесь не светит, «кобра» уползла прочь. Спустя пару дней сова убила небольшую змейку, которая прошмыгнула мимо спящего Анубиса и уже подползала к Саймону.

Но конечно, самым опасным существом был человек. И хотя Саймон натыкался на группы людей около десятка раз, ему удавалось спрятаться, пока те не проходили мимо. Мужчины были грязные и неопрятные, одетые в шкуры животных, волосатые, бородатые, беззубые, изможденные. Дети – обычно сопливые, с мутными слезящимися глазами.

– Отличные образчики истинного благородного дикаря, – сказал Саймону при прощании полковник. – Вообще-то, большинство тамошних обитателей никакие не преступники, сосланные за ту или иную провинность, а их потомки. Почти все преступники, которых мы спускаем туда в корзине, погибают от рук местных племен, обитающих в тамошних лесах.

– Тогда почему вы не принимаете их потомков в свое общество? – спросил Саймон. – Ведь они ни в чем не виноваты. Надеюсь, вы не считаете, что грехи отцов ложатся на их детей?

– Как тонко подмечено, – ответил полковник и, вынув блокнот, записал в него слова Саймона. – В парламенте уже поднимался вопрос о том, чтобы спасти этих несчастных. С одной стороны – это источник дешевых рабочих рук. С другой – они принесут с собой целый букет болезней. Их будет трудно контролировать и дорого обучать.

К тому же, они потомки преступников и наверняка унаследовали от своих предков мятежные идеи и соответствующий темперамент. Не хватало еще нам, чтобы ересь вновь распространились среди населения. В конце концов, мы потратили целую тысячу лет, чтобы очистить нашу расу от мятежников.

– И сколько же мятежников или преступников сейчас насчитывается среди населения, по сравнению с тем, сколько их было тысячу лет назад? – спросил Саймон. – В расчете на душу населения?

– Да столько же, – ответил полковник.

– И чем вы это объясняете после всех ваших усилий?

– Люди – противоречивые создания. Но дайте нам еще одну тысячу лет, и мы очистим наше общество от этой скверны.

Саймон больше не стал поднимать болезненную тему. Вместо этого он спросил, почему докальское общество, добившись столь внушительного технического прогресса, до сих пор пользуется луком и стрелами. Как так получилось, что докальцы не додумались до такой вещи, как порох?

– Ну, огнестрельное оружие было изобретено еще пятьсот лет назад, – ответил полковник. – Однако мы, как ты уже наверняка заметил, весьма консервативны. Считалось, что оно приведет к разного рода нежелательным инновациям в обществе. К тому же ружья и пистолеты будут слишком опасны, попади они в руки всякого сброда. Научиться палить из ружья – большого ума не надо. А вот на то, чтобы овладеть мечом, требуются годы. Огнестрельное оружие было объявлено вне закона, и лишь элита и самые надежные представители низших классов обучаются искусству владения мечом и луком.

Несмотря на нелюбовь докальцев к нововведениям, паровой двигатель быстро нашел себе применение, что привело к повальному отказу от тягловой силы лошадей. Оводы и болезни, которые те распространяли, были побеждены, с улиц исчезли горы лошадиного навоза. А вот изобретение двигателя внутреннего сгорания замалчивалось, отчего на улицах не было вони и раздражающего шума легковых автомобилей и грузовиков.

С другой стороны, резкое снижение числа погибших от переносимой оводами заразы с лихвой компенсировалось числом жертв дорожных аварий.

На что Саймон и обратил внимание полковника.

– Прогресс, как и религия, имеет своих мучеников, – ответил тот.

– То же самое можно сказать и про регресс, – заметил Саймон. – Но как вы поступаете с нарушителями правил дорожного движения? Сдается мне, если бы вы их всех ссылали сюда, в лесу просто не осталось бы свободного места.

– Нарушители дорожных правил не считаются преступниками, – ответил полковник. – Их штрафуют, и тех, у кого нет денег на штраф, сажают в тюрьму.

