Среди скал цветут низкорослые карликовые растения. Я лежу и смотрю в вечернее небо, что несколько часов кряду неспешно затягивается маленькими, тихими, взъерошенными облачками. Там, в вышине, должно быть, гуляют ветра, которых здесь совсем не ощущаешь. Они и плетут облачные нити, точно пряжу.

Так же, как протекают в известной ритмичности процессы испарения и очередного выпадения воды на землю в виде дождя, так же, как времена года или прилив и отлив случаются в определенное время и с определенной последовательностью, так и перемены у нас внутри происходят согласно неким законам и ритмам. Некто профессор Флис высчитал последовательности чисел, чтобы описать цикл жизненных событий и их повторов. Походит на каббалу, однако, наверно, и каббала – это наука. А то, что немецкие профессора над нею смеются, еще и как говорит в ее пользу.

Темная волна в моей жизни, которой я страшусь, является тоже с определенной закономерностью. Дат и чисел я не знаю, я никогда не вел дневник непрерывно. Не знаю и не хочу знать, связано ли это с числами 23 и 27 или с какими-то другими. Знаю одно: время от времени в моей душе вздымается, без внешних причин, темная волна. На мир ложится тень, будто тень облака. Радость звучит фальшиво, музыка пошло. Царит хандра, смерть милее жизни. Меланхолия, что наваливается время от времени, будто приступ, не знаю, с какой периодичностью, медленно затягивает мое небо тучами. Все начинается с тревоги в сердце, с предчувствия страха, возможно, со снов по ночам. Люди, здания, краски, звуки, которые вообще-то мне нравились, вдруг кажутся сомнительными, фальшивыми. От музыки болит голова. Все письма причиняют боль и таят в себе завуалированные шпильки. Случись в такую минуту быть втянутым в беседу, она превращается в пытку и неизбежно приводит к сценам. Из-за таких-то минут и не стоит иметь при себе огнестрельное оружие, ведь именно в эти мгновения им больше всего хочешь воспользоваться. Гнев, печаль и упрек выплескиваются на все вокруг, на людей, на животных, на погоду, на Бога, на бумагу книги, которую читаешь, и на материю одежды, что на тебе надета. Но гнев, нетерпение, упрек и ненависть относятся не к окружающим предметам, они отовсюду возвращаются к тебе самому. Я – тот человек, что заслужил ненависть. Это я несу в мир разлад и уродство.

Я отдыхаю нынче от такого вот дня. Я знаю, что теперь могу ожидать пору затишья. Я знаю, как прекрасен мир, и что в эти часы он для меня бесконечно прекраснее, чем для всякого другого, что краски звучат слаще, воздух струится счастливее, свет парит нежнее. Я знаю и то, что за все это обязан платить днями, в которые жизнь нестерпима. Есть хорошие средства против хандры: пение, благочестие, распитие вина, музицирование, сочинение стихов, странствование. Этими средствами я и живу, как отшельник живет молитвой. Порой мне кажется, что одна чаша моих весов перевешивает, что хорошие часы случаются слишком редко и что недостаточно они хороши, чтобы тягаться с мрачными. А иной раз, наоборот, я полагаю, будто я преуспел, будто хороших часов стало больше, а скверных убавилось. Чего я отроду не желал, даже в недобрые часы, так это среднего состояния между хорошим и плохим, этакой половинчатой середины. Нет, лучше уж еще один крутой поворот и его преодоление, лучше уж более тягостное страдание, но зато и более лучистые минуты счастья!

Мало-помалу неудовольствие уходит, жизнь снова прекрасна, снова чудесно небо, а странствие исполнено смысла. В подобные дни возвращения меня охватывает чувство, похожее на выздоровление: усталость, хоть и сама боль прошла, покорность, лишенная горечи, благодарность без самоунижения. Мало-помалу кривая жизни вновь устремляется вверх. Ты снова поешь куплет из песни. Снова срываешь цветок. Снова беседуешь с прогулочной тростью. Ты все еще жив. Снова уцелел. И уцелеешь еще раз, а, может, еще многократно.

Было бы невозможно точно сказать, отражается ли это облачное, спокойно перемещающееся, многоструйное небо в моей душе, или же наоборот, читаю ли я по этому небу лишь отражение того, что происходит у меня внутри. Порой все это бывает так в высшей степени неопределенно! Бывают дни, когда я готов поклясться, что никто другой на земле не может наблюдать определенные переживания облаков и воздуха, определенное звучание красок, определенные ароматы и скачки́ влажности настолько чутко, точно и преданно, как я со своей старой, нервной восприимчивостью поэта и странника. А потом снова, как сегодня, я вдруг начинаю сомневаться, видел ли, слышал ли, учуял ли вообще хоть что-нибудь, или же все, что я ощущаю, всего лишь выплеснутая наружу картина моей внутренней жизни.