Не нужно ль помела тебе хоть для подмоги?

Козла бы взял я подюжей.

А этак колесить немало нам дороги.

Покуда мне еще так бодро служат ноги,

Довольно палки мне моей.

Что пользы путь отыскивать прямой!

В извилинах долин тихонько подвигаться,

И на утес потом взбираться,

Откуда этот ключ свергается струей.

Вот чем отраден путь такой!

Весна уж просится повеять от березы,

Да и сосна душку пустила своего.

А вешние на нас не действуют ли грезы?

Не чую право ничего!

Я полон скуки небывалой;

Мороз да снег мой оживили б дух.

Как грустно, восходя, краснеет запоздалый

Луны недовершенный круг,

И плохо светит; как незрячий,

На дерево, скалу тут всякий набежит!

Дай подзову огонь блудящий![91]

Я вижу там один так весело горит.

Эй, милый друг!

Послушай-ка, любезный!

Чем тратить пламень бесполезный,

Уж будь так добр и вверх нам посвети!

Я постараюсь, вам в угоду,

Сдержать свою летучую природу;

По сторонам мы мечемся в пути.

Эге! Идешь людской стезею!

Держи же прямо, черт с тобою!

Не то задую в миг один.

Я чувствую, что здесь вы господин.

Охотно вам готов служить.

Но на горе теперь содом тут настоящий,

И если должен вас водить огонь блудящий,

Нельзя взыскательному быть.

В область снов и волхованья

Мы, как кажется, вступили.

Приложи светить старанье!

Чтобы мы скорей забыли,

Как пустынно здесь и дико!

За деревьями смотри-ка,

Как деревья пробегают,

Как там скалы приседают

И утесы, что над нами

Дуют и сопят носами!

По каменьям меж кустами

Ручеек и чист, и тесен.

Шум ли это? Звуки ль песен?

Или стон любви печальной,

Молодой, первоначальной?

Что мы любим, что нам мило!

Только эха голос дальний

Как предание чудесен.

Угу! — гаркнули спросонка;

Сыч, сова, сизоворонка.

Или в сон вас не клонило?

Саламандры знать в опушке?

Тонконожки, толстобрюшки!

Словно змеи там коренья

Из-под камней, над песками,

Завязалися узлами,

Нам на страх и на смятенье;

Нити выпустив упрямо,

Как полипы, лезут прямо

На прохожих. И стадами

Между травами и мхами

Мыши пестрые шныряют!

Светляки ж, вокруг летая,

Словно туча огневая,

Хуже с толку нас сбивают.

Но скажи, с тобою вместе

Мы идем или на месте?

Все вертится ходуном,

А скалы, деревья тоже,

Искривившись, корчат рожи

Пред блудящим огоньком.

Ухватись за плащ мой длинный!

На скале мы серединной,

Здесь увидишь, изумлен,

Как в горе блестит мамон[92].

Как странно в глубине мерцает

Какой-то отблеск заревой!

И даже словно проникает

И в сумрак бездны он самой.

Там точно пар блестит сторонкой,

Здесь пыл так ярок и могуч,

Там потянулся нитью тонкой,

А тут сверкает словно ключ.

Вот здесь по жилам он прелестным

Спешит в долину низойти,

А здесь за поворотом тесным

Разъединился на пути.

Как искры россыпь золотая

Песком разбросанным блестит.

Но посмотри, скала сплошная

Во весь свой рост огнем горит.

Не правда ль, как мамон отлично

Дворец свой в праздник осветил?

Ты счастлив, что при этом был;

Хоть гости шумны неприлично.

Как этот вихрь и кружит все, и рвет!

Как он жестоко бьет меня по шее!

За старую скалу держись смелее;

Иначе он тебя в те пропасти столкнет.

Туман кругом разлит.

Послушай, как в лесах трещит!

Взлетают испуганно совы.

В осколки дробятся основы

Зеленых и вечных дворцов.

Ты слышишь ломанье суков,

Стволов непреклонных стенанье,

Кореньев и треск, и зеванье!

Все в общем погроме теснятся,

И дружка на дружку валятся,

И вдоль заваленных ущелий,

Взвывая, несутся метели.

Слышишь ли ты говор дикий?

И вдали и близко крики?

Уж по всем ущельям гор

Заревел волшебный хор!

На Брокен ведьмам всем поход;

Хоть жнивье желто, зелен всход.

Туда толпа поспеть спешит,

Где Уриан[93] вверху сидит.

По пням по каменьям гони, пошел!

Колдунья п‹…›т, воняет козел!

А старая Баубо[94] осталась одна;

Верхом на поросной свинье она.

Честь честью, кому подобает почет!

Ты тетушка Баубо, ступай наперед!

Свинья поздоровей, да тетка верхом,

Все ведьмы за нею гурьбою пойдем.

Откуда ты?

На Ильзенштейн[95] летела!

Сове в гнездо там посмотрела.

Как глянет пара глаз!

Эх, чтоб те провалиться!

Куда верхом так торопиться!

На раны глянь! Сдуру

Ссадила всю шкуру.