– А вам не кажется, – заметил Саймон, – что если ввести строгие экзамены, а также проверку физического и психологического состояния водителей, – это существенно бы снизило число жертв дорожных аварий?

– Вы шутите? – ответил полковник. – Впрочем, нет, вижу, что вопрос был задан серьезно. Введи мы такое, и право управлять транспортом получили бы менее одной десятой части населения. Господи, в таком случае вся экономика рухнула бы! И как только ваши политики вырывают у людей согласие на подобные драконовские меры?

Саймон был вынужден признать, что такие законы были приняты лишь после того, как автомобили практические вышли из употребления.

– А до того всем было наплевать? – уточнил полковник.

– Это точно, – ответил Саймон, а про себя подумал, когда же этот хвостатый осел перестанет хохотать.

Именно благодаря таким мыслям, пусть даже унизительным, Саймон сумел сохранить присутствие духа. С каждой милей Йетгульский лес становился все гуще и мрачнее. Тропинка была такой узкой, что на каждом шагу ветки деревьев и кустарников цеплялись за его одежду. Даже птицы, и те как будто не желали селиться здесь. Если до этого они на протяжении всего дня и половины ночи взбадривали Саймона своими криками, свистом, чириканьем и трелями, то теперь его окружала мертвая тишина.

Лишь изредка эту тишину нарушал птичий крик, и всякий раз, услышав его, Саймон вздрагивал, – крик, как нарочно, был резкий и пронзительный, скорее похожий на скрежет или предсмертный вопль. Однажды он сумел рассмотреть, что за пернатое создание издает его. Им оказалась черная птица, похожая на ворона, с петушиным гребнем на голове.

Но больше всего его расстроили кости. С самого начала пути он видел разбросанные по земле скелеты и черепа мужчин и женщин. Иногда они лежали прямо на тропе. Иногда серые и белые кости выглядывали из-под кустов и листьев. Саймон насчитал около тысячи скелетов, а значит, в придорожных зарослях их было как минимум в три раза больше.

Саймон пытался взбодрить себя мыслью о том, что человек, вдохновивший так много разных людей, что они, ради возможности набраться его мудрости, бросили вызов смерти, наверняка достоин того, чтобы с ним поговорить.

Но почему мудрец поселился в такой глухомани?

Впрочем, ответ был очевиден. Мудрецу нужно время для созерцания и размышлений. Если к нему или к ней день и ночь будут ломиться посетители, у него не останется времени на то, чтобы думать. Поэтому Мофейслоп построил дом в самом труднодоступном месте планеты. Это гарантировало ему уединение. Это также гарантировало то, что его вряд ли станут донимать ерундовыми вопросами.

В конце третьей недели Саймон вышел из лесной чащи. Перед ним и над ним виднелись крутые, сплошь в буграх склоны, кое-где поросшие травой и хилыми рощицами сосен, над которыми кружили стервятники. Саймон выразил надежду, что они днюют и ночуют здесь вовсе не потому, что их жертвы видны как на ладони.

Третий пик, самый высокий, суровый и неприступный, и был целью его путешествия. Подумав о том, что ему предстоит на него вскарабкаться, Саймон упал духом. Как вдруг из-за туч, плотных, темно-серых и мрачных, словно повестка о выселении из дома, показалось солнце. Саймон мгновенно взбодрился. Нечто на самом верху третьего пика отразило солнечные лучи, и те прямой линией устремились прямо ему в глаза. Окошко кельи Мофейслопа! В этом не было никаких сомнений. Казалось, будто сам мудрец гелиографом сигналит ему приглашение.

Через неделю Саймон и Анубис ползком преодолели последний склон. От недостатка пищи и кислорода сердце бухало в груди, как пряжка ремня в автоматической сушилке белья. Дыхание было сиплым и надрывным, как у старика, обихаживающего юную женушку. Даже Афина, устав летать, ехала у Саймона на спине. Ее когти больно впивались в него, словно зубы настойчивого кредитора. У него же не было сил согнать ее. С другой стороны, от ее когтей была своеобразная польза. Они напоминали Саймону, что он все еще жив и когда боль пройдет, ему вновь станет хорошо.