Дорога долга и для всех широка;

Какой вас тут леший толкает в бока?

Нам вилы — колоть, а метла, чтобы драть,

Задохся ребенок и лопнула мать.

Наш как улитка медлен ход;

А бабы все ушли вперед.

Где только царство злого ждет,

Там бабы за версту вперед.

Решает спор одна черта:

Нам, женщинам, нужна верста,

Но как ни спешно мы идем,

Мужчина, глядь, догнал прыжком.

Сюда! Там с горных вы озер!

Мы рады б к вам на выси гор!

Мы моем, чисты, как вода;

Зато бесплодны навсегда.

Звезда скатилась, ветер спит;

Уж месяц спрятаться спешит;

И искрами волшебный хор

Горит, летя как метеор.

Стой! Стой!

Кто там кричит из-под скалы крутой?

Возьмите меня! Возьмите меня!

Карабкаюсь триста я лет,

А все до вершины подняться

Нет мочи; а горько остаться.

Везет метла, везет и кол,

Везет ухват, везет козел;

Кто нынче уж не полетел,

Тому уж положен предел.

Топчусь, уж ноги отекли;

А вишь, другие как ушли!

И дома ладу не найду,

Да и сюда не попаду.

У ведьм для бодрости настой,

На парус взял лоскут любой,

Корыто лодка тоже, чай;

Кто нынче не летит — прощай!

Как мы вершину облетим,

Спускайтесь вы к степям самим,

Чтоб весь уступ, как глаз глядит,

Был всюду ведьмами покрыт!

Толкутся, суются, трещат!

Болтают, жмутся и шипят!

И блеск, и дым, и вонь, и чад!

А ведьмам любо — сущий ад!

Ты за меня держись! Не то нас разлучат.

Ты где?

Я здесь!

Уж вон куда оттерли?

Нет, с ними толковать начну с ножом на горле.

Прочь! Видишь, сам идет.

Прочь, сволочь, чернь, пусти!

Дай руку, доктор, тут чтоб разом нам пройти,

Пока толпа сильнее не нагрянет;

Тут даже мне так тошно станет.

Вон что-то светится особенным огнем;

Вон в те кусты меня все тянет.

Скорей! Скорей! Туда юркнем.

Противоречья дух! Какое поведенье!

Иду с тобой, хоть не пойму путем.

В Вальпургиеву ночь на Брокен мы идем,

Чтоб там искать уединенья.

Смотри, что за огни цветные!

Веселый клуб! Гляди какие!

И в малом будешь не один.

Добраться лучше до вершин!

Там у огней в дыму толпа видна.

Где восседает зло, там ей и сладко;

Там выйдет не одна разгадка.

Загадка тоже не одна.

Оставь ты свет большой кружиться;

Мы станем в малом веселиться

Давно уж это не секрет,

Что малые мирки большой вмещают свет.

Вот молодая ведьма — вся нага,

А вон старушка как хитро прикрылась.

Любезен будь, хоть мне-то сделай милость;

Труд невелик, забава дорога.

Ну, инструменты грянули! Досада!

Проклятый хрип! А все привыкнуть надо!

Пойдем! Пойдем! Я буду впереди;

Необходимо мне тебя ввести,

Чтоб было и тебе вольготней.

Что скажешь, друг? Не маленький простор —

Во все концы едва хватает взор!

Огней пылает больше сотни;

Танцуют, врут, варят, смеются, пьют.

Скажи, где лучший есть приют?

А ты себя, чтоб выйти на простор-то,

За колдуна им выдашь иль за черта?

Меня всегда инкогнито прельщает;

Но в праздник всяк свой орден надевает.

Подвязки орденской хоть мне недостает[96];

Но лошадиной тут ноге большой почет.

Улитку видишь ли? Вон к нам она плетется;

Хоть только ощупью век свой,

А что-то ей во мне сдается.

Здесь, хоть бы я хотел, не скроюсь, милый мой!

Пойдем к огням, ко всем собратам,

Ты как жених, я буду сватом.

Вы, старички, куда вы тут забились?

Я б стал хвалить, когда б вы веселились,

Пустясь в развал, где молодежь, огни.

И дома все сидели вы одни!

У наций уж такая мода!

Заслугой их не проберешь;

У женщин, как и у народа,

На первом месте молодежь.

А мне любезна старина.

Куда теперь заколесили?

Как мы всем правили, так были

И золотые времена.

Случалося и нам сбиваться кое в чем,

А все назвать нельзя нас дураками;

Теперь же все пошло вверх дном,

И именно, когда все было под руками.

Ну, кто теперь прочтет, что подельней,

Признайтесь-ко нелицемерно!

А что касается до молодых людей,

Так нос задрали непомерно.[98]

Созрел народ до гибели своей,

На Брокене томлюсь напрасной я отсрочкой;

Как жизнь-то потекла моя, что день мутный,

И мир уж стал пустою бочкой.

Вы, господа, куда пошли!

Вы случая не упустите!

Мои товары разглядите;

Тут что угодно бы нашли.

Недаром выхваляю лавку,

Какой не встретить на земле,

Нет вещи, чтоб она вдобавку

В каком не побывала зле.

Что ни кинжал, то кровь по нем струилась,

Здесь кубка нет, которому б вливать

Горячий яд в тела не приходилось.

Что ни убор, — то женщин соблазнять

Привык, что меч, — измене послуживший,

Хоть в спину, например, противника сразивший.[99]

Ты, тетка, плохо, знать, следишь за временами!

Что было, — минуло давно!

Торгуй-ко лучше новостями!

Нам нужно новое одно.

Хоть самому б не затеряться!

Вот это ярмарка, признаться!

Все больше кверху напирают.

Ты норовишь толкать, а самого толкают.

А это кто?

Лилит. Сама она.

Кто?

Первая Адамова жена.[100]

Ты берегись волос ее прекрасных,

Единственный убор ее, заметь.

Кого из юношей поймает в эту сеть,

Не скоро вырвется тот из объятий страстных.

Вон две сидят, старуха с молодой;

Уж верно пляс задали неплохой!

Сегодня все идет кругом.

Вот новый танец! Что ж, пойдем! И мы возьмем.

Прекрасный сон приснился мне,

Я видел яблоню во сне,

Два чудных яблока на ней,

За ними я полез скорей.

До яблок падки вы всегда

Еще из рая, господа.

Я в восхищении большом,

Что есть они в саду моем.

Томился я тяжелым сном;

Я видел дерево с дуплом,

И хоть п‹…› на нем была,

Охота все меня брала.

Прошу принять привет большой,

Мой рыцарь с конскою ногой!

Держи исправно х‹…› ты свой,

Коль не запуган ты п‹…›.

Проклятый вы народ! И непослушный страх.

Иль не доказано давно, что, в самом деле,

Дух никогда не крепок на ногах?

А вы еще плясать, как люди захотели!

Зачем пришел он к нам на бал?

Эх! Он нигде не отставал.

Другой танцует, — он обсудит.

И если каждый шаг им оценен не будет,

То шаг как будто не пройден.

Движением вперед он злей всего взбешен.

Вот если бы при нем все лишь кружиться,

Как в старой мельнице своей он то завел,

Пожалуй, слово бы он доброе нашел;

Особенно, как тут ему же поклониться.

А вы еще все тут! Наладили одно!

Исчезните! Ведь все давно просвещено!

Вот чертов-то народ не слушается правил;

Мы так умны, а тут кто эту дрянь оставил?

Все предрассудки я повымел за порог!

А все нечисто тут. Ну, кто б поверить мог!

Ну что он нам надоедает?

Вам, духи, говорю я здесь прямым лицом:

Духовный деспотизм противен мне во всем;

Мой дух его не допускает.

Сегодня здесь моих не слушают советов;

Но путешествие отбуду молодцом,

В надежде, что хотя перед концом

Сумею покорить чертей я и поэтов.

Пожалуй, в лужу он усесться соберется,

Так облегчает он обычно тяжкий труд.

И если пьявок там побольше присосется,

Уймется дух его, и духи пропадут.

Зачем прекрасную девицу ты оставил?

Она уж пела все нежней.

Ах! Вместе с пением у ней

Шмыгнул из уст мышонок красный.[102]

Вот выдумал! Какая ж тут беда;

Была ведь мышь-то не седа.

Есть, чем тревожить говор страстный!

Потом я видел…

Что?

Ты сам вон погляди!

Прекрасное дитя, вдали от всех одна,

Такая бледная, не движется почти,

Плывет, как будто ног не двигает она.

Скажу по совести своей,

Есть с милой Гретхен сходство в ней.

Оставь ее! Она грозит бедой.

То лик волшебный, идол неживой.

С ней встретиться — напасть себе готовь;

От глаз застывших застывает кровь,

Взглянул — и тотчас камнем стал.

Ты о Медузе-то слыхал?[103]

Ну, право, мертвецы одни глядят так вяло,

Когда им глаз никто из близких не смыкал.

Вот грудь, которую мне Гретхен отверзала;

Вот тело нежное, каким я обладал.

В том все и волшебство, иль в ум тебе нейдет!

Что каждый милую свою в ней узнает.

О, что за счастье! За терзанье!

Я глаз свести не в состоянье.

Как изумительно пристал

Шнурочек красный к тонкой шее,

Спины ножа не шире, не виднее!

Так точно! Сам я увидал.

Ей голову носить под мышкою удобно;

Ей отрубил ее Персей богоподобный[104], —

Страсть у тебя к мечтанию во всем!

Вот на пригорок дай взойдем!

Театр! Коль то не наважденье!

А что дают?

Сейчас опять начнем.

Вещь новая! Седьмое представленье.

Семь пьес всегда играют тут.[105]

То дилетанта сочиненье,

И дилетанты все дают.

Простите, господа, что вас я оставляю;

Как дилетант поднять я занавес спешу.

Я рад, что я тебя на Блоксберге встречаю,

Да где ж и быть тебе? Покорнейше спрошу.