Над ним, занимая половину плато размером в два акра на вершине пика, высился дом мудреца. Трехэтажный, с тринадцатью гранями, многочисленными балкончиками и куполами, дом был построен из глыб черного гранита. Окна имелись лишь на верхнем этаже, зато их было много – маленьких, больших, квадратных, восьмиугольных или круглых. Посередине плоской крыши торчала высокая толстая труба, из которой валил черный дым. Саймон представил себе очаг, над которым на вертеле медленно вращается свиная туша и кипит котел с ароматной похлебкой. Мудрец, прежде чем дать ответы на его вопросы, для начала хочет сытно его накормить.

Если честно, в данный момент Саймону было наплевать на ответы. Он был готов слопать собственный желудок – и наелся бы на целую вечность. По крайней мере, до конца своих дней.

Наконец, он перелез через край плато и подполз к двери – огромной, дубовой, укрепленной крест-накрест полосами кованого железа. С трудом встав на ноги, – отчего сова свалилась с него, – он дернул за шнурок звонка. Где-то внутри гигантской прихожей звякнул колокольчик.

– Надеюсь, он дома, – сказал Саймон самому себе и хихикнул. От голода и недостатка воздуха в голову лезли всякие глупости. Куда, по его мнению, мог уйти мудрец? Вышел купить сигарет в лавке на углу? Отправился в кино? Присутствует на обеде местного отделения «Ротари-клуба»?

Томительное ожидание перед дверью дало ему время задуматься о том, как мудрец сумел отгрохать себе такую домину. Интересно, кто таскал на гору все эти тяжелые камни? И где Мофейслоп берет себе еду?

Саймон дернул за шнурок еще раз. Колокольчик звякнул снова. Спустя несколько минут в огромном ржавом замке со скрежетом повернулся ключ и гигантская задвижка, громыхнув, отъехала в сторону. Дверь медленно, со скрипом, открылась, как будто по другую сторону стоял дворецкий самого Дракулы. Если честно, Саймон слегка сдрейфил, однако успокоил себя тем, что его, насмотревшегося за свою жизнь фильмов ужасов, уже ничем не удивить. Тяжелая дверь ударилась о каменную стену, и навстречу Саймону шагнул человек. Он отнюдь не был похож на дворецкого Дракулы, что, однако, вовсе не делало встречу с ним приятнее. Он напоминал помощника доктора Франкенштейна или же Лона Чейни в фильме «Горбун Собора Парижской Богоматери». Его спина изгибалась, как въездной пандус фривея. Он согнулся пополам, как будто его только что пнули ногой в солнечное сплетение. Его волосы напоминали пену на бокале пива. Лоб был наклонным, как Пизанская башня, а надбровные дуги выдавались вперед, как будто их распирали газы. Один глаз, мутный от катаракты, был ниже другого. Нос – красный и сморщенный, как увядшая роза. Губы тонкие, как у собаки, зубы, как у лося, всю свою жизнь жевавшего табак. А его подбородок испустил дух еще в материнской утробе. Он сипел и свистел, как больной эмфиземой на съезде политической партии.

При всем при этом он производил приятное впечатление, как партнер по свиданию вслепую.

– Добро пожаловать! – произнес он, буквально лучась гостеприимством и радушием.

– Доктор Мофейслоп, я не ошибся? – спросил Саймон.

– О, нет, да благослови Бог ваше сердце, – ответил старик, – я всего лишь его секретарь и домашний слуга. Мое имя Одиомзвак.

«Не иначе, как родители ненавидели его», – подумал Саймон, проникаясь к старику сочувствием и симпатией. Он на собственной шкуре знал, что такое иметь родителей, которые на дух не переносят собственного ребенка.

– Входите, входите, – сказал Одиомзвак. – Все трое.

Он протянул руку, чтобы погладить Анубиса. Тот высунул язык и зажмурился, как будто и впрямь хотел, чтобы его погладили. Саймон решил, что его опасения были напрасны. Собаки легко угадывают, какой человек перед ними, хороший или дурной.

Взяв из подставки рядом с дверью пылающий факел, Одиомзвак повел их по длинному узкому коридору. Вскоре они пришли в огромную комнату с черными гранитными стенами и мозаичным полом. На другом конце комнаты, как и предполагал Саймон, располагался огромный очаг. Никакой свиной туши на вертеле там не оказалось, а вот котел с дымящимся супом был. Рядом стоял высокий худой человек, носатый, с высоким лбом, и грел у огня руки и хвост. На нем были меховые домашние тапки, штаны из медвежьей шкуры и длинная, ниспадающая складками мантия, которую украшали изображения циркулей, компасов, подзорных труб, микроскопов, хирургических скальпелей, пробирок и вопросительных знаков. Разумеется, последние выглядели иначе, нежели на Земле. На Докале это была картинка стрелы, готовой в любой момент вылететь из лука.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – произнес высокий мужчина и, вытянув руки и растопырив пальцы, шагнул навстречу Саймону. – Я рад тебе, как голодный – пище!

– Кстати говоря о пище, я умираю с голода, – признался Саймон.

– Ничего удивительного, – ответил Мофейслоп. – Я наблюдал в подзорную трубу за тем, как ты медленно поднимался вверх по склону. Скажу честно, в иные моменты мне казалось, что ты не дойдешь.

«Тогда какого дьявола ты не выслал мне навстречу отряд спасателей», – подумал Саймон. Впрочем, вслух он этого не сказал. Разве можно ждать от философов, чтобы они вели себя как обычные люди?

Саймон сел на скамью за длинный и узкий сосновый стол. Одиомзвак засуетился, готовя для гостей трапезу. Он даже поставил на пол две миски для питомцев Саймона. Пища был простая и состояла из ломтей свежеиспеченного хлеба, козьего – судя по ядреному запаху – сыра и супа. В суп, похоже, были добавлены какие-то травы и бобы, а также плавали куски мяса. Последнее на вкус напоминало свинину с табачным душком.

Саймон ел до тех пор, пока его брюхо не запросило пощады. Одиомзвак принес бутылку луковой водки, хотя, если честно, Саймон не слишком жаловал этот напиток. Однако он пригубил его из вежливости, после чего по просьбе любопытного мудреца исполнил несколько песен на банджо. При звуках сего инструмента Анубис и Афина поспешили удалиться в дальний конец комнаты, а вот Мофейслопу и Одиомзваку музыка, похоже, доставила удовольствие.

– Мне особенно понравилась последняя вещь, – сказал Мофейслоп. – Но меня заинтересовал в первую очередь текст. Ты не мог бы перевести его для меня?

– Я только что собирался это сделать, – ответил Саймон. – Его написал древний поэт по имени Бруга, мой любимый автор. К сожалению, – хотя, кто знает, может, оно даже к счастью, – у вас на Докле нет телевидения. Поэтому я должен объяснить, что это такое, и что такое ток-шоу и рекламные паузы. А также про трех гостей, участников шоу, кто они и откуда.

Один швейцарский аристократ, барон Виктор Франкенштейн, сделал из кусков плоти, которые он откопал на кладбище, человека. Никто не знает, каким образом ему удалось вдохнуть в этого лоскутного монстра жизнь, хотя в фильме показывали, что он сделал это с помощью удара молнии. Монстр сбежал и, съехав с катушек, убил нескольких человек. Барон попытался выследить его и в какой-то момент гнался за ним по арктическим льдам, хотя в фильме не было никаких саней и собачьей упряжки.

Лазарь – это молодой человек, умерший давным-давно в стране, которая называлась тогда Палестиной. Некий человек по имени Иисус Христос воскресил его, вернув к жизни. Позднее Иисус был убит, однако воскресил самого себя. Но перед тем, как ему быть убитым, судивший его Понтий Пилат спросил у него: «Что есть Истина?». Иисус ничего не ответил, то ли потому, что не знал ответа, то ли потому, что Пилат не стал дожидаться и ушел. После этого Иисуса возвели в ранг божества, и самая важная религия на Земле получила его имя. По идее, ему полагалось знать, бессмертен человек или нет. По крайней мере, поэт Бруга исходит из того, что он это знал.

– И когда ты мне это пел, ты пытался что-то до меня донести, я верно понял? – спросил мудрец. – Ты надеялся, что то, что я скажу тебе, не будет нести на себе печать коммерциализма и банальности?

– Верно.

– Тогда ты пришел туда, куда нужно. Мне единственному на всем Докале, а может, и во всей вселенной, известна Истина. После того, как ты ее познаешь, твой квест завершится.

– Я весь внимание, – произнес Саймон, откладывая банджо.

– О, в тебе есть и многое другое, – ответил мудрец. Они с Одиомзваком переглянулись и внезапно расхохотались. Саймон покраснел, но промолчал. Как известно, мудрецам свойственно смеяться над тем, чего не видит глаз обыкновенных людей.

– Впрочем, не сегодня, – сказал Мофейслоп. – Ты слишком устал и слишком тощ, чтобы познать Истину. Перед тем, как услышать, что я тебе скажу, ты должен отдохнуть, набраться сил и нарастить мяса на костях. Будь несколько дней моим гостем, держи в узде свое нетерпение, и я отвечу тебе на вопрос, на который у твоего Иисуса не нашлось ответа.

– Так и быть, хорошо – ответил Саймон и отправился спать. Впрочем, ничего хорошего не было. Хотя он и валился с ног от усталости, но долго не мог уснуть. Мудрец сказал, что перед тем, как узнать истину, он должен набраться сил. Из чего следовало, что Истина – испытание не для слабаков. Что тотчас заставило его насторожиться. Какова бы она ни была, это вряд ли что-то приятное.

Наконец, напомнив себе, что, чем бы она ни была, он сам просил о ней, Саймон задремал. Увы, остаток ночи обернулся сплошным кошмаром. Вновь лица родителей подбирались все ближе и ближе к нему, а сзади на них напирали толпы народа – умоляя, угрожая, рыдая, хохоча, злобно оскаливаясь, улыбаясь. В самом последнем сне к нему обратился сам старый римлянин, Понтий Пилат.

– Послушай, приятель, – сказал он. – Этот вопрос задавать опасно. Вспомни, что случилось с последним, кто его задал. Я имею в виду себя. Я запятнал себя позором.

– Меня всегда расстраивало, что вопрос не был риторическим, – заметил Саймон. – Почему же тогда он на него не ответил?

– Потому что у него не было ответа, вот почему, – ответил Пилат. – Только дурак станет утверждать, что он бог. До того момента я хотел сказать евреям, чтобы они угомонились и отпустили его. Но как только он это заявил, я понял: в моей власти оказался самый опасный тип во всей Римской империи. Вот почему я позволил его распять. Впрочем, с тех пор у меня была масса свободного времени, чтобы обдумать, что тогда произошло, и теперь мне понятно, что я совершил непростительную ошибку. Нет более надежного способа распространить религию, нежели создав мучеников. Люди начали думать, что если человек был готов умереть за свою веру, значит, у него было нечто такое, за что не жаль расстаться с жизнью. И им тоже захотелось это получить. Не говоря уже о том, что мученичество всегда обеспечит вам имя в учебниках истории.

– Вы страшный циник, – сказал Саймон.

– Я был политиком, – ответил Пилат. – Мальчик на побегушках разбирается в людях лучше, чем любой психолог с его десятком научных степеней и неограниченными фондами научных исследований.

С этими словами Пилат растворился в воздухе, и лишь его улыбка, словно улыбка Чеширского кота, еще минуту висела перед Саймоном